Согреться в русские морозы

Бал-маскарад.

      Когда двери Большого зала распахнулись в тот вечер, даже те, кто учился в Хогвартсе уже семь лет, замерли на пороге, забыв, как дышать.       Зал преобразился.       Обычно величественный, с его парящими свечами и зачарованным потолком, сейчас он казался кусочком другой реальности — волшебной, древней, сотканной изо льда, света и ожидания чуда.       Зачарованное небо над головой никогда ещё не было таким прекрасным.       Там, где обычно отражалось реальное небо — с облаками, солнцем или звёздами, — сейчас сияло северное сияние. Зелёные, синие, серебряные и лиловые сполохи переливались под сводами, струились, изгибались, рассыпались тысячами искр. Казалось, что потолок дышит — пульсирует в такт музыке, меняет оттенки, когда в зале стихают голоса.       Иногда сквозь сияние прорывались звёзды — особенно яркие, особенно крупные, — и тогда казалось, что они смотрят на танцующих сверху, хранят их, обещают, что эта ночь никогда не закончится.       Снежинки падали медленно, как будто нехотя расставались с небом. Они кружились в свете свечей, вспыхивали на мгновение серебром и таяли, не долетая до лиц танцующих, — оставалась лишь лёгкая, щекотная прохлада на коже. Они не мешали, не холодили, не заставляли ёжиться — они просто были, дополняя эту атмосферу зимнего уюта, тепла, обещания чуда и того особенного, хрупкого счастья, которое бывает только в Рождество.       Тысячи свечей, парящих под потолком, в этот вечер были не золотистыми, как обычно, а серебряными. Их пламя отливало холодным, ледяным блеском, но не обжигало — наоборот, согревало каким-то особенным, зимним теплом.       Свечи не просто висели в воздухе — они кружились, медленно, плавно, как снежинки в безветренный вечер. Иногда одна из них опускалась ниже, замирала над чьей-то головой, и тогда лицо освещалось мягким серебряным светом, делая его почти нереальным, призрачным.       Вдоль стен, между колоннами, выстроились ёлки.       Их было двенадцать — по числу месяцев в году, — и каждая была украшена в своём стиле. И ни одна из них не была похожа на предыдущую.       Но главная ёлка стояла в центре, у самого входа, — огромная, от пола до потолка, такая высокая, что её верхушка терялась в северном сиянии. Она была украшена серебряными нитями, свисающими до самого пола, и на каждой нити мерцали капли — то ли росы, то ли льда, то ли застывших слёз.       Игрушки, украшающие главную ель, были не простыми — каждая хранила в себе частицу факультетской истории.       Вот лев из чеканного золота, вот серебряный барсук с аметистовыми глазами, вот бронзовый орёл с расправленными крыльями, а вот изумрудная змея, свернувшаяся кольцом. Они не просто висели на ветвях — они мерцали, переливались, иногда тихо позвякивали, будто перешёптывались друг с другом, забыв о вековой вражде.       Игрушки отражали символику всех факультетов, объединяя их таким образом в едином, праздничном, почти волшебном танце света и теней, который мог очаровать даже самого закоренелого скептика. Даже те, кто обычно враждовал, сегодня могли смотреть на одну ёлку и чувствовать: сегодня нет врагов, есть только Рождество.       На макушке ёлки сияла звезда — не игрушка, не украшение, а настоящая, зачарованная, живая. Она пульсировала в такт музыке, меняла цвет от золотого до ледяного синего, и казалось, что от неё исходит тихое, едва слышное пение.       Каменные стены Большого зала были скрыты за мерцающими полотнищами — тяжёлыми бархатными драпировками цвета полночного неба.       Между драпировками висели венки — огромные, сплетённые из еловых и сосновых ветвей, перевитые серебряными лентами и усыпанные живыми ягодами. Ягоды были красными, как капли крови, но стоило кому-то пройти мимо, как они вспыхивали мягким золотистым светом — и тут же гасли.       А в тени, почти незаметные, прятались веточки омелы. Их серебристо-зелёные листья мерцали в полумраке, а крошечные белые ягоды светились изнутри — тихо, настойчиво, обещающе. Говорили, что омела в этот вечер была не простой — зачарованной самой древней магией, той, что старше Хогвартса, старше замков, старше самих звёзд. И что тот, кто встретит под ней свою пару, останется с ней навсегда.       