Согреться в русские морозы

      Это случилось через неделю после помолвки. Кощей, как обычно, разбирал старые фолианты в библиотеке — занимался тем, что откладывал веками, пока дочь жила своей жизнью в Англии.       Книга попала в руки случайно. Старая, в кожаном переплёте, с потускневшими золотыми буквами на корешке — один из тех трактатов по северной магии, которые Дамблдор изучал в своё время, когда получил доступ к Родовой библиотеке.       Между страницами что-то лежало.       Конверт. Пожелтевший, с сургучной печатью — не Кощея, другой. Символ Хогвартса.       Кощей развернул письмо. Почерк был аккуратным, каллиграфическим — он узнал его сразу.       Дамблдор.       Альбус Дамблдор, который называл себя другом семьи, который пил с ним настойку и рассказывал о своих исследованиях.       С каждой строкой лицо Кощея темнело.

«Дорогой Н.,

Надеюсь, это письмо найдёт тебя в добром здравии. Я пишу не для того, чтобы беспокоить — просто хочу поделиться успехами. Доступ к библиотеке Кощеева рода получен. Старик доверяет мне настолько, что не замечает моих истинных целей.

Его дочь, Мария, — восхитительное создание. Наивна, как ребёнок, несмотря на свой возраст. Она принимает меня за друга, почти за брата. Она не подозревает, что каждая наша беседа — это ещё один камень в фундаменте моего знания об их Роде.

Реликвии Кощея — вот что действительно важно. Амулеты, книги, артефакты, способные изменить баланс сил в магическом мире. Они не должны храниться в частной коллекции. Они должны служить всем. Я намерен узнать их местонахождение. Любыми средствами.

Что касается Снейпа — он будет полезен. Мальчик одержим Севером, и эта одержимость делает его управляемым. Я уже наметил план: он сблизится с ней, войдёт в доверие, станет тем, кому она откроется. А когда это случится — я узнаю всё, что нужно.

Мария слишком доверчива. Она в каждом видит друга. Это её слабость. И моё преимущество.

Продолжаю наблюдение. Как только появятся новости — напишу.

С уважением (и без иллюзий по поводу нашей "дружбы"),

Альбус Дамблдор».

      Кощей перечитал письмо три раза. Потом отложил, подошёл к окну, долго смотрел на заснеженный двор.       — Варвара! — крикнул он.       Варвара прибежала через минуту — запыхавшаяся, с вечно озабоченным лицом.       — Чего изволите?       — Мария где?       — В Хогвартсе, где же ещё. С профессором своим.       — Свяжи меня с ней. Немедленно.       Варвара соединила их через каминную сеть через несколько минут. Лицо Мэри на той стороне было спокойным — она ещё ничего не знала.       — Пап? Что случилось? Ты меня выдернул из…       — Приезжай, — сказал Кощей без предисловий. — Немедленно. Одна. Это важно.       — Папа…       — Маранна. — Он использовал её полное имя (известное только им двоим, оно не отображалось нигде), что делал только в самых серьёзных случаях. — Приезжай.       Она прибыла через полчаса. В дорожном плаще, с растрёпанными ветром волосами, с тревогой в глазах. Кощей молча протянул ей письмо.       Она читала. Молча. Долго. Её лицо менялось — от недоумения к неверию, от неверия к боли, от боли к холоду. Тому самому, который Кощей знал слишком хорошо.       — Это его почерк, — сказала она наконец. Голос был ровным — слишком ровным.       — Да.       — Он писал это незадолго до моего приезда в Хогвартс.       — Да.       — Он называет меня наивной. Ребёнком. Слабостью.       — Да.       — А Снейп… — она запнулась, — он планировал использовать Снейпа.       — Планировал, — Кощей не стал смягчать. — Вопрос в том, знал ли об этом Снейп. И если знал — то с какого момента.       Мэри сложила письмо, спрятала в карман плаща.       — Я узнаю.       — Мара…       — Не останавливай меня, папа. — Она посмотрела на него — и в её глазах горело то, чему он не мог противиться. Правда. И боль. — Я должна услышать это от него. Лично.       — Будь осторожна.       — Я всегда осторожна.       Она вышла. И, только оказавшись за воротами, мгновенно исчезла.       Варвара, стоявшая в углу, тихо спросила:       — Она справится?       — Она — моя дочь, — ответил Кощей, глядя на огонь. — Она справится с чем угодно. Вопрос в том, какой ценой.       Мэри вернулась в Хогвартс через несколько минут. Не в Астрономическую башню — сразу в кабинет директора. Горгулья пропустила её без пароля.       Дамблдор сидел в своём кресле, читал книгу, пил чай. Увидев её, улыбнулся — тепло, как улыбался всегда.       — Мэри, дорогая. Я не ждал тебя так поздно…       Она положила письмо на стол.       — Это ты писал?       Дамблдор взял лист. Прочитал. Лицо его не изменилось — только глаза стали чуть холоднее, чуть старше.       — Да, — сказал он после долгой паузы. — Это моё письмо.       — Ты планировал использовать меня.       — Я планировал получить доступ к знаниям, которые могли спасти тысячи жизней, — поправил он. — Твоя семья хранила их в тайне столетиями. Я считал это ошибкой.       — И поэтому ты назвал меня наивной?       — Я назвал тебя доверчивой, — он поднялся, подошёл к окну, встал спиной к ней. — И это правда, Мэри. Ты веришь людям. Ты видишь в каждом друга. Это не недостаток. Но это то, чем можно воспользоваться.       — И ты пользовался.       — Я действовал во благо.       — Ты врал мне!       Она не кричала. Не повышала голос. Но в этих словах было столько холода, что Дамблдор наконец повернулся.       — Да, — сказал он. — Я врал. И я готов ответить за это.       — Как?       — Как скажешь.       Мэри смотрела на него долгую минуту. На человека, которого считала другом. Почти семьёй.       — Снейп знал? — спросила она. — С самого начала?       Дамблдор помолчал.       — Он знал, что ты — та, кого я ищу. Но он не знал всего. Не знал о письмах. Не знал о реликвиях. Я не посвящал его во все детали.       — Он докладывал тебе о наших встречах?       — Да.       — Он рассказывал тебе о том, что я говорила?       — Да.       — О моей семье? О наших артефактах?       — Некоторые детали, — Дамблдор не отводил взгляда. — Но когда он понял, что влюблён в тебя… он пришёл ко мне. Сказал, что больше не будет шпионить. Что бы я ни делал — он на моей стороне, но против тебя — никогда.       — И ты позволил?       — Я не мог его заставить, — Дамблдор усмехнулся — горько, безрадостно. — Снейп всегда был упрямым. С годами — только хуже.       Мэри молчала.       — Он любит тебя, Мэри, — тихо сказал Дамблдор. — По-настоящему. Не по моему заданию. Не из-за твоих знаний. Просто… любит. Это единственное, в чём я не стану лгать тебе.       — Ты не имеешь права говорить о любви, — ответила она. — Ты, который использовал чувства людей как пешки в своей игре.       — Возможно, — Дамблдор не стал спорить. — Но это не делает его чувства менее настоящими.       Мэри развернулась и вышла. Не попрощалась. Не обернулась.       Дамблдор остался один. Подошёл к камину, посмотрел на огонь.       — Прости, Мэри, — сказал он пустоте. — Я действительно считал тебя другом. Просто… есть вещи важнее дружбы.       Он бросил письмо в огонь. Бумага вспыхнула, скрутилась, превратилась в пепел.       Но правда уже не горела в огне. Она жила в ней. И в нём. И в Снейпе. И ничего нельзя было сделать.       Мэри вернулась в Астрономическую башню, когда замок уже спал. Она не зажигала свечей — сидела в темноте, глядя на звёзды, которые больше не казались ей красивыми.       Кольцо. Она сняла его с пальца. Сапфир мерцал в лунном свете, и гравировка на внутренней стороне — «Моя навсегда» — вдруг показалась насмешкой.       Она написала письмо той же ночью.

«Мистер Снейп,

Ко мне в руки попал увлекательнейший документ, в котором говорится о Вашем намеренном внедрении ко мне в доверие профессором Дамблдором.

Прошу дать объяснение Вашим поступкам.

Прилагаю копию того письма.

А также прошу забрать обручальное кольцо — на данный момент я испытываю огромные сомнения по поводу Вашей искренности.

Жду скорейшего ответа с объяснениями.

Мария Кощеевна, Наследница Кощеева царства, княжна Морозовская».

