Ангел с грязными рукавами

Утро Ягода проснулась с ощущением, что в мире что-то сдвинулось. Она лежала в своей кровати, смотрела в потолок и пыталась понять, что именно не так. За окном было серое осеннее утро, из кухни доносился запах оладий — мать уже встала и жарила завтрак для младшей сестры. Всё как всегда. Но внутри сидело что-то липкое, холодное. Телефон. Она потянулась к тумбочке, разблокировала экран и замерла. «Массовое убийство в районе Глухой. Девять погибших. Полиция ищет свидетелей». Ягода села на кровати, листая новости. Скупая информация: стрельба в подвале бывшего общежития, предположительно разборки между бандами, жертвы — молодые люди, личности устанавливаются. Ни имён, ни подробностей. Но она знала этот район. Знала, что там нет нормальных людей. Знала, что там притоны. Знала, что Коломбина вчера «заблудилась» именно там. — Ягод, завтракать иди! — крикнула мать из кухни. — Сейчас! Она набрала Флинса. Гудок, второй, третий, сброс. Набрала снова — то же самое. — Да блин... Ягода вскочила, натянула джинсы, свитер, схватила куртку. Вылетела в коридор, на ходу завязывая шнурки. — Ты куда? — мать высунулась из кухни с лопаткой в руке. — А завтрак? — Потом! Я быстро! Дверь хлопнула, оставляя за спиной запах оладий и нормальной жизни. По дороге она позвонила Лене — знакомой из полиции. Та работала в канцелярии, вечно что-то знала и иногда сливала информацию за пачку хорошего кофе. — Лен, привет. Это Ягода. Слушай, мне нужно спросить... — Про Глухую? — Лена была проницательной, хоть и болтливой. — Ты чего туда полезла? — Не я. Знакомая могла быть рядом. Скажи хоть что-то. Пауза. Шорох бумаг. — Я тебе ничего не говорила, лады? — Лена понизила голос. — Там не просто разборки. Профессионально работали, с глушаками. Искали кого-то конкретно. Дилеров местных порешили, пару клиентов за компанию. Жестко. — А... — Ягода сглотнула. — Опознать кого-то уже можно? — Троих опознали, остальные ноунеймы. Но есть одна странность... — Лена замялась. — Нашли куклу. На полу, в крови. Марионетка такая, деревянная. Никому из погибших не принадлежит. Значит, кто-то там ещё был. Кто-то выжил. У Ягоды похолодело внутри. — Скинь фото. — Ты чего, я же не... — Лена, пожалуйста. Я потом тебе тортик испеку. Твой любимый, с ягодами. Вздох. Шорох. Пришло сообщение. Ягода открыла фотографию и замерла посреди тротуара. Маленькая деревянная кукла-марионетка. Знакомая до боли. Та самая, которую Коломбина всегда носила в рюкзаке. Та, с которой иногда разговаривала, думая, что никто не видит. — Лен... спасибо. Я перезвоню. Она сбросила вызов и побежала к автобусной остановке. В сторону дома Кадзухи. --- День У Кадзухи пахло утром — дешёвым кофе, табаком и ещё чем-то неуловимо спокойным. Флинс проснулся первым. Лежал на тонком матрасе, смотрел в потолок и улыбался как дурак. Рядом, на кровати, спала Коломбина. Тёмные волосы разметались по подушке, лицо во сне казалось совсем детским, беззащитным. Моя, — подумал Флинс. — Моя девочка. Он осторожно встал, чтобы не разбудить, натянул футболку и прошлёпал на кухню. Кадзуха уже сидел там с кружкой кофе и сигаретой, пуская дым в приоткрытую форточку. — Спит? — спросил Кадзуха. — Ага. — Флинс налил себе воды, выпил залпом. — Слушай, спасибо тебе. За вчерашнее. Что пустил, что помог. Кадзуха пожал плечами. — Она пришла. Я открыл. — Всё равно спасибо. Повисла пауза. Кадзуха докурил, затушил бычок в консервную банку, встал. — Я на смену. Вернусь вечером. — Он надел куртку, остановился в дверях. Посмотрел на Флинса странно — долго, внимательно. — Ты это... приглядывай за ней. — А что такое? Кадзуха помолчал. — Ничего. Просто приглядывай. И вышел. Флинс остался один. Постоял, почесал затылок, потом вернулся в комнату. Коломбина уже не спала. Сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела в стену. Тёмные волосы падали на лицо, скрывая выражение. — Проснулась, Биночка? — Флинс подошёл, сел рядом. — Как ты? Она повернула