Потому пары то и дело сворачивали к стенам, будто случайно оказываясь под серебристой листвой. И каждый раз, когда это случалось, омела вспыхивала мягким золотистым светом — и воздух вокруг наполнялся тихим, едва слышным звоном, похожим на смех далёких колокольчиков.       А ещё на стенах, в нишах между колоннами, стояли ледяные статуи. Их было немного — пять или шесть, — но каждая была произведением искусства. Крылатые кони, застывшие в прыжке. Олени с ветвистыми рогами, на которых висели сосульки. Феникс, расправивший крылья, который теперь казался почти живым.       Статуи не таяли. Они стояли, охраняя зал, и только иногда, когда никто не смотрел, чуть заметно поворачивали головы, провожая взглядом особо шумных гостей.       Чёрный базальтовый пол был скрыт под слоем зачарованного льда.       Но это был не обычный лёд — он не скользил, не был холодным, не таял. Он лишь создавал иллюзию: казалось, что танцующие парят над застывшей гладью озера, что под их ногами — глубина, звёзды и бесконечность.       В толще льда мерцали огоньки — такие же, как в небе над головой, — и когда кто-то делал шаг, под подошвой вспыхивала крошечная звезда, чтобы через секунду погаснуть.       По краям зала, вдоль стен, лёд переходил в причудливые узоры — иней, застывшие цветы, серебряные кружева, которые, казалось, были вытканы из самого воздуха.       Факультетские столы в этот вечер привычные исчезли.       Вместо них вдоль стен стояли маленькие круглые столики, накрытые белыми скатертями с серебряной вышивкой. На каждом столике горела свеча — тонкая, высокая, в хрустальном подсвечнике, — и лежала веточка остролиста.       Здесь же, на столиках, были расставлены угощения: пирожные в виде снежинок, печенья с предсказаниями, завёрнутые в серебряную фольгу, горячий какао с маршмеллоу, тыквенный сок и, конечно, имбирные пряники — в форме мётел, сов, звёзд и крошечных золотых снитчей.       В центре зала, где обычно стояли столы, сейчас было пустое пространство — для танцев.       На месте преподавательского стола разместился оркестр.       Это был не обычный оркестр — не приглашенные музыканты, — а зачарованные инструменты. Скрипки играли сами, арфы перебирали струны без помощи рук, флейты пели, когда по ним пробегал ветер, специально призванный для этого вечера.       Но дирижировал оркестром профессор Флитвик. Он стоял на маленьком пьедестале, размахивал палочкой, и музыка лилась — то плавная, как падающий снег, то стремительная, как метель, то тихая, почти невесомая, как первый снег на рассвете.       Инструменты слушались его беспрекословно. Даже когда Флитвик подпрыгивал от переизбытка чувств, музыка не сбивалась — только становилась веселее.       Воздух в зале был особенным.       Он пах хвоей, корицей, имбирём и чем-то ещё — сладким, тягучим, неуловимым. Может быть, счастьем. Может быть, магией. Может быть, тем самым предчувствием чуда, которое бывает только в Рождество.       Студенты перешёптывались, смеялись, кружились в танце. Преподаватели, сняв на время маски строгости, улыбались и даже танцевали — кто умел, а кто не очень.       Это был не просто бал. Это был сон.       Тот самый сон, который снится в долгую зимнюю ночь, когда за окном воет вьюга, а ты лежишь под тёплым одеялом и чувствуешь, что завтра случится что-то волшебное.       Зал дышал.       Свет переливался, музыка обволакивала, ёлки мерцали, и казалось, что время остановилось — или, наоборот, потекло быстрее, потому что каждый хотел успеть всё: станцевать, посмеяться, запомнить.       Запомнить эти лица — знакомые и незнакомые, скрытые масками и открытые.       Запомнить этот свет — холодный и тёплый одновременно.       Запомнить это чувство — когда кажется, что даже стены улыбаются, а своды шепчут что-то обнадёживающее.       Это была ночь, которую невозможно забыть.       И никто не хотел, чтобы она заканчивалась.       А когда музыка стихала на мгновение, а свечи чуть мерцали, можно было разглядеть тех, кто наполнял этот зал жизнью. Они были разными — величественными и смешными, изящными и нелепыми, знакомыми до боли и совершенно неузнаваемыми. Но всех их объединяло одно: сегодня, в эту ночь, они были не просто преподавателями и учениками. Они были персонажами сказки, которую рассказывал сам Хогвартс — древний, мудрый, чуть насмешливый.       И вот некоторые из наших героев.       Дамблдор появился в зале под тихий перезвон серебряных колокольчиков, вплетённых в длинные седые волосы. Он предстал в образе Верховного друида. Вместо привычной мантии — багряный плащ, расшитый золотыми звёздами и лунами, а поверх — накидка из зелёного бархата, напоминающая лесной мох. На голове — венок из остролиста и омелы, усыпанный крошечными кристаллами, мерцающими в такт его шагам.       В руке директор держал посох, увитый плющом, на конце которого пульсировал шар, похожий на луну в полновластие. Пальцы его украшали массивные кольца с лунным камнем, а из кармана выглядывал уголок платка — расшитого серебряными нитями.       Он улыбался — той самой таинственной улыбкой, которая означала: я знаю больше, чем вы думаете, но ничего не скажу. Студенты перешёптывались: «Дамблдор сегодня похож на лесного короля». А он, услышав это, только подмигнул и протянул кому-то из первокурсников сладкую лимонную дольку.       Минерва МакГонагалл двигалась сквозь толпу с таким видом, будто за ней шло войско, что явно соответствовало ее образу Королевы-воительницы. Изумрудное платье струилось по фигуре, расшитое серебряными кельтскими узлами — на рукавах, на подоле, на высоком вороте. Поверх — короткий плащ из шотландки в зелёно-синюю клетку, застёгнутый на брошь в виде меча.       На голове декана Гриффиндора серебрилась диадема из стилизованных листьев, а в руке она сжимала жезл — точную копию кельтского посоха, найденного при раскопках где-то в Шотландии. Пояс украшал кошель, расшитый древними рунами — никто не знал, что внутри, но поговаривали, что там лежат списки нарушителей.       Она не улыбалась. Она царила. И когда кто-то из студентов слишком громко засмеялся, МакГонагалл метнула в его сторону взгляд, от которого у любого другого подкосились бы колени. Но сегодня был бал, и она лишь слегка приподняла бровь — и продолжила путь.       Филиус Флитвик прыгал в одновременно забавном и милом костюмчике Лепрекона. Не шёл, не парил — именно прыгал, как заводной, перескакивая с ноги на ногу в такт весёлой джиге. Его бархатный камзол зелёного цвета сверкал золотыми пуговицами, короткие штаны до колен открывали полосатые чулки, а остроносые туфли с пряжками цокали по каменному полу, как копытца.       На голове у него сидела маленькая золотая корона — чуть набекрень, отчего профессор выглядел не столько лепреконом — хранителем сокровищ, сколько добрым королём-эльфом из детской сказки. На поясе позвякивала связка ключей — каждый что-то открывал, но Флитвик и сам уже забыл, что именно.       В руке он держал крошечную арфу и время от времени проводил по струнам, извлекая такие чистые звуки, что свечи на люстре начинали подпрыгивать в такт. Он был счастлив — и это счастье было заразительным.       От Помоны Спраут, явившейся в образе Хранительницы сада, пахло землёй, мятой и, что неожиданно, пирогами. Её платье из зачарованной мешковины струилось мягко, как осенняя листва, переливаясь от терракотового к золотистому. Поверх был накинут фартук с вышитыми цветами и травами — живыми, пахнущими ярко, но ненавязчиво, чуть покачивающимися в такт дыханию.       На голове Спраут красовался венок из тыквенных цветов и сухоцветов — настолько искусно сплетённый, что казалось, будто он вырос прямо на ней. В руках она держала маленькую лейку, из которой вместо воды сыпались искры, и то и дело брызгала ими в воздух, отчего вокруг расцветали крошечные огоньки.       Она улыбалась — тепло, по-матерински, — и то и дело подходила к фуршетным столам, подкладывая студентам пирожки и приговаривая: «Ешьте, ешьте, на балу силы нужны».       