Ангел с грязными рукавами

Скорая приехала через семь минут, хотя казалось, что прошла вечность. Кадзуха открыл дверь медикам — высокому парню с усталыми глазами и женщине с собранными в хвост волосами. Они зашли, перешагнув через лужу на полу, быстро оценили ситуацию, переглянулись. — Давно? — спросила женщина, опускаясь на колени рядом с Коломбиной. — Минут десять-пятнадцать, — Кадзуха говорил ровно, будто отвечал на экзамене. — Вызвал рвоту два раза. До этого была без сознания. — Правильно сделал. — Женщина уже ставила капельницу, парень измерял давление. — Сколько приняла? Кадзуха посмотрел на Флинса. Тот сидел на полу в луже воды, не в силах пошевелиться. — Не знаем. Много. — Понятно. — Женщина кивнула напарнику. — Грузим. Коломбину подняли, переложили на носилки. Она была бледная, почти синяя, губы всё ещё дрожали, но глаза уже открылись — мутные, ничего не видящие. — Я с ней, — Флинс вскочил, поскользнулся, едва не упал. — Садитесь в машину, — разрешила женщина. У двери Флинс обернулся на Кадзуху. Тот стоял в коридоре, прислонившись к стене, с сигаретой в руке, которую так и не зажёг. — Я позвоню, — сказал Флинс. Кадзуха кивнул. Дверь закрылась. Он остался один. Посмотрел на пол — разноцветные разводы уже начинали впитываться в старый линолеум. Розовое, голубое, жёлтое. Конфетный ад. Кадзуха вздохнул, пошёл на кухню за тряпкой. --- В больнице было бело и стерильно. Флинс просидел в коридоре четыре часа, не считая. Приходила какая-то женщина в халате, задавала вопросы — он отвечал, не понимая слов. Потом пришёл врач, сказал, что промывание прошло успешно, что повезло, что успели, что могли бы и не успеть. — Вы ей кто? — спросил врач. — Парень. — Родители есть? Флинс замялся. Он понял вдруг, что ничего не знает. Вообще ничего. Где её родители? Где она живёт? Кто она? — Не знаю, — сказал он честно. Врач посмотрел на него устало. — Когда очнётся — поговорите. И направление к наркологу ей отдайте. Если не поможет — в следующий раз можете не успеть. Флинс взял бумажку трясущимися руками. --- Коломбина очнулась утром. Палата была на троих, но соседние койки пустовали. За окном — серое небо, на тумбочке — стакан с водой и та записка, которую Флинс оставил, когда его выгнали: «Я рядом. Позови». Она повернула голову. Рядом, на стуле, спал Флинс. Осунувшийся, с красными глазами, в той же одежде, что был вчера. Живой, — подумала она почему-то. — Он живой. И я живая. Рука сама потянулась к локтю — проверить, есть ли там ещё вены. Есть. Целые. Пока. Флинс открыл глаза, будто почувствовал её взгляд. — Ты дура, — сказал он хрипло. — Самая большая дура, которую я встречал. — Знаю, — шепнула она. Он подошёл, сел на край койки, взял её руку. Посмотрел на следы. Долго. Потом поднёс к губам, поцеловал прямо в синюю точку на сгибе. — Я не уйду, — сказал он тихо. — Но если ты ещё раз так сделаешь... я не знаю, что сделаю. — Не сделаю. Она врала. Они оба это знали. Но он хотел верить. --- Через два дня её выписали. Флинс привёз её обратно к Кадзухе — тот сам настоял, когда позвонил из больницы. Сказал коротко: «Пусть пока у меня живёт. Присмотрю». Коломбина не спрашивала, почему он это делает. Просто приняла. Теперь она просыпалась каждое утро на той самой кровати, где несколько дней назад впервые была с Флинсом. Смотрела в потолок и чувствовала странную пустоту. Не ту, от которой бегут к дозе. Другую. Ту, в которой просто... ничего нет. Флинс почти не отходил. Спал на матрасе рядом, ходил за ней по пятам, приносил еду, смотрел с болью и надеждой. Он пытался спасти её своей любовью — и это душило хуже любой ломки. Кадзуха уходил на работу, возвращался, молча курил на кухне. Иногда ловил её взгляд — в его глазах не было жалости. Только спокойное принятие. Как будто он знал, чем это кончится, и просто ждал. Ягода приходила раз в день. Молча ставила на стол контейнер с едой — домашней, свежей, ещё тёплой — и уходила, не глядя на Бину. Они не разговаривали. Это было хуже, чем крик. Хуже, чем обвинения. Это было молчаливое «ты для меня больше не существуешь». На пятый день Коломбина поняла, что больше не выдержит. --- Она сбежала утром, когда Флинс отлучился домой — переодеться, предупредить мать, что жив. Кадзуха был на работе. Просто оделась и вышла. Ни записки, ни сообщения. Ноги сами понесли её через город — мимо серых пятиэтажек, мимо пустых остановок, мимо моста, за которым начиналась окраина. Она шла быстро, почти бежала, как тогда, в ночь резни. Только теперь не от смерти, а к чему-то. К единственному месту, где можно дышать. Осеннее кладбище встретило её тишиной. Голые деревья тянули чёрные ветки к серому небу. Мокрая листва шуршала под ногами. