Согреться в русские морозы

      — Так, пора бы собираться… — сказала сама себе Маша, все еще лежа в кровати.       Девушка ленно потянулась и кликнула Варвару.       — Что, царевна, выспалась? — со смешинками в голосе поинтересовалась подруга.       — Выспалась, — скептически ответила так называемая «царевна». — Давай завтракать и будем наводить марафет.       — Да, ты должна блистать, чтобы твой профессор в обморок рухнул, — засмеялась Варя.       — Никакой он не "мой", дорогая, — посерьезнела Мария. — И давай чтобы без обмороков. Еще не хватало, чтобы кто-то умер.       — Ну-ну. Как же… «Не мой» — пробубнила девушка и скрылась за дверью.       Утро тянулось медленно, но Мария не торопилась. Блинчики с вишнёвым вареньем — тонкие, кружевные, тающие на языке — она съела с таким удовольствием, будто последний раз пробовала их в прошлой жизни. Кофе — чёрный, крепкий, без единой капли молока — допила одним долгим глотком, чувствуя, как тепло разливается по телу.       А потом настало время колдовать над образом.       Платье, сотканное из северного сияния, ждало в гардеробной, переливаясь в полумраке глубоким синим и серебряным. Маска — её гордость, её секретное оружие — требовала последних штрихов: пара заклинаний, и кристаллы на краях заиграют нужным светом. Причёска, макияж — всё это она сделает быстро. Она умела быть быстрой, когда нужно.       — Ну что, посмотрим… — Мария скинула сарафан и шагнула к зеркалу.       Из глубины стекла на неё смотрела женщина, чей возраст давно перестал иметь значение. Высокая, стройная, с фигурой, которую шесть столетий тренировок, магии и самой жизни довели до совершенства. Лицо — молодое, свежее, с теми самыми кофейными глазами, что сводили с ума студентов, и непослушными кудрями, выбивающимися из любой, даже самой сложной причёски. На вид — двадцать пять, от силы тридцать. Если не знать правды.       — Мда… хреново, — холодно констатировала она, разворачиваясь к зеркалу спиной.       Шрамы.       Они покрывали её спину, как застывшая река — трещинами на льду. Белесые, неровные, одни тонкие, едва заметные, другие глубокие, врезавшиеся в кожу навсегда. Они тянулись от лопаток к пояснице, оплетали рёбра, захватывали часть грудной клетки и живота. Карта боли, вычерченная на её теле годами работы.       Вот этот, самый длинный, от левой лопатки до поясницы, — память о первой серьёзной ошибке. Ей тогда было чуть больше ста, она была самоуверенна и беспечна. Котел взорвался, осколки впились в спину, а зелье, попавшее в раны, сделало своё дело: шрамы остались навсегда.       Вот эти, мелкие, россыпью, — последствия экспериментов с «Эхом». Та самая формула, которую Северус сейчас пытается разгадать, стоила ей не одного взрыва и не одного ожога. Но результат того стоил.       А вот эти, самые грубые, самые тяжёлые, — от меча. Северные кланы, годы, когда она предпочла магии сталь. Тёмные маги на границах, когда заклинания кончались быстрее, чем враги. И однажды — схватка, после которой её вытаскивали с того света две недели. Отец тогда не разговаривал с ней месяц. А потом обнял и сказал: «Дура ты моя». С тех пор она старалась быть осторожнее. Получалось не всегда.       Мария провела пальцами по самому старому шраму, чувствуя подушечками неровную, чуть шершавую поверхность.       — Красавица, — усмехнулась она отражению. В голосе не было горечи. Ни капли стыда. Только спокойная, чуть насмешливая констатация факта: да, это есть. И это — её жизнь. Шестьсот лет, вычерченные на коже.       Она не собиралась их прятать. Платье было с открытой спиной, и пусть видят. Те, кто умеет смотреть, увидят не уродство — историю. Те, кто не умеет… что ж, их дело.       — Будем работать с тем, что есть, — бросила она зеркалу и потянулась за маской.       — Варька, платье давай! — крикнула Мария, заканчивая возиться с прической.       Она собрала волосы в высокую причёску, открывающую плечи и линию шеи. Несколько непослушных кудрей выбивались из-под маски, падая на виски и щёки. В причёску вплетена тонкая серебряная нить — почти незаметная, но при движении вспыхивающая холодным светом.       Макияж она сделала легкий — за маской все равно лицо будет практически не видно. Только подкрасила губы своей любимой вишневой помадой и добавила немного блесток на веки.       Варвара магией перенесла платье из гардеробной в спальню.       — Да, постаралась ты на славу в этот раз, царевна, — восхищенно произнесла подруга.       — Да ладно тебе, платье как платье, — невозмутимо ответила Мария.       — Действительно, — пробурчала Варя.       А платье действительно можно было считать произведением искусства.       Оно было соткано будто из самого северного сияния.       Глубокий, пульсирующий синий — тот самый, что бывает в полярную ночь, когда небо раскрывается над заснеженными равнинами и вспыхивает ледяным пламенем. Небесно-голубые переливы скользили по ткани, сменяясь аквамариновыми оттенками, а там, где свет падал под определённым углом, вспыхивали серебристо-белые блики — словно сама магия застыла в складках.       Это был цвет её патронуса. Ледяного феникса, что явился ученикам в коридоре, осыпая их серебряными искрами.       Платье было в стиле empero — строгое, величественное, с высокой талией, подчёркнутой широким поясом, расшитым серебряной нитью и бледно-голубыми сапфирами. Лиф, жёсткий, корсетный, идеально облегал фигуру, но не сковывал движений — зачарованная ткань дышала вместе с хозяйкой.       Юбка струилась тяжёлыми волнами, спадая до самого пола. Спереди — лёгкий разрез, открывающий носки серебристых туфель на высоком каблуке. Сзади — длинный шлейф, расшитый серебряной вышивкой, напоминающей иней на оконном стекле.       Вся ткань была пронизана тончайшей вышивкой — не золотом, не серебром, а нитью, что меняла цвет в зависимости от освещения. То она отливала голубизной северного сияния, то вспыхивала белым, как первый снег на солнце, то уходила в глубокий синий, напоминая о полуночном небе.       По подолу, по краю шлейфа, по вырезу лифа вились узоры — ледяные цветы, замысловатые вязи, похожие на древние руны и крылья райских птиц. Если приглядеться, в этих узорах можно было разглядеть созвездия: Полярную звезду, Кассиопею, Серпентарий — то самое, о котором она рассказывала на первом уроке.       В свете свечей вышивка оживала. По ткани пробегали серебряные блики, складываясь в силуэты летящих птиц, в сполохи далёких сияний, в лёгкое, едва уловимое мерцание, которое невозможно было поймать взглядом, но невозможно было и забыть.       Образ дополняла маска. Она была не просто аксессуаром — она была продолжением платья, его завершением, его тайной.       Выполненная из того же синего шёлка-хамелеона, что и наряд, она была расшита серебряной нитью и мелкими кристаллами, повторяющими узор вышивки на платье. Форма маски напоминала расправленные крылья феникса — или застывшую снежинку, если смотреть под другим углом.       Она закрывала лицо почти полностью: от лба до середины щёк, оставляя лишь глаза и губы. Края маски были оторочены тончайшим серебряным кружевом, напоминающим иней, и плавно сбегали к вискам, где заклинаниями крепились невидимые ленты.       Но главным в маске были глаза.       Прорези для глаз были сделаны так, что лицо оставалось полностью скрытым, но взгляд — острый, пронзительный, хозяйский — становился только выразительнее. Внутренняя сторона маски была обработана особым составом, который делал взгляд со стороны чуть размытым, не позволяя разглядеть черты лица. Тот, кто смотрел на Марию в этой маске, видел лишь глаза — тёплые, карие, с золотистыми искрами, — и всё остальное терялось в полумраке.       Ну и напоследок.       Крылья.       Они появлялись не сразу. Сначала — лёгкое мерцание за спиной, едва заметное, как отблеск далёкой звезды. Потом — серебряные нити, сотканные из чистого света, потянулись от лопаток, сплетаясь в изящный каркас. И наконец — ткань, сотканная из северного сияния, натянулась между нитями, и крылья расправились.       Они были огромными — каждое выше самой Марии. Но не тяжёлыми. Они казались сотканными из лунного света и первого снега, невесомыми, почти прозрачными.       Крылья жили своей жизнью.       Когда Мария стояла неподвижно, они мягко колыхались, переливаясь от глубокого синего к серебристо-белому. Когда двигалась — вспыхивали холодными искрами, рассыпая за её спиной звёздную пыль. Когда улыбалась — в их глубине проступал силуэт феникса.       Это была не иллюзия. Не трансфигурация. Это была магия — чистая, древняя, северная, та, что текла в её крови, та, что досталась от отца, от матери, от тысячелетий, что стояли за её плечами.