Согреться в русские морозы

      Тронный зал Кощеева царства был выдержан в суровой готической манере, но готика эта была северной, промороженной до самых костей.       Стрельчатые своды уходили в темноту, колонны напоминали стволы вековых сосен, а огромные окна были забраны не витражами, а зачарованным льдом, что преломлял свет на тысячи холодных бликов. По стенам, по нервюрам, по переплётам окон стелился вечный иней — застывшая магия самого царства. Чёрный базальтовый пол отражал свечи и тени, а в нишах между колоннами замерли изваяния хранителей: волки с горящими глазами, медведи на дыбах, птицы с расправленными крыльями.       В центре, на трёх ледяных ступенях, возвышался трон из чёрного хрусталя — острый, неудобный, холодный. Он не приглашал отдохнуть. Он напоминал, кто здесь власть. А за ним, на стене, морозом было высечено родовое древо, и на самой вершине, рядом с именем Кощея, серебром горело: Мария Кощеевна, Наследница Кощеева царства, княжна Морозовская.       Двери Тронного зала распахнулись, и порог переступили послы. Трое. И каждый из них был воплощением своей земли, своей власти, своей несокрушимой уверенности в том, что именно его предлог — самый важный, самый веский, самый достойный аудиенции у самого Кощея.       Три мира сошлись под сводами ледяного зала. Запад, Восток и Север. И каждого из них Марии предстояло не просто выслушать — каждого предстояло понять, приручить и отправить восвояси с тем, с чем они явились. Или с тем, что она сама сочтёт нужным им дать.       Лорд Эдмунд Веллингтон — Посол Западного Королевства — вошёл в Тронный зал так, словно сам камень под его ногами был недостоин прикосновения подошв его вычищенных до зеркального блеска туфель. Высокий, сухощавый, с идеальной осанкой человека, который всю жизнь носил корсет не на теле, а в душе. Волосы — безупречно уложенные, седые на висках и тёмные надо лбом — казались напудренными, хотя время пудры минуло столетия назад.       Камзол тёмно-синего бархата был расшит золотым шитьём столь искусно, что при каждом движении по ткани пробегали блики, похожие на письмена на древнем свитке. Пальцы, унизанные перстнями с фамильными гербами (он сменил бы их, если бы знал, что в Кощеевом царстве не принято оценивать древность рода по количеству камней), то и дело поправляли идеально накрахмаленные манжеты.       Он смотрел на мир с лёгким прищуром, будто через увеличительное стекло, и всё вокруг казалось ему недостаточно… правильным. Недостаточно выверенным. Недостаточно достойным.       Когда он говорил, фразы его вились кружевами — витиеватые, многоэтажные, с обязательными отсылками к «незыблемым устоям», «тысячелетним традициям» и «высокому доверию сторон». Смысл этих речей таял быстрее первого снега, но звучали они внушительно. Лорд Веллингтон свято верил: если говорить достаточно долго и красиво, правда станет неважна.       Его главная тайна, которую он прятал за семью печатями высокомерия, была проста и человечна: он боялся. Боялся всего, что нарушало привычный порядок, боялся неожиданностей, боялся, что его тщательно выстроенный мир рухнет от одного неверного слова. Поэтому он так цеплялся за протокол — за эти спасительные рельсы, по которым можно было ехать, не сворачивая, и никогда не заблудиться.       Госпожа Линь Сюин — Посол Восточной Империи — появилась в зале беззвучно, как рассвет. Никто не слышал её шагов — просто в какой-то момент она уже была здесь, сидела в кресле с идеально прямой спиной, и время словно замедлилось вокруг неё.       Её лицо было гладким, как нефритовая пластина, и столь же непроницаемым. Чёрные как смоль волосы уложены в сложнейшую конструкцию, которую удерживали нефритовые шпильки с крошечными колокольчиками — но колокольчики молчали. Она умела двигаться так, что даже ветер не решался потревожить её одежды.       Она носила ханьфу — многослойное, струящееся, цвета утреннего тумана. Каждый слой ткани был подобран с таким совершенством, что казался продолжением воздуха. Широкие рукава скрывали кисти рук, но те, кто умел смотреть, замечали: пальцы её никогда не лежали праздно. Они перебирали нефритовые чётки, и каждое прикосновение бусины к бусине было исполнено смысла, недоступного непосвящённым.       Госпожа Линь улыбалась всегда. Даже когда угрожала. Даже когда другие послы начинали нервничать. Эта улыбка не сходила с её губ, но глаза — тёмные, глубокие, как колодцы, — оставались спокойными и чуть насмешливыми. Она смотрела на собеседника и видела его насквозь: все страхи, все тайны, все слабости.       Она говорила тихо. Так тихо, что приходилось напрягать слух. И в этом был её главный козырь — заставляя других прислушиваться, она заставляла их раскрываться. Её слова текли плавно, как река, огибая острые углы, и никогда нельзя было понять, где заканчивается намёк и начинается угроза.       Госпожа Линь не пила ничего, кроме зелёного чая, который возила с собой в шкатулке из сандалового дерева. Она заваривала его сама — медленно, церемониально, превращая каждый глоток в священнодействие. За этим чаепитием оппоненты теряли бдительность, начинали говорить лишнее, а она слушала — и улыбалась.       Она считала, что терпение — главное оружие дипломата. Что любой конфликт можно решить, если ждать достаточно долго и правильно расставить слова. Что время работает на того, кто умеет ждать.       Ярл Сигурд Кровавый Молот — Посол Северных Кланов. Он не вошёл — он ввалился. Словно медведь, который по ошибке забрёл в Тронный зал и теперь недоумевал, куда подевался лес. Огромный, грузный, с плечами, которые, казалось, раздвигали стены, когда он проходил в дверной проём.       Одет он был в меха и грубую кожу — несмотря на протокол, на традиции, на неодобрительные взгляды лорда Веллингтона. Поверх кольчуги, которую он, кажется, не снимал даже во сне, был накинут волчий плащ. Морда волка, венчавшая капюшон, скалилась на присутствующих, и это выглядело символично.       Рыжая борода Сигурда была заплетена в две косы, перевитые кожаными ремешками. В одной из них запуталось перышко — то ли куропатки, то ли ворона, но сам ярл этого не замечал. Ладонь его, величиной с хорошую тарелку, сжимала рог с напитком такой крепости, что обычный человек свалился бы с ног от одного запаха.       Сигурд Кровавый Молот получил своё имя не за красивые глаза. Поговаривали, что в молодости он пережил столько битв, что сбился со счёта, и враги его кланов до сих пор рассказывали детям сказки о северном берсерке, который не чувствовал боли и не знал пощады.       Но за столом переговоров он впадал в тоску смертную. Все эти «многоуважаемые стороны» и «принимая во внимание» действовали на него хуже снотворного зелья. Он зевал, не прикрывая рта, пил, не дожидаясь тостов, и откровенно косился на люстры — прикидывал, выдержат ли, если что.       — Дипломатия — это бабские разговоры, — говорил он, не стесняясь присутствия дам. — Если у людей есть дело, они или договариваются по-мужски, или рубятся.       При этом хитрости ему было не занимать. За века выживания в суровых северных условиях ярл Сигурд научился одному простому правилу: если притворяться медведем достаточно долго, враги перестанут замечать, что ты на самом деле лиса. Он умел ждать, умел слушать, умел делать правильные выводы. Просто предпочитал, чтобы никто об этом не догадывался.       Они сидели в тронном зале, такие разные, что казались существами из разных миров. Лорд Веллингтон — воплощение порядка и традиций. Госпожа Линь — сама загадка, обёрнутая в шёлк. Ярл Сигурд — глыба плоти и стали, пахнущая дымом и вяленой рыбой.       Кощей смотрел на них с трона и думал: «И как я терпел их три недели?»       А Мария смотрела на них из-за портьеры и видела другое. Она видела уставшего старика, который боится, что его мир рухнет. Видела женщину, которая устала быть мудрой за всех. И воина, который мечтает не о битвах, а о простом человеческом тепле.       И она знала, как найти ключ к каждому.       Веллингтон только открыл рот, чтобы затянуть очередную витиеватую речь о «незыблемости договоров эпохи Трёх Королей», как тяжёлые двери тронного зала распахнулись.       Мария ступила на полированный камень, и на долю секунды всем показалось, что само время замедлило бег.       На ней был традиционный русский наряд, но такой, каких послы не видели никогда. Платье-сарафан из тяжелой парчи, цветом напоминающей предрассветное небо — глубокий синий с серебряным шитьём, переходил в шлейф, расшитый крошечными ледяными кристаллами, которые позвякивали при каждом шаге, словно тысячи далёких колокольчиков. Рукава длинной рубахи были такими широкими и длинными, что почти касались пола, ниспадая прозрачной кисеей, сотканной то ли из шёлка, то ли из инея.       Поверх сарафана — короткая душегрея, расшитая жемчугом и самоцветами, мерцающими внутренним светом. Но главным был кокошник: высокая корона, стилизованная под заснеженную ветвь сосны, усыпанная бриллиантами и сапфирами, которые переливались в свете свечей, как настоящие сосульки. Из-под него выбивались непослушные шоколадные кудри — единственная деталь, выдававшая в ней ту самую "милую" Мэри Фрост.       Она шла не спеша, с королевским достоинством и лёгкой, чуть насмешливой улыбкой. В одной руке она держала нефритовый веер (подарок от матери Линь Сюин много лет назад), в другой — на всякий случай, уменьшенный, но готовый к применению посох.       И, конечно, идеальную картину нарушал Буран. Огромный белый хаски с дикими голубыми глазами вылетел в зал на пару секунд раньше хозяйки, обежал вокруг трона, обнюхал послов и с громким "гав!" уселся у ног Марии, виляя хвостом так, что с подолов слетала вековая пыль.       Кощей, увидев дочь, едва заметно усмехнулся в бороду: «Ну, сейчас начнётся представление».       Мария ступила на ледяные ступени возвышения, где в полумраке высился трон отца. Короткий поклон ему — и она развернулась лицом к гостям. Реверанс вышел безупречным: ни единой ошибки, ни единой лишней складки на парче. Но в том, как медленно она его исполнила, в лёгком наклоне головы, в чуть прищуренных глазах сквозило такое откровенное снисхождение, что жест уважения оборачивался своей противоположностью. А когда она выпрямилась, голос её зазвенел под сводами зала, звонкий, насмешливый, хозяйский:       — Господа послы, прошу простить моё опоздание. Мой пёс, — она кивнула на довольно скалящегося Бурана, — решил, что свитки из сокровищницы срочно нуждаются в… ревизии. Пришлось ползала за ним бегать. Надеюсь, вы не скучали без меня?       Лорд Веллингтон чопорно поправил манжеты и брезгливо покосился на пса:       — Мадемуазель… э-э… Ваше Высочество… Подобная фамильярность с животными в присутствии…       — Лорд Веллингтон, — Мария подошла к нему вплотную, взяла за руку и заглянула в глаза с теплой улыбкой, — я знаю, Вы любите порядок. И я его люблю. Но сегодня такой редкий день! Вы только посмотрите в окно — северное сияние танцует специально для нас. Неужели Вы хотите провести этот вечер за скучными бумажками?       — Я… э-э… полагаю, что протокол… — чопорность лорда дала сбой, когда Буран положил голову ему на колено.       — Эдмунд, я знаю, что Ваша супруга обожает собак. У неё же была левретка? Как её звали?.. Изабель, кажется?       — Откуда Вы… Да, Изабель… умерла два года назад…       — Мой Буран, конечно, не левретка, — девушка потрепала пса по макушке, — но он умеет сидеть смирно, когда нужно. Правда, балбес?       Буран по легкому движению руки хозяйки сел ровно, даже хвостом перестал вилять.       — Восхитительная дрессировка… — Веллингтон невольно улыбнулся уголком губ.       — Лорд, давайте сделаем так: Вы сейчас подписываете документы, я обещаю, что ни один камень на границе не сдвинется без Вашего ведома, а в подарок Вашей супруге я пришлю щенка от лучшей охотничьей собаки нашего двора. Идёт?       Наконец, Веллингтон сдался:       — Вы… Вы невероятны, Ваше Высочество. Где перо?       Госпожа Линь Сюин наблюдала за сценой с Веллингтоном с лёгкой улыбкой, не проронив ни слова.       Мария отпустила подобревшего Веллингтона и подошла к восточному послу. Девушка села прямо на подлокотник её кресла — Линь Сюин даже бровью не повела— и сказала тихо, почти шёпотом, открывая веер:       — Госпожа Линь, я помню Ваш чай. Пятнадцать лет назад, когда я была здесь проездом, Вы прислали мне в подарок цзюньшань иньчжэнь. Серебряные иглы. Это было восхитительно. Я до сих пор храню ту коробочку.       Линь Сюин впервые за этот вечер удивилась, но виду не подала:       — Вы помните сорт?       — Я помню всё, что касается людей, которых уважаю. А Вас, госпожа Линь, я уважаю. Вы не мелочитесь, не торгуетесь за каждую пядь земли. Вы хотите стабильности. Я хочу того же.       Линь Сюин медленно кивнула:       — Ваш отец говорил, что Вы... необычная наследница. Я не верила. Теперь верю.       — Давайте без этих Ваших восточных хитростей, ладно? Я знаю семнадцать способов убить человека взглядом. Но предпочитаю чай. Ваш чай. Мир?       Линь Сюин тепло улыбнулась:       — Вы опасны, Мария. Но с Вами можно иметь дело. Мир.       Они обменялись лёгким рукопожатием, и Линь Сюин достала свиток с договором и подписала.       Ярл Сигурд всё это время громко пил, ел руками и с интересом наблюдал за представлением. Когда Мария подошла к нему, он встал во весь свой медвежий рост и громогласно заявил:       — Ну наконец-то! А то я уж думал, вы тут все в бабские разговоры ударитесь и про меня забудете!       Мария запрокинула голову и рассмеялась — звонко, заливисто, совсем не по-королевски:       — Ярл, тебя забыть невозможно. Ты занимаешь слишком много места.       Сигурд расхохотался в ответ и хлопнул ее по плечу. Девушка, не ожидавшая подобного, едва удержалась на ногах.       — Хороша девка! Не чета этим… — он кивнул в сторону Веллингтона. — Слушай, давай без этих ваших бумажек? Я тебе слово даю, мои люди за реку Смородину не сунутся. А ты мне — обещание, что на праздник зимнего солнцестояния приедешь. У нас там… ну, ты понимаешь.       — Сигурд, а ты не боишься, что я заморожу половину твоих воинов в воспитательных целях? — прищурилась Мария.       — А они того и стоят! — широко улыбнулся Сигурд. — Но если серьёзно… — он понизил голос до доверительного рокота, — мне нужен кто-то, кто сможет их удержать. Ты можешь.       Мария щёлкнула пальцами, и на столе появился кувшин с рябиновой настойкой и два стакана.       — Спорим, я перепью тебя, ярл, и ты подпишешь всё, что я скажу? — Хитро улыбнулась девушка.       Глаза Сигурда загорелись азартом.       — Ха! Девка, ты самоубийца?       — Посмотрим.       Через полчаса Сигурд, красный как рак, с трудом вывел подпись на договоре, бормоча: «Никогда... никогда больше не буду пить с русскими бабами… обман… лиходейство…».       Мария, абсолютно трезвая, подмигнула отцу и допила его настойку.       Всё это время Кощей наблюдал за этим действом с трона, и в его глазах горели нескрываемые гордость и облегчение. Когда же последняя подпись была поставлена, он поднялся и торжественно произнес:       — Господа послы, я рад, что мы пришли к согласию. Моя дочь, как вы могли убедиться, — достойная Наследница. А теперь, если желаете, прошу к столу.       По пути в столовую Веллингтон обсуждал с Марией породы собак и особенности ухода за каждой из них. Линь Суин обменялась с Наследницей рецептами чая и пообещала прислать новый сорт. Сигурда было принято решение не трогать, так как он после подписания договора моментально захрапел на том же месте, где и сидел.       Освободившись от гостей, которые, заняв отведенные им места за обеденным столом, сразу же приступили к трапезе, Мария подошла к отцу и шепотом спросила:       — Ну как, пап? Достойная смена?       Кощей усмехнулся:       — Дура ты моя любимая. Я же просил без скандалов!       — Это был не скандал, пап. Это была культурная программа. Они в восторге. — Невинно похлопала ресничками Мария.       Она оглядела зал — довольных, расслабленных, совершенно покорённых послов и добавила:       — Тогда завтра начну разбираться в сокровищнице. Надеюсь, за день управимся — не хочется задерживаться надолго.       — Жаль, конечно, это слышать. Но хорошо, воля твоя.       Кощей приобнял дочь за плечи, и они поспешили присоединиться к гостям за трапезой.

***

      Как ни стремилась Мария управиться с делами и вернуться в Хогвартс, одно неотложное дело сменялось другим. Едва она ставила подпись под одним свитком, как в кабинет влетал гонец со следующим. Казалось, сама судьба сплела паутину забот, чтобы удержать её под отцовским небом чуть дольше.       К исходу второй недели Мария начала подозревать, что за этим стоял не злой рок, а её собственный отец. Слишком уж "внезапные" задачи возникали одна за другой. Слишком уж легко они решались, стоило ей лишь появиться. И слишком явно Кощей каждый раз находил новый предлог, чтобы оставить её ещё на день.       Но она не жаловалась. Она знала своего отца. За ее шесть сотен лет жизни он так и не научился говорить «скучаю». Не умел просить, не умел показывать слабость, не умел признавать, что даже бессмертному может быть одиноко в пустом замке, когда дочь за тридевять земель.       А ей не трудно было остаться. В Хогвартсе всё шло по плану. Ученики получили задания — подробные, разложенные по дням, не оставляющие места для «а мы не поняли». И она была в них уверена. В этих рыжих хулиганах, которые за словом в карман не лезут. В Гермионе, которая прочитает всё трижды и сделает выводы. Даже в Малфое, который, кажется, начал смотреть на звёзды с неожиданным интересом.       Они справятся. А пока она может позволить себе побыть здесь. Побыть дочерью для того, кто слишком горд, чтобы признать, как сильно он этого ждал.       Два месяца. Именно столько Мария пробыла в отчем доме, хотя поначалу собиралась управиться за неделю. Но отец, как оказалось, умел быть убедительным, когда хотел, — не словами, конечно, а тем особым, почти детским способом подкидывать всё новые и новые "срочные дела", которые требовали исключительно её присутствия.       А потом она и сама перестала считать дни.       За окнами замка осень сменилась зимой: первые робкие снежинки обернулись метелями, иней затянул стёкла в причудливые кружева, а в коридорах запахло хвоей и мёдом. Приближалось Рождество — и главное событие сезона, бал-маскарад, которого в Хогвартсе ждали с не меньшим трепетом, чем экзаменов.       Мария представила Большой зал, убранный тысячами свечей и гирляндами, учеников в нелепых и изящных костюмах, Дамблдора с неизменным хитрым прищуром. Представила, как близнецы Уизли наверняка уже готовят очередную безбашенную выходку, как Гермиона делает вид, что ей всё равно, а сама, возможно, перемерила все возможные наряды. И, конечно, представила его. Северуса. С его вечной подозрительностью, с этим взглядом, который видел слишком много, и с той, как ей казалось, едва заметной растерянностью, которую он так тщательно прятал за маской ледяного спокойствия.       Писать и предупреждать она не стала.       Решение пришло само собой: она просто появится. В самый разгар праздника, когда музыка зазвучит в полную силу, когда зал закружат маски и платья, когда никто не будет ждать. Она войдёт — и пусть зал ахнет. Пусть удивляются. Пусть пытаются понять, откуда она взялась и почему не предупредила.       Сюрприз — её лучший союзник. А Рождество, как известно, время чудес. И она собиралась устроить одно из них.