      Она приложила копию письма Дамблдора, положила кольцо в маленькую бархатную коробочку и отправила всё это с совой — той самой, белой, полярной, которая была только для самых важных писем.       Потом собрала самые необходимые вещи и исчезла.       Без хлопка, без вспышки, без прощаний. Только лёгкий морозный туман осел на паркете там, где она только что стояла.       В Хогвартсе её не было.       Сова прилетела в лабораторию Снейпа под утро.       Он не спал — работал над зельем, пытаясь отвлечься от мыслей о том, что Мэри не пришла к нему в этот вечер. Не забежала «на минутку», не села на его рабочий стол, не комментировала его действия.       Конверт был тонким, но тяжёлым. Он узнал её почерк — и улыбнулся, прежде чем открыть.       Улыбка исчезла на второй строке.       Он читал. Перечитывал. Копия письма Дамблдора выпала из конверта, и он поднял её дрожащими пальцами.       «Мария слишком доверчива. Она в каждом видит друга. Это её слабость. И моё преимущество».       «Что касается Снейпа — он будет полезен. Мальчик одержим Севером, и эта одержимость делает его управляемым».       Снейп перечитал эти строки снова. И снова. И снова.       Потом открыл бархатную коробочку.       Кольцо лежало на чёрной ткани — серебряное, с сапфиром цвета её глаз. Он взял его в руки, провёл пальцем по гравировке.       «Моя навсегда».       Несколько секунд он просто сидел, глядя на него.       А потом лаборатория взорвалась хаосом.       Он не помнил, что делал. Потом, оглядывая разгром, увидел: стол перевёрнут, стулья разбросаны, книги валяются на полу, склянки разбиты, и осколки стекла хрустят под ногами. Большое зеркало на стене треснуло по диагонали — будто отражало его душу.       Он сидел на полу посреди этого хаоса, прислонившись к холодной каменной стене. Руки были в крови — он не заметил, когда порезался. Волосы растрепаны, мантия разорвана на плече, галстук болтается где-то на шее.       Он смотрел на кольцо, которое сжимал в кулаке, и чувствовал, как мир рушится.       Она вернула кольцо. Она усомнилась в нём. В нём, который поклялся себе, что никогда не причинит ей боль.       А он причинил. Не намеренно. Не сейчас. Но в начале — да. Он был частью игры. Пешкой в руках Дамблдора. И это знание жгло изнутри сильнее любого проклятия.       В его голове проносились обрывки мыслей:       «Она права. Она имеет полное право сомневаться. Я врал ей. Не в конце — в начале. Я докладывал о ней старику. Я рассказал ему обо всём, что узнавал от неё. Я…»       Он зажмурился, прижимая кольцо к губам.       «Я люблю её. Это правда. Но правда ли это для неё?»       Снейп сидел так до утра. В темноте, среди осколков, с кольцом в руке.       А когда первые лучи солнца пробились сквозь мутные окна подземелий, он понял: она ещё долго не вернётся. И он не имеет права её торопить.       Следующая неделя стала самой долгой в его жизни.       Он практически не выходил из лаборатории. Только на уроки. Он снимал баллы, взрывал котлы. Он был жёстче, чем обычно. Холоднее. Злее.       Студенты шарахались от него в коридорах. Флитвик осторожно спросил, всё ли в порядке. Снейп ответил ледяным взглядом — и Флитвик больше не спрашивал.       Дамблдор не заговаривал с ним. Они избегали друг друга, как два хищника, которые знают: столкновение будет смертельным.       Близнецы заметили пропажу Мэри и пытались допросить Снейпа. Он едва не снял с них сотню баллов за наглость.       — Что с профессором Фрост? — спросил Фред.       — Где она? — добавил Джордж.       — Не ваше дело, — рыкнул Снейп и скрылся в подземельях.       Но по ночам, когда замок затихал, он сидел в своём разрушенном кабинете (приводить в порядок не было сил), сжимал кольцо и перечитывал её письмо.       Она подписалась полным именем. Мария Кощеевна, Наследница Кощеева царства, княжна Морозовская. Не Мэри. Не Фрост. А та, другая, далёкая, неприступная.       Он потерял её. Не в том смысле, что она исчезла — в том, что она перестала быть его.       На седьмой день он сел за стол. Взял перо, чернила, чистый пергамент. Долго смотрел на пустой лист. Потом начал писать.

«Мария Кощеевна,

Ваши обвинения предельно ясны, и я не буду опровергать те ужасные факты, которые являются правдивыми.

Да, в самом начале Дамблдор рассказал мне о Вашей интересной, по его словам, личности. Однако могу Вас уверить: он не дал мне конкретной информации о том, кем Вы являетесь. Лишь намёки, что Вы обладаете очень большим количеством знаний.

С самого начала мне не нравилась эта идея. Я не терплю лжи в любом проявлении, но старик твердо настаивал на своём, и я не смог отказаться.

Изначально я даже не пытался Вас заинтересовать, поскольку не имел представления о Вашем темпераменте. А когда понял, что Вас заинтересовала моя персона, я стал прощупывать почву — и действительно начал понимать, о чём говорил директор.

Игра затягивала. А когда Вы раскрыли мне свою личность, я осознал, о чём именно хочет узнать Дамблдор.

Признаюсь: о каждой нашей встрече я докладывал ему. Старик был в восторге и требовал узнать больше о Ваших семейных реликвиях. Согласившись, я, к своему сожалению, ещё не понимал его истинных, далеко не светлых мотивов. А когда понял — было уже поздно.

В тот момент, когда Вы стали для меня больше, чем просто источник знаний, я пришёл к нему и твёрдо заявил: больше никаких сведений он от меня не получит.

Старик был взбешён. Он угрожал мне. Он давил на мою зависимость, на мои долги перед ним. Но я не отступил. Потому что к тому времени я уже понял: я люблю Вас. Не как объект для изучения. Не как ключ к древним тайнам. А как женщину. Как ту, кто улыбается мне по утрам и пьёт мой кофе.

Проверка Кощея была неподдельной — все мои чувства и намерения были и остаются неизменными. Я не играл. Я боялся. Я надеялся. Я верил, что смогу быть достойным Вас.

Я не прошу прощения — оно было бы пустым звуком после всего, что Вы узнали. Я прошу только об одном: дайте мне шанс объяснить всё лично. Не в письме. Не через посредников. Глаза в глаза.

Я буду ждать. Месяц. Год. Десять лет. Сколько понадобится. Я заслужил это ожидание.

Если же Вы решите, что я недостоин даже этого… я приму Ваш выбор. Но я буду помнить каждую минуту, проведённую с Вами. Они были единственным настоящим в моей жизни.

Ваш (если Вы позволите мне им остаться), Северус Снейп».

      Он перечитал письмо три раза, свернул, запечатал чёрным сургучом — и отправил с той же белой совой, что принесла ему весть о крушении.       А потом сел на пол среди осколков, сжал кольцо в кулаке и стал ждать.

***

      Через пару месяцев Кощей серьёзно заволновался. Мария всё это время не выходила из своей башни. Никого туда не впускала — только домовых, которые изредка, лишь по её просьбе, приносили ей еду.       Часто из башни доносились взрывы. Глухие, раскатистые, иногда — оглушительные, заставлявшие вздрагивать стены. Никто не знал, что именно там происходит, нужна ли девушке помощь, в каком она состоянии. Домовым она не показывалась — только говорила, что нужно принести и куда поставить. Но по её голосу — тихому, хриплому, срывающемуся на шёпот, — было слышно, что она очень устала и, возможно, покалечена. Однако никто не вмешивался: никто не знал, как она поступит с нарушителем её одиночества.       Так прошло два месяца.       Варвара не выдержала первой. В один из дней, после очередного громогласного взрыва, от которого задрожали люстры в тронном зале, она ворвалась в кабинет Кощея.       — Так больше не может продолжаться, — девушка сурово посмотрела на него, уперев руки в бока. — Сегодняшний взрыв звучал даже серьёзнее предыдущих. Я даже не представляю, что там в лаборатории и что с Мэри. Она питается лишь мелкими перекусами едва ли дважды в день. По словам домовых, голос у неё хриплый — как у немощной старухи, если не хуже. Я больше не могу это терпеть. Я пойду к ней — пусть превращает меня во что захочет — но я добьюсь, чтобы она вышла.       — Закончила? — Кощей выслушал эту тираду со скучающим видом, откинувшись в кресле. Он медленно сделал глоток из бокала и только потом продолжил: — Я уже отправил ей записку с приказом, — он выделил последнее слово, чтобы Варвара осознала сказанное, — чтобы она сегодня же вышла к ужину. Она ответила, что ей остался последний эксперимент на четыре часа — и она явится.       Варя похлопала ресницами, переваривая услышанное, потом кивнула и, бросив: «В таком случае я пойду распоряжаться насчёт ужина», — скрылась за дверью.       Кощей остался один. Тяжело вздохнув, он подошёл к рабочему столу и взял лежавший там пергамент.       Это было письмо Северусу Снейпу. Отец решил взять всё в свои руки. Он пригласит на сегодняшний ужин профессора, чтобы они наконец расставили все точки над "i". Неизвестно, конечно, чем всё это кончится, но они хотя бы немного сдвинутся с мёртвой точки.       Кощей посмотрел на огонь в камине и тихо сказал:       — Прости, дочь. Но так больше нельзя.