Северус Снейп явился сюда, по его словам, только «из почтения к директору». Но в душе он надеялся увидеть здесь ее. Ту, из-за которой он считал дни до этого треклятого бала. Из-за которой в последние недели он лишился сна.       Поэтому он вновь стоял у колонны, из-за которой открывался обзор на весь зал. Слившись с темнотой, зельевар был похож на саму ночь, принявшую человеческий облик.       Амплуа Теневого мага, которое избрал профессор как знак уважения Дамблдору, практически ничем не отличалось от его повседневного гардероба. Чёрный камзол с высоким воротником-стойкой облегал фигуру, как вторая кожа, а серебряные руны на груди — едва заметные в свете свечей — вспыхивали холодным огнём, когда он делал вдох.       Плащ с капюшоном струился за его спиной, как крылья летучей мыши, и то и дело путался в ногах — Снейп был этим раздражён, но виду не подавал. Маска закрывала верхнюю половину лица: гладкий чёрный шёлк без единого украшения, только прорези для глаз, из которых на мир взирали два колодца ледяного спокойствия.       На груди пульсировала брошь в виде чёрного ворона — в такт сердцу, слишком быстрому для человека, который делал вид, что ему всё равно. Он не танцевал. Не пил (почти). Не смотрел по сторонам. Но каждый, кто проходил мимо, чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, пронзительный, оценивающий.       Также в толпе этих масок мелькала Сивилла Трелони, которая, похоже, даже не заморачивалась по поводу своего костюма — пришла в, так сказать, "родном". На ней было многослойное платье из полупрозрачных тканей — сиреневого, лилового, дымчато-розового — расшитое пайетками, похожими на звёзды. Вокруг неё постоянно кружился лёгкий туман, а она то и дело вскрикивала: «Я вижу!» — хотя никто не понимал, что именно.       Роланда Хуч, представшая в образе Валькирии, уже танцевала с кем-то из гостей или учеников — маски давали конфиденциальность, и никто пока не спешил ее нарушать.       Кожаный доспех, стилизованный под древнескандинавский, с серебряными наплечниками-крыльями, смотрелся на ней величественно. На поясе блестела метла с бронзовыми подвесками, в руке — щит с изображением летящего снитча.       Хагрида было тяжело не узнать. На нем была неизменная огромная шуба из медвежьей шкуры, на голове — венок из еловых лап, на поясе — топор и рог для питья. На плече сидела живая сова, которая ухала в такт музыке. Великан был счастлив: он пил, ел, смеялся и ни за чем не следил, потому что сегодня он не лесничий, а лесной дух.       Ученики в этот тоже поражали своими выдумками.       Гарри Поттер чувствовал себя неловко. Он выбрал костюм Путешественника во времени. Кожаный жилет поверх белой рубашки сидел хорошо, но высокие сапоги со шнуровкой натирали, а защитные очки с бронзовыми стёклами то и дело сползали на нос. На поясе у него тикали маленькие часовые механизмы — Рон сказал, что это «атмосферно», Гарри сказал, что это «раздражает». В руке он сжимал трость, внутри которой, по замыслу, была спрятана волшебная палочка. Настоящая палочка лежала в кармане, потому что Гарри не доверял тростям. Он стоял у стены, пил тыквенный сок и надеялся, что его никто не пригласит танцевать.       Рон — Средневековый рыцарь — чувствовал себя героем. Кольчуга из лёгкого металла (зачарованная на невесомость, но всё равно тяжёлая) звенела при каждом шаге, поверх была накинута туника с гербом Уизли — дикий кабан, вышитый золотыми нитками. Шлем с плюмажем то и дело спадал на глаза, и Рон поправлял его с таким видом, будто это была не помеха, а почётная обязанность. На поясе у него висел меч — деревянный, но красивый, с рукоятью, украшенной рубином. В другой руке он держал щит — с трещиной, которую Рон гордо называл «боевой отметиной» (на самом деле щит треснул, когда Рон упал с лестницы по пути в Большой зал).       Гермиона выбрала милый образ ангела — и это было идеальное попадание. Белое платье из струящейся ткани с жемчужной вышивкой, серебристые туфельки на небольшом каблуке и маленькие перламутровые крылья за спиной, которые переливались в свете свечей. Волосы, обычно непослушные, сегодня мягкими локонами спадали на плечи, перевитые серебряной лентой. Маска из серебристого газа, полупрозрачная, с жемчужной оторочкой, закрывала верхнюю половину лица, оставляя загадку в каждом взгляде.       Драко Малфой вошёл так, будто весь зал был его личной гостиной. Чёрный бархатный камзол Принца тьмы с серебряной вышивкой — фамильные драконы, переплетённые с терниями, — облегал фигуру безупречно. Длинный плащ с меховой оторочкой струился за ним, а на воротнике сверкала изумрудная брошь. Серебряная полузакрытая маска подчёркивала острые скулы, бледную кожу и серые глаза, смотревшие на мир с лёгким презрением. В руке — трость с набалдашником в виде змеи. Драко знал, что выглядит лучше всех. Он не танцевал — он ждал, когда его пригласят. И был в этом абсолютно уверен.       Фред и Джордж Уизли как Инквизиторы-оборотни появились из темноты, как кошмар, который сам решил явиться на бал. Длинные чёрные плащи с капюшонами скрывали их лица — вернее, лица были скрыты масками, зачарованными так, что выражение менялось каждые пять минут. Они то улыбались, то хмурились, то скалились, как волки.       На груди у каждого сверкал серебряный знак в виде волчьей головы — глаза знака горели красным, когда близнецы злились (а злились они часто, потому что их то и дело останавливали преподаватели).       В руках они держали "святые книги" — на самом деле коробки с конфетами-взрывчаткой, — и за поясом у них были "серебряные пули" (леденцы с мятой). Они уже успели "обратить" трёх первокурсников — просто напугали до полусмерти, — и собирались продолжить.       Фред и Джордж были в восторге. Это был их вечер.       Костюм Тёмной феи Пэнси Паркинсон состоял из короткого чёрно-фиолетового платья и прозрачных крыльев за спиной, а на голове — корона из шипов. Маска в виде летучей мыши скрывала лицо девушки. Пэнси то и дело отгоняла волшебной палочкой «нежелательных поклонников», но сама косилась на Драко (она заранее узнала, в каком костюме он будет), который её не замечал.       Блейз Забини — Восточный принц — красовался в золотом шёлковом халате с вышивкой. На голове у него громоздилась широкая чалма с драгоценным камнем. В руке — кривой кинжал. От Блейза пахло дорогим парфюмом, а двигался он с ленивой грацией сытого леопарда.       Невилл Долгопупс стал Садовником королевского сада. Льняной костюм, фартук с карманами, полными конфетти-семенами, соломенная шляпа с живыми цветами, в руках — лейка. Невилл стоял у стены и молился, чтобы его никто не заметил.       Луна Лавгуд кружилась в центре зала одна, водила фонариком, оставляя светящиеся следы, и была совершенно счастлива. Серебристое платье звенело колокольчиками, большая шляпа в виде полумесяца, крылья из папье-маше да сапоги-луноходы.       Филч бродил по залу, как привидение, которое забыло, что уже умерло. Чёрный балахон с капюшоном скрывал его фигуру, на поясе позвякивала связка ключей и цепь. В руке он сжимал топор — деревянный, но выглядел так страшно, что первокурсники обходили его стороной.       Миссис Норрис шествовала рядом с Филчем, задрав хвост, и сверкала жёлтыми глазами на студентов. Чёрный бант на шее, маленькие рожки на голове и крылышки из чёрного фетра — она выглядела так, будто только что вышла из ада и теперь ищет, кого бы цапнуть.       Никто из присутствующих не знал, кто скрывается под той или иной маской. Только пара человек знала личности друг друга (в основном, конечно же, это были девочки, которые не могли лишить себя сплетен). Поэтому сегодня, в волшебную Рождественскую ночь, не было ни врагов, ни друзей — только танцы и веселье.       Мария вошла в зал, когда праздник уже был в самом разгаре. Никто не обернулся, никто не ахнул — она просто растворилась в толпе, ещё одна маска среди сотен других, ещё одно сверкающее платье среди шёлка и бархата.       Но почему-то взгляды то и дело возвращались к ней.       