голову. Глаза — пустые, но губы уже складываются в привычную улыбку. — Нормально. А ты? — Я? — Флинс усмехнулся. — Я вообще отлично. Испугался вчера за тебя, конечно, но сейчас... — Он взял её за руку, прижал к губам. — Бина, я так рад, что ты в порядке. Что ты здесь. Что ты есть. Коломбина смотрела на него. Марионетка. Тёплая, живая, дышащая марионетка. Но внутри что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Там, где препарат уже начал отпускать, оставляя после себя пустоту и лёгкую тошноту. — Флинс, — сказала она тихо. — Ты правда хороший. — Ага. — Он улыбнулся шире. — Только для тебя, любимая. --- Они сидели на кухне, пили чай, и Флинс рассказывал. Про мастерскую, где вечно орёт мастер, про баскетбол, про мать, которая опять пилит из-за того, что поздно приходит. Коломбина слушала вполуха, кивала, улыбалась в нужных местах. Внутри росло знакомое напряжение — то самое, которое можно снять только одним способом. Не сейчас. Рано. Он рядом. Но когда Флинс ушёл в душ, она не выдержала. Метнулась в ванную, пока шумела вода, достала из кармана штанов заветный зиплок. Разноцветные таблетки перекатывались под пальцами — розовые, голубые, жёлтые. Конфеты. Смертельные конфеты. Она высыпала несколько на ладонь, глотнула, запила водой из-под крана. Прислонилась лбом к холодному зеркалу, закрыла глаза. Сейчас. Сейчас придёт. Тёплая волна накрыла с головой. Пальцы перестали дрожать, мысли перестали метаться, мир снова стал мягким и ватным. Хорошо. Она выдохнула и улыбнулась своему отражению. Когда Флинс вышел из душа, она сидела на кровати и смотрела в окно. Спокойная, тихая, почти настоящая. — Эй, — он подошёл, обнял со спины, уткнулся носом в макушку. — Хорошо, что ты здесь, маленькая моя. — Хорошо, — эхом отозвалась она. И правда. Почти хорошо. --- Ближе к вечеру случилось то, чего Коломбина не планировала. Они снова оказались на кровати — Флинс листал что-то в телефоне, она лежала рядом, глядя в потолок. Препарат мягко перебирал струны внутри, делая мир чуть размытым, чуть терпимым. Флинс отложил телефон, повернулся к ней. — Бина, — позвал тихо. — М? — Можно тебя поцеловать? Она усмехнулась. Такой дурак. Такой милый дурак. — Можно. Он целовал её сначала осторожно, будто боялся сломать. Проводил губами по щеке, по виску, по закрытым векам. Она позволяла. Это было почти приятно — это тепло, это внимание, эта иллюзия, что ты кому-то нужна не за что-то, а просто так. Но потом его руки стали смелее. Забрались под футболку, погладили кожу на талии. Коломбина напряглась — рефлекторно, на автомате. Флинс почувствовал, отстранился. — Всё нормально, любимая? Если не хочешь, мы не будем... Она посмотрела на него. В его глазах было столько надежды, столько нежности, столько готовности отступить — и от этого внутри кольнуло. Непривычно. Почти больно. Используй это, — приказала она себе. — Это твой шанс привязать его навсегда. Но вместо этого услышала свой голос: — Хочу. Только... осторожно. Я... у меня никого не было. Флинс замер. Смотрел на неё так, будто она сказала что-то невероятное. — Серьёзно? — Серьёзно. Он выдохнул, прижался лбом к её лбу. — Я буду очень осторожно. Обещаю, Биночка. --- Дальше всё было как в тумане — и от препарата, и от того, что происходило. Флинс раздевал её медленно, будто распаковывал подарок. Стянул футболку, замер, увидев её тело впервые. Она знала, что он видит — бледную кожу, выступающие ключицы, и главное, то, что она так тщательно прятала. Следы на сгибах локтей. Маленькие точки, одни посветлее, другие посвежее. Синие дорожки вен, которые уже не спрятать. Флинс замер. Смотрел на её руки. На эти точки. Длинную секунду. Коломбина внутренне сжалась, готовясь к вопросу, к отвращению, к тому, что сейчас всё рухнет. Но он провёл пальцем по одному из следов — осторожно, будто по шраму. Поднял глаза. В них не было вопроса. Только боль. Только понимание. Только обещание. И поцеловал. Прямо туда, в синюю вену, в исколотую