Pov. Мария

      Эти месяцы Мария провела в добровольном заточении в своей лаборатории.       Эксперименты успокаивали её. Позволяли расставить мысли по полкам, разобраться в своих чувствах. Она варила зелья, записывала рецепты, анализировала ошибки.       Эмоции были отключены. Благодаря этому она могла рационально обдумать всё произошедшее.       Конечно, эксперименты не проходили бесследно. Она заработала новые шрамы — от котлов, от взрывов, от разъедающих кожу реактивов. Её правая рука сейчас была покрыта ожогами и рваными ранами от кисти до локтя. Она перевязывала их сама, когда оставалось время — быстро, небрежно, лишь бы кровь не капала на пергаменты или в котел.       Но она добилась необходимых результатов.       На полках лаборатории ровными рядами стояли пять бутыльков с новыми зельями. Каждое — результат недель работы, десятков неудачных попыток, сотен часов сосредоточенного молчания. На рабочем столе громоздились толстые тетради с записями — аккуратными, подробными, без единой эмоции. Только формулы. Только ингредиенты. Только температура и время варки.       За время отшельничества Мэри пришла к выводу, что больше не испытывает тех чувств, что были в самом начале.       Вся злость ушла ещё месяц назад. Она несколько раз перечитывала письмо Северуса, и столько же раз обдумывала всю ситуацию. И пришла к мысли, что всё-таки нужно встретиться и поговорить глаза в глаза.       А сегодня пришла записка от отца. С приказом вечером выйти на ужин. От этого нельзя было отказаться – волю Главы Рода Наследница обязана исполнить.       Вздохнув, Мэри посмотрела на свои руки, усмехнулась и, наконец, покинула свою добровольную темницу.

Конец Pov. Марии

      Ровно через четыре часа, как и было обещано, в обеденный зал вошла Наследница.       Кощей, уже ожидавший её во главе стола, критически оглядел дочь. Изменения, коснувшиеся девушки за прошедшее время, не бросались в глаза с первого взгляда — но он видел всё.       Она и не думала ничего скрывать. Знала: отец всё равно заметит, и притворяться бессмысленно. Белая рубашка с закатанными рукавами открывала правую руку — аккуратно обмотанную чистыми, обработанными бинтами, без единого пятнышка крови. Светлые брюки, полуботинки на небольшом каблуке. Ничего лишнего.       Кощей сразу заметил, как она похудела. Конечно — с таким режимом питания можно было не то что похудеть, а просвечиваться начать. Круги под глазами выдавали бессонные ночи, а бледность кожи говорила о том, что свежий воздух не посещал её лабораторию уже давно.       Но улыбка — светлая, тёплая, настоящая — говорила сама за себя.       Дочь вернулась в саму себя.       — Ну здравствуй, затворница, — усмехнулся он, вставая со своего места и распахивая объятия.       — Ну здравствуй, отворитель, — она подошла и ответила на его объятия, прижавшись к широкой груди. — Я тоже соскучилась.       Так они простояли несколько минут — молча, чувствуя, как время заживляет раны, которые не могли залечить никакие зелья. Но вскоре Мэри оживилась.       — Мы есть будем сегодня? — спросила она с лукавой усмешкой, и Кощей узнал эту интонацию: его дочь возвращалась.       — Конечно, дорогая, — он кивнул в сторону дверей. — Варвара, подавай на стол!       Уже меньше чем через пять минут стол ломился от яств. Варвара расстаралась — и супы, и жаркое, и пироги, и настойки.       Мэри посмотрела на это изобилие и покачала головой.       — Ну как на королевский приём готовили, — усмехнулась она, занимая своё место.       — Возвращение дочери в свет я считаю торжеством, — серьёзно ответил Кощей.       Девушка рассмеялась — живо, весело, так, что на глаза навернулись слёзы.       Тут она почувствовала, что в замок кто-то вошёл.       — Мы кого-то ещё ждём? — обратилась она к отцу.       — Да, я пригласил одного человека — нужно обсудить некоторые вопросы, — Кощей не стал называть имя гостя, чтобы дочь не имела возможности уйти, придумать модель поведения или ещё чего.       — Ладно, — она легко пожала плечами, больше увлекаясь едой и вином.       Мария только сейчас осознала, насколько она проголодалась.       Спустя несколько минут двери столовой распахнулись, и в зал вошёл Северус Снейп.       Поскольку Мэри была слишком увлечена едой, она не обратила на вошедшего никакого внимания. Человек пришёл к отцу — вот пусть с ним и разговаривает.       Кощей, заметив полное игнорирование со стороны дочери, усмехнулся и произнёс:       — Проходи, присаживайся, — он указал на место напротив девушки.       — Добрый вечер. Благодарю за приглашение, — прозвучал холодный бархатный голос.       От услышанного Мария медленно подняла глаза от тарелки и взглянула на сидящего напротив.       Этот голос она не могла не узнать.       В глазах пронёсся шквал эмоций: от грусти и непонимания до удивления и радости.       — Добрый вечер, Северус, — поприветствовала она мягким, спокойным голосом — ровным, без излишней эмоциональности, но и без той ледяной вежливости, которой она встречала его в письмах.       Она быстро пробежалась глазами по его фигуре, оценивая изменения. Его они тоже коснулись. Он похудел. Виски тронула седина, которой не было два месяца назад. Под глазами — тени, глубже, чем раньше. Но взгляд — прежний. Тяжёлый, изучающий, полный боли и надежды.       Вернувшись к содержимому тарелки, она незаметно выдохнула, отгоняя напряжение.