Может быть, из-за крыльев — холодных, переливающихся, которые колыхались за её спиной, рассыпая искры. Может быть, из-за платья — синего, как полярная ночь, которое, казалось, светилось изнутри. А может быть, из-за того, как она двигалась — плавно, грациозно, с лёгкой насмешливой улыбкой, которая пряталась за серебряным кружевом маски. Та скрывала лицо так искусно, что нельзя было разглядеть даже длину волос — они были убраны в высокую причёску, перевитую серебряной нитью, и только несколько непослушных кудрей выбивались у висков, падая на щёки.       Кудри были тёмными. Шоколадными.       Но кто бы обратил на это внимание, когда перед ними стояло живое воплощение полярной ночи?       Минерва МакГонагалл наклонилась к Дамблдору:       — Альбус, Вы знаете эту даму?       — О, — директор улыбнулся в усы и потянулся за лимонной долькой, — мне кажется, мы все скоро её узнаем. Или не узнаем. Это зависит от того, захочет ли она сама открыться.       МакГонагалл не поняла ни слова, но переспрашивать не стала. Дамблдор имел привычку говорить загадками, и сегодняшний вечер, видимо, не был исключением.       Близнецы Уизли, известные своей стремительностью, не стали долго раздумывать. Монетка взлетела в воздух, сверкнула в свете свечей — и жребий пал на Джорджа.       — Удачи, братец, — шепнул Фред, подталкивая его в спину.       Джордж поправил маску, расправил плечи и отправился "в атаку". Он настиг незнакомку у окна, отвесил шутливо-галантный поклон и произнёс тоном заправского кавалера:       — Леди, не соизволите ли Вы подарить мне танец?       Мэри улыбнулась — и в этой улыбке, чуть насмешливой, чуть тёплой, Джорджу почудилось что-то знакомое.       — Почту за честь, молодой человек, — ответила она и вложила свою руку в его протянутую ладонь.       Голос её звучал мягко, с лёгкой хрипотцой — она изменила его магией, но совсем чуть-чуть. Не хотелось при первом же слове раскрывать интригу. И потом, где же веселье, если тебя узнают сразу?       Они закружились в медленном вальсе. Крылья не мешали ей танцевать. Они танцевали вместе с ней. Джордж вёл уверенно, почти профессионально, и Мэри с удивлением отметила, что Уизли умеет танцевать гораздо лучше, чем можно было предположить.       — Вы нездешняя? — спросил Джордж, вглядываясь в прорези маски.       — Сегодня все немного нездешние, — уклончиво ответила Мэри. — В этом же магия маскарада.       Джордж усмехнулся, но продолжать расспросы не стал. Они танцевали молча, и в этой тишине было что-то удивительно приятное. Мэри чувствовала, как рыжик то и дело пытался разглядеть хоть что-то знакомое в её облике — и каждый раз недовольно хмурился, когда магия маски сбивала его с толку.       Когда танец закончился, Джордж галантно поцеловал ей руку.       — Благодарю, Леди. Вы прекрасно танцуете.       — Вы тоже, молодой человек, — улыбнулась Мэри. — Передайте брату, что его очередь — в следующем танце.       Джордж замер на секунду, потом рассмеялся и, отвесив ещё один поклон, отправился обратно к Фреду. Мэри смотрела ему вслед и думала: «Ну что, узнаете — или нет?»       Люциус заметил её, когда она брала бокал шампанского у фуршетного стола. Что-то в этой женщине притягивало взгляд — не только платье и крылья, но и то, как она держится: спокойно, уверенно, с лёгкой насмешливой улыбкой, которая пряталась за маской.       Малфой подошёл к ней, когда она разглядывала главную ёлку. Серебряные нити мерцали в свете свечей, и отражения играли на её маске, делая лицо почти нереальным.       — Леди, — начал он, — я не могу отделаться от ощущения, что мы уже встречались. И это чувство не даёт мне покоя.       Мария повернулась к нему, и Люциус снова поймал себя на мысли, что эти глаза — тёплые, карие, с золотистыми искрами — он уже где-то видел.       — Может быть, встречались, — ответила она. — А может быть, Вам просто кажется. Маскарад часто путает чувства.       — Обычно я не ошибаюсь в людях.       — В первый раз бывает всё, — парировала незнакомка.       Люциус усмехнулся, но спорить не стал. Вместо этого он протянул ей руку:       — Подарите мне танец? Может быть, так память станет милосерднее.       