кожу, в то, что она так тщательно скрывала. — Я здесь, — прошептал он ей в руку. — Я никуда не уйду, любимая. Коломбина закрыла глаза. Впервые в жизни ей не хотелось врать. Его руки гладили её везде — плечи, грудь, живот, бёдра. Он целовал её шею, ключицы, спускался ниже, и каждое прикосновение отзывалось где-то глубоко внутри странным, забытым теплом. Она не играла. Она просто... была. Когда он вошёл в неё, она вцепилась ему в спину, закусила губу, чтобы не закричать — от боли, от неожиданности, от того, что это происходит на самом деле. Флинс замер, давая привыкнуть, целовал мокрые от слёз щёки, шептал что-то неразборчивое, ласковое. — Тише, тише, маленькая, я здесь, я с тобой, Биночка моя... Потом боль ушла, сменившись чем-то другим. Чем-то, чего она не ждала. Волны накатывали одна за другой, и она прижималась к нему, царапала спину, кусала плечо, чтобы не застонать слишком громко. Флинс двигался медленно, осторожно, но в какой-то момент сам потерял контроль — задышал чаще, сильнее, глубже, и она вдруг поймала себя на том, что ей это нравится. Не игра. Не манипуляция. Просто нравится. Он кончил с хриплым стоном, уткнувшись лицом в её плечо. Она лежала под ним, чувствуя, как тяжело бьётся его сердце, и думала: что со мной происходит? — Бина... — выдохнул Флинс, поднимая голову. Глаза блестели. — Я тебя люблю. Ты знаешь, любимая? Она не ответила. Только погладила по щеке. Потом они лежали в темноте, переплетённые, уставшие. Флинс засыпал, бормоча что-то нежное. Коломбина смотрела в потолок и чувствовала странную пустоту. Не ту, от которой бегут к дозе. Другую. Ту, в которой хочется остаться. Опасно, — подумала она. — Это опасно. Но отодвинуться не смогла. --- Вечер Кадзуха вернулся, когда уже стемнело. В коридоре столкнулся с Флинсом — тот вышел попить воды, заспанный, взлохмаченный, но счастливый. Кадзуха скользнул по нему взглядом, ничего не сказал, прошёл на кухню. Через десять минут в дверь позвонили. — Я открою, — крикнул Флинс. На пороге стояла Ягода. Красная от быстрой ходьбы, злая, с телефоном в руке. — Где она? — Ягод, ты чего? — Флинс попытался улыбнуться. — Заходи, чай попьём... — Где Коломбина? — перебила Ягода. Голос звенел. Из комнаты вышла Коломбина. Увидела Ягоду — и внутри мгновенно включился режим. Маска встала на место, глаза стали влажными, плечи опустились. — Ягодка? Что-то случилось? — Случилось. — Ягода шагнула вперёд, сунула телефон ей в лицо. — Это твоё? На экране была кукла. Деревянная марионетка в луже крови. Коломбина моргнула. Раз. Два. Потом её лицо исказилось — идеально выверенная гримаса ужаса. — Это... это моя... — голос дрогнул, сорвался. — Я потеряла её на неделе... думала, что в парке обронила... Господи, как она там оказалась? — На неделе, — жёстко повторила Ягода. — То есть ты хочешь сказать, что кто-то подобрал твою куклу, пошёл с ней в притон и там её обронил? — Я не знаю! — Коломбина закрыла лицо руками, затряслась. Флинс мгновенно подлетел, обнял, заслонил собой. — Ягода, какого хрена?! Ты что творишь?! — Я правду ищу! — Ягода не отводила взгляда от Коломбины. — Потому что кто-то здесь врёт. И этот кто-то втянул нас всех в дерьмо! — Убирайся, — Флинс толкнул её к двери. — Серьёзно, Ягод, убирайся, пока я не сказал лишнего. — Ты слепой, Флинс! — крикнула Ягода уже из коридора. — Она тебя использует! И ты даже не видишь! Дверь хлопнула. В комнате повисла тишина. Коломбина всхлипывала в ладони. Флинс гладил её по спине, бормотал что-то успокаивающее. Кадзуха стоял в дверях кухни, молча курил и смотрел. Он видел всё. Как Коломбина выглядывает из-за пальцев. Как в её глазах — ни слезинки. Только холодный, довольный блеск. Марионетка, — подумал Кадзуха. — Все мы тут марионетки. --- Ночь Флинс уснул быстро — вымотался за день, да и вообще он умел отключаться, как кот. Лежал на матрасе, раскинув руки, и тихо посапывал. Коломбина лежала рядом и смотрела в потолок. Препарат отпускал. Медленно, неохотно, оставляя