Pov. Северус Снейп.

      Когда Снейп только получил письмо-приглашение от Кощея, он испытал всё сразу: и волнение, и страх, и радость.       Наконец-то хоть что-то сдвинулось с мёртвой точки. Он готов был сорваться в замок в ту же минуту, но благоразумно рассудил, что стоит привести себя в порядок, продумать возможные исходы и просто успокоиться от нахлынувших чувств. Нельзя идти к ней с красными глазами и трясущимися руками.       Хотя внутри он трясся. И руки дрожали. И сердце колотилось где-то в горле.       Прибыв ровно в условленное время, он встретил у ворот Варвару. Та молча проводила его до обеденного зала — ни слова, ни взгляда, только сухое «следуйте за мной» — и тут же оставила одного перед дверью.       Войдя внутрь, он увидел выжидающе смотрящего на него Кощея и жадно уплетающую еду Марию.       «Сколько же она не ела?» — удивленно подумал Северус и занял указанное место. Поздоровался. Голос не дрогнул — он гордился собой.       Она подняла глаза. И мир остановился.       Он смотрел на неё — и не мог насмотреться. Она похудела. Побледнела. Под глазами залегли тени. Но она была жива. Она была здесь. Она была прекрасна.       Когда она отвела взгляд и вернулась к еде, Снейп позволил себе рассмотреть её внимательнее. Ни одна деталь не ускользнула от него.       Сердце Северуса сжалось, когда его взгляд скользнул по обмотанной бинтом руке.       «Что же с тобой случилось, любовь моя?» — подумал он с такой тоской, что захотелось встать, подойти, взять её за руку, прижать к губам и никогда не отпускать.

Конец Pov. Северуса.