Мария приняла его руку, и они закружились в вальсе. Люциус вёл безупречно, как и всё, что он делал, но мысли его были заняты не танцем. Малфою не давало покоя ощущение, что он где-то встречал эту девушку. Но память никак не хотела давать хоть малейшую подсказку.       Когда танец закончился, он галантно поцеловал ей руку и, извинившись, отошёл к колонне, где заметил знакомый чёрный силуэт.       — Северус, — Люциус подошёл к другу, понижая голос, — кто эта женщина в синем? С крыльями.       Снейп, стоявший в тени, перевёл взгляд на неё. Та как раз остановилась у окна, и свет луны падал на её профиль.       — Понятия не имею, — ответил он безразлично.       — И тебе она не кажется знакомой? Походка, глаза…       — Люциус, здесь полно незнакомцев в масках. Не все они — наши старые знакомые.       Люциус хотел возразить, но передумал. Северус был сегодня мрачнее обычного — даже для него. Может, ему просто показалось.       — Как скажешь, — бросил Люциус, оглядываясь на незнакомку. — Но я уверен: я её уже где-то видел.       Снейп ничего не ответил. Только проводил Люциуса взглядом и снова посмотрел на женщину у окна. Она, словно почувствовав его взгляд, обернулась.       Их глаза встретились.       Снейп замер на мгновение, потом отвернулся и сделал глоток Огневиски.       Ему показалось. Должно быть, показалось.       Он не танцевал. Просто стоял в тени, пил Огневиски и делал вид, что рассматривает узоры на потолке.       Но взгляд его то и дело возвращался к незнакомке в синем платье.       Она была повсюду. В центре зала, в кругу танцующих. У столиков с закусками, когда брала бокал с шампанским. У окна, когда смотрела на звёзды, и в этот момент Снейпу показалось, что она что-то шепчет — небу, луне, себе самой.       В ней было что-то… неправильное. Что-то, что не давало ему покоя.       Поворот головы. Плавность движений. Движения рук — грациозные, плавные, которые были до боли знакомые.       Он подошёл к Дамблдору.       — Кто эта женщина?       — Понятия не имею, Северус. — Старик улыбнулся. — Она не представилась. Сказала только, что приехала издалека и хочет насладиться балом.       — И Вы пустили незнакомку в замок?       — Это Рождество, Северус. Время чудес. И потом, — Дамблдор подмигнул, — посмотри на неё. Разве она похожа на угрозу?       Снейп посмотрел. Незнакомка как раз кружилась в вальсе с Драко, и блики свечей падали на ее профиль. Крылья за спиной мягко колыхались, рассыпая искры.       Она не была похожа на угрозу. Но она была похожа на кого-то. На кого-то, кого он… нет. Не может быть. Профессор Фрост была в отъезде. И потом — та никогда не стала бы скрываться под маской. Ей слишком нравилось дразнить его открыто.       А эта… эта была другой.       Снейп отогнал наваждение и вернулся к своему бокалу. Но не успел он пригубить напиток, как незнакомка оказалась подле него.       — А Вы почему не танцуете? — обратился к Северусу мягкий девичий голос.       Он открыл рот, чтобы ответить привычной колкостью, но в этот момент рядом снова возник Люциус.       — Северус, я вижу, ты уже познакомился с нашей загадочной Леди? — бархатный голос Малфоя звучал насмешливо. — Я, кстати, так и не смог выведать её имени. Она хранит тайну.       — Тайны имеют свойство раскрываться, когда приходит время, — спокойно ответила незнакомка.       — А когда придёт Ваше время? — спросил Люциус.       — Может быть, сегодня. Может быть, никогда.       Люциус рассмеялся, хлопнул Снейпа по плечу и, подмигнув, отошёл, оставив их вдвоём.       Снейп смотрел на неё, и чувство знакомости становилось всё сильнее.       — Вы знаете Люциуса? — спросил он.       — Мы встречались. До этого вечера.       — И он Вас не узнал?       — А Вы? — она посмотрела ему прямо в глаза. — Вы узнаёте?       Снейп молчал. Секунду. Другую. Потом медленно покачал головой:       — Нет. Но мне кажется, я должен.       — Может быть, — она чуть заметно вздохнула — или ему показалось? — Если звёзды будут милостивы.       Снейп замер. Звёзды. Это слово резануло по сердцу острее, чем он ожидал.       — Вы астроном? — спросил он, вглядываясь в прорези маски.       — Можно и так сказать, — незнакомка улыбнулась. — А что, Вас это пугает?       — Ничего меня не пугает.       — А кажется, что да.       Он сжал бокал так, что тонкое стекло жалобно хрустнуло. Эта женщина играла с ним. Она знала что-то. Или ей просто нравилось дразнить незнакомцев?       — Если Вы ждёте, что я приглашу Вас на танец, — холодно произнёс он, — Вы зря тратите время.       — Я не жду, — она пожала плечами. — Я просто разговариваю с человеком, который стоит в тени и выглядит так, будто ждёт кого-то. Я подумала скрасить Ваше одиночество. Но, кажется, ошиблась.       Она ушла, а Снейп остался стоять у колонны с бокалом в руке и странным, непривычным чувством пустоты. Он не узнал её. Но что-то внутри подсказывало: он должен был.       Бал дышал последними аккордами, когда Дамблдор поднялся на сцену. Зал, привыкший к его неожиданным выходкам, мгновенно затих.       — Дорогие мои, надеюсь, вы насладились этим вечером? — начал директор, и зал взорвался аплодисментами. — Прекрасно. А теперь — небольшой сюрприз. Я дарю каждому из вас пятнадцать минут. Пятнадцать минут темноты. Пятнадцать минут на то, чтобы сделать то, на что при свете решиться сложно.       Он оглядел зал, и его взгляд на мгновение задержался на колонне, где стоял Снейп.       — Итак! Раз… Два… Три!       Хлопок — и зал погрузился в непроглядную тьму.       Ни криков, ни паники. Только шёпот, шуршание платьев, приглушённый смех и — где-то в темноте — звуки поцелуев.       Северус усмехнулся в темноту. Сентиментальный старик. Игры в прятки, поцелуи в темноте — всё это было не для него. Он остался стоять на месте, скрестив руки на груди, и приготовился ждать.       А потом чья-то рука легла на его плечо.       Лёгкое касание. Почти невесомое.       И — запах.       Кофе. Густой, чёрный, тот самый, который она пила по утрам, прикрывая глаза от удовольствия. Цитрус — терпкий, бодрящий. И что-то ещё — неуловимое, зимнее, северное.       Это был ее запах.       Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Снейп закрыл глаза и вдохнул — медленно, глубоко, стараясь запомнить каждую ноту. Он знал: этого не может быть. Она в отъезде. Она далеко. Это просто совпадение, игра воображения, самообман.       Но он позволил себе поверить. Хотя бы на мгновение.       И тут он почувствовал, как его губ касаются чужие.       Мир рухнул.       И Снейп перестал сопротивляться.       Одной рукой он обхватил её талию, притягивая ближе, другой коснулся лица. Под пальцами — гладкая кожа, горячая, живая. Не призрак. Не сон.       Она выдохнула ему в губы — и он подхватил этот порыв. Глубоко. Жадно. Забыв о том, что он профессор, что они в Большом зале, что вокруг сотни людей. Он целовал её так, как хотел целовать два месяца, как мечтал в одинокие ночи в подземельях — исступлённо, боясь, что это последний раз.       Её пальцы скользнули в его волосы, сжали у корней, и Снейп едва сдержал стон. Она знала. Знала, что делает. И наслаждалась его реакцией.       Это было похоже на танец. Нежный и страстный. Медленный и безумный. Танец, который длился вечность — и всего одно мгновение.       А потом, одна за другой, начали зажигаться свечи.       Свет возвращался в зал, и Снейп, не открывая глаз, попытался удержать её. Рука сжалась на талии — но там уже было пусто. Он потянулся к её лицу — но пальцы встретили только воздух.       Она исчезла.       Северус провёл рукой по лицу, пытаясь прийти в себя. От нее остался только тёплый след на губах, запах, тающий в воздухе и бешено колотящееся сердце, которое никак не хотело успокаиваться.       — Это была ты, — прошептал он в пустоту. — Я знаю. Это была ты.       Ответа не было. Но он больше не сомневался.       А потом тишину над его головой нарушил нежный, хрустальный звон — словно где-то далеко запели маленькие колокольчики, или рассыпались по полу ледяные капли, или сама зима решила подарить ему знак.       Северус поднял голову.       Над тем местом, где только что стояла она — где её дыхание касалось его губ, где её пальцы ещё мгновение назад скользили в его волосах, — распускалась омела.