после себя лёгкую дрожь в пальцах и противное чувство, что внутри что-то кончилось. Что пора снова наполнить. Не сейчас. Подожди. Дай им уснуть. Но мысль уже засела. Точила изнутри, как червяк яблоко. Ещё немного. Просто чуть-чуть. Чтобы дотянуть до утра. Она ждала. Слушала дыхание Флинса. Слушала, как Кадзуха ходит по кухне, потом смолкает — видимо, лёг на свой диван. Час. Два. Когда она убедилась, что оба спят, то встала. Бесшумно, как тень, скользнула в ванную. Зиплок с таблетками приятно оттягивал карман. Она достала его, высыпала на ладонь несколько штук. Розовые, голубые, жёлтые. Красивые. Просто чтобы успокоиться. Она проглотила их, запила водой. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Тёплая волна пошла сразу — организм уже ждал, требовал, хватал дозу жадно. Хорошо. Ещё чуть-чуть, и можно спать. Но рука сама потянулась к зиплоку снова. Ещё несколько таблеток. И ещё. Она не считала. Просто сыпала на ладонь и глотала, пока не почувствовала, что в груди начинает разрастаться что-то горячее. Слишком горячее. Перебор. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом заколотилось где-то в горле, в висках, в глазах. Коломбина открыла дверь ванной, сделала шаг в коридор — и пол ушёл из-под ног. Она упала. Сначала на колени, потом на бок. Стены плыли, потолок кружился, перед глазами темнело. Она попыталась позвать — из горла вырвался только тихий хрип. Вот и всё, — подумала она почему-то спокойно. — Вот и всё. --- Кадзуха не спал. Он лежал на диване, смотрел в потолок и думал о Ягоде. О её глазах, когда она кричала про куклу. О том, что она права. О том, что он сам дурак, что ввязался. Шаги в коридоре он услышал сразу. Тихие, крадущиеся. Потом звук закрывшейся двери ванной. Он ждал. Минута, две, пять. Потом глухой стук. Будто что-то тяжёлое упало. Кадзуха вскочил раньше, чем успел подумать. В коридоре горел тусклый свет из ванной. Коломбина лежала на полу — неестественно выгнувшись, с синюшными губами, с открытыми, но ничего не видящими глазами. — Блядь! — Кадзуха рухнул рядом на колени, схватил её за плечи, тряхнул. — Коломбина! Эй! Она не реагировала. Только грудная клетка вздымалась редко, судорожно. — Флинс! — заорал Кадзуха так, что, наверное, соседи проснулись. — ФЛИНС, БЫСТРО! Флинс вылетел из комнаты спросонья, ничего не понимая. Увидел их на полу — и застыл столбом. — ЧТО ВСТАЛ?! ВОДУ НЕСИ! И ТЕЛЕФОН! СКОРУЮ ВЫЗЫВАЙ! Кадзуха уже действовал на автомате — старые навыки, которые, как он думал, похоронил навсегда. Перевернул Коломбину на бок, засунул два пальца в рот, надавил на корень языка. Её вырвало. Разноцветная масса растеклась по полу — розовое, голубое, жёлтое. Таблетки. Много таблеток. — Твою мать... — выдохнул Кадзуха. Флинс прибежал с водой, замер, увидев это. Руки тряслись, телефон выпал. — Ч-что... что это? — Не тупи! — рявкнул Кадзуха. — Лей воду! На неё лей! И скорую вызывай, быстро! Флинс окатил Коломбину водой — она дёрнулась, закашлялась, но в сознание не пришла. Кадзуха снова надавил на язык, вызвал рвоту, снова, снова, пока из неё не перестало выходить. — Хватит, — выдохнул он, когда она захрипела и открыла глаза. — Очнись! Эй, ты меня слышишь?! Коломбина смотрела сквозь него. Губы шевелились, но звука не было. Только слёзы текли по вискам в лужицу на полу. — Скорая едет, — прошептал Флинс, стоя на коленях в луже воды и рвоты. — Господи... Бина... что ты наделала, любимая... Кадзуха откинулся на стену, тяжело дыша. Посмотрел на Флинса, на Коломбину, на разноцветные таблетки, расплывающиеся в воде. — Она чуть не умерла, — сказал он тихо. — Прямо здесь. У нас на руках. Флинс молчал. Только гладил её по мокрым тёмным волосам и смотрел в одну точку. Коломбина всхлипнула. Впервые за долгое время — по-настоящему. Не для кого-то. Просто от боли, от страха, от того, что внутри всё кончилось. — Простите, — прошептала она одними губами. — Я не хотела... Но никто не ответил. Слышны были только сирены вдалеке.