      Весь ужин Кощей разговаривал на общие темы — о погоде, о делах в Хогвартсе, о последних новостях магического мира. Он старался снять напряжение, висевшее в воздухе, но получалось у него это с переменным успехом.       Мэри поддерживала беседу. Отвечала ровно, спокойно, иногда даже с лёгкой усмешкой. Она свободно развивала темы, которые отец подкидывал ей, будто последние два месяца одиночества не случились вовсе. Иногда она смеялась — тихо, искренне, так, что её глаза загорались тем самым тёплым светом, который Снейп помнил так хорошо.       Но она ни разу не посмотрела на него.       Ни разу за весь ужин.       Снейп сидел напротив, сжимая бокал с вином, и отвечал на вопросы Кощея односложно, вежливо, холодно. Он говорил — и краем глаза следил за каждым её движением. За тем, как она поправляет непослушную прядь, как проводит пальцами по краю бокала, как улыбается отцу — тепло, по-домашнему, той улыбкой, которую он когда-то называл своей.       Она не смотрела на него. Совсем.       И это задевало его сильнее, чем если бы она кричала. Сильнее, чем если бы ненавидела. Равнодушие — вот что было страшнее всего.       Кощей, наблюдавший эту молчаливую дуэль, чувствовал, как напряжение нарастает с каждой минутой. Он уже начал подумывать о том, чтобы сбежать под благовидным предлогом, когда почувствовал лёгкое касание в сознании — ментальное сообщение от дочери.       «Папа, не утруждайся так. Я более чем спокойна, в отличие от некоторых».       Кощей едва заметно усмехнулся.       «Чего ты добиваешься?» — мысленно спросил он.       «Хочу, чтобы он понял, каково это — ждать, когда на тебя посмотрят. Подержу его в напряжении ещё немного. Хотя для себя я уже всё решила».       «И что ты решила?»       «Потом скажу. Не отвлекай».       Кощей мысленно хмыкнул, но спорить не стал.       «Только сильно его не прижимай, — ответил он. — А то с тебя станется».       Мэри не ответила. Только чуть заметно улыбнулась в бокал.       Кощей поднялся.       — Пойду я посмотрю, что у нас там с десертом и чаем, — сказал он вслух, будто речь шла о самых обычных домашних делах.       Он обошёл стол, остановился у кресла дочери, наклонился и поцеловал её в макушку.       — Не шали тут сильно, — тихо сказал он, так, чтобы Снейп не услышал.       — Я никогда не шалю, — так же тихо ответила она.       — Конечно, — усмехнулся Кощей и, бросив быстрый взгляд на Снейпа, скрылся за дверью.       В столовой стало тихо. Очень тихо.       Теперь их было двое.       Мэри, совершенно расслабленная, откинулась на спинку стула с бокалом вина в руке и наконец подняла глаза на Северуса. В её взгляде не было ни холода, ни вызова — только спокойное, выжидательное любопытство.       — Итак, — сказала она серьёзно, но не холодно, — зачем же Вы, профессор, пожаловали?       — Меня пригласил Ваш отец, — невозмутимо ответил он, хотя внутри всё тряслось от напряжения. Каждое слово давалось с трудом.       — Ну, это же было просто приглашение, а не, например, приказ, — хмыкнула девушка, крутя в пальцах ножку бокала. — Выбор всё равно оставался за Вами. — Она с интересом посмотрела на него, по-птичьи склонив голову. — Поэтому я спрошу ещё раз: зачем Вы пришли?       Тяжело вздохнув, Северус поднялся со своего места, обошёл стол и опустился на стул рядом с ней. Медленно, будто каждое движение могло что-то разрушить. Мария следила за ним впившись взглядом, не пропуская ни единой детали — ни того, как дрожат его пальцы, ни того, как напряжены плечи.       — Я… — начал он, и голос его сел. Он прочистил горло, перевёл дыхание. — Я пришёл, чтобы услышать твой приговор. Чтобы ты знала: я готов к любому твоему решению. Чтобы ответить на все вопросы, если они у тебя есть. Чтобы…       — А почему так поздно? — перебила она, не повышая голоса. — Почему только через два месяца?       — Я хотел дать нам время, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Дать тебе возможность обдумать произошедшее. Дать себе время осознать, что я натворил своим молчанием. И страхом.       — И что же Вы осознали? — испытующе посмотрела она на мужчину.       В душе ей немного было жаль его. Она ведь давно уже простила — простила ещё тогда, когда перечитывала его письмо в десятый раз, когда поняла, что не может спать без мысли о нём, когда осознала, что злость ушла, а любовь — нет. По его внешнему виду было ясно: он сам себя уже наказал. Даже жестче, чем могла бы она.              Но внешне она оставалась серьёзной. Пусть помучается ещё немного. Не из жестокости — из потребности убедиться, что он действительно понял.       — Я понял, каким был идиотом, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Безвольной марионеткой, не способной самостоятельно проанализировать ситуацию. Я понял, что должен был рассказать тебе обо всём, как только во мне начали зарождаться чувства. В тот самый момент, когда понял, что ты для меня — не объект, не задание, не источник знаний. А ты.       Он замолчал, собираясь с мыслями.       — Всё это терзало и до сих пор терзает мою душу, — продолжил он. — Я осознал всю свою вину перед тобой. И теперь… теперь я полностью вверяю тебе свою судьбу. Что бы ты ни решила — я приму.       Закончив исповедь, он опустился на колени перед Мэри и склонил голову — в ожидании, в мольбе, в безоговорочной капитуляции.       Она молчала.       Секунду. Другую. Третью.       Потом поставила бокал с вином на стол. И наконец положила руку ему на голову — мягко, почти невесомо, поглаживая тёмные, чуть поседевшие волосы.       — Я давно простила тебя, Северус, — прозвучал её голос — тёплый, полный нежности, без тени той ледяной вежливости, что была в начале вечера.       Он поднял голову. В его глазах застыли вопросы — и робкая, боящаяся надежда.       — Это значит… — его голос окончательно сел, слова застревали в горле.       — Это значит, мой дорогой, — она взяла его лицо в свои тёплые ладони, провела большими пальцами по скулам, — что я не сержусь на тебя. И прощаю.       Она улыбнулась — светло, открыто, той самой улыбкой, по которой сходил с ума, ради которой был готов на всё.       — Мэри… — выдохнул он, полный неверия. В этом одном слове было всё: и благодарность, и облегчение, и любовь.       В следующее мгновение он поднялся с колен, подхватил её на руки и закружил в объятиях, оторвав от пола. Она рассмеялась — звонко, счастливо, запрокинув голову, — держась за его плечи, чувствуя, как мир вокруг перестаёт быть серым.       Он опустил её на пол, и с минуту они стояли, глядя друг на друга, — счастливо, не веря, что всё позади. Улыбались, как дети, как влюблённые, которые только что обрели друг друга заново.       Это длилось мгновение. И вечность.       А потом они слились в долгожданном поцелуе.       Он не был страстным — не тем, который сметает всё на своём пути. Он был нежным. Глубоким. Жарким от любви, от облегчения, от радости того, что они снова вместе. В этом поцелуе не было спешки — только тихое, заветное «наконец-то».       Когда кислород кончился, они оторвались друг от друга, соприкоснулись лбами и стояли так ещё немного, переводя дыхание, чувствуя, как бьются сердца в унисон.       — Слава Велесу, вы не разрушили зал и не переубивали друг друга! — в столовую вошёл сияющий Кощей, с трудом скрывая довольную улыбку.       — Ну па-ап, — Мэри со смехом закатила глаза, отстраняясь от Северуса и возвращаясь за стол. Щёки её горели, но голос был прежним — живым, тёплым, настоящим.       — Ну что-о, — передразнил её отец, усаживаясь во главе стола. — Я же радуюсь за вас! Не каждый день видишь, как дочь мирится с человеком, из-за которого она два месяца просидела в башне.       — Я просидела не из-за него, а ради себя, — парировала Мэри, но без злости. — Чтобы понять.       — И поняла?       — Да, — она посмотрела на Северуса. — Поняла.       Кощей довольно кивнул, перевёл взгляд на Снейпа.       — А ты, профессор? Тоже понял?       — Понял, — ответил Снейп, не отводя глаз от Мэри. — Что без неё не живу.       — Ну, это мы уже слышали, — усмехнулся Кощей. — Ладно, давайте к делу. У вас там ещё какие-то вопросы есть друг к другу?       Мэри и Снейп переглянулись.       — Пока нет, — ответила она.       — Тогда я, пожалуй, пойду распоряжусь насчёт десерта. — Кощей поднялся, но Северус остановил его жестом.       — Сэр, — сказал он, вставая и поворачиваясь к Кощею. — Могу ли я обратиться к Вам как к отцу Марии и Главе Рода?       Кощей замер. В его глазах вспыхнуло понимание — и удовлетворение. Он медленно опустился обратно в кресло.       — Валяй, — сказал он, и в его голосе зазвучали торжественные нотки.       Северус сделал шаг вперёд, выпрямился. Говорил он твёрдо, без дрожи — но Мэри видела, как побелели его пальцы, сжатые в кулаки.       — Я люблю Вашу дочь всем сердцем, — начал он. — И, смею надеяться, она любит меня. — Он повернул голову к Мэри. Та молча кивнула, и он продолжил: — Поэтому я прошу у Вас её руки. Клянусь защищать её всеми своими силами. Клянусь подарить ей самые счастливые годы семейной жизни. Клянусь поддерживать её и в горе, и в радости.       Кощей слушал молча, и лицо его постепенно светлело.       — Да будет так, — ответил он, сияя. — Благословляю.       Он поднялся, подошёл к Снейпу, положил руку ему на плечо.       Глаза его посерьёзнели.       — Но если ты хоть раз принесёшь ей боль и страдания, — сказал он тихо, но весомо, — если не она, так я тебя сотру с лица земли. Ты меня понял?       — Понимаю и принимаю, — твёрдо ответил Снейп, встретив его взгляд. — И не дам повода.       Кощей кивнул, отпустил его плечо и повернулся к дочери.       — Ну, а что скажет сама Мария? — спросил он. И вдруг заметил содержимое её бокала, прищурился. — Эй, это же моя любимая настойка из твоих запасов!       — Ну а сама Мария… — Мэри проигнорировала последнюю реплику, только подмигнула отцу, — даёт своё согласие.       Северус тут же оказался рядом. Опустился на одно колено — во второй раз за вечер, но теперь с лёгкостью, с радостью. Он достал ту самую бархатную коробочку. Все эти дни он носил её во внутреннем кармане сюртука — прямо около сердца.       Мэри протянула руку. Пальцы её чуть дрожали.       Он вынул кольцо — серебряное, с сапфиром цвета её глаз — и надел его на её палец. Аккуратно, трепетно, будто боялся, что оно исчезнет, растает, как морозный узор на стекле.       — Ну вот и славно, — хлопнул в ладоши Кощей, не в силах скрыть улыбку. — А теперь, дочь моя, давай делись своими запасами!       — Так и быть, — усмехнулась Мэри, не сводя глаз с кольца на своей руке.       Она взмахнула свободной рукой — и из дальнего угла столовой вылетел графин с тёмно-рубиновой жидкостью, плавно опустившись на стол.       — Северус, — сказала она, — ты можешь подняться и удобно расположиться на стуле рядом со мной.       Он поднялся. Сел. Их руки, сомкнувшиеся на столе, так и не разъединились.       Кощей разлил настойку по бокалам, поднял свой.       — За вас, — сказал он. — За любовь, которая сильнее лжи. За доверие, которое можно вернуть. И за то, чтобы внуки у меня были не через шестьсот лет.       — Папа! — Мэри притворно возмутилась, но глаза её смеялись.       — А что? — Кощей пожал плечами. — Я — бессмертный, но нетерпеливый.       Они выпили.       Мэри и Северус сидели, держась за руки, и не могли наглядеться друг на друга. Позади остались боль, недоверие, два месяца тишины. Впереди было — всё.       — Ты всё ещё моя? — тихо спросил он.       — Всегда была твоей, — ответила она, сжимая его пальцы. — Просто нужно было время, чтобы это вспомнить.       Он поцеловал её — легонько, в висок, — и она прикрыла глаза, вдыхая его запах.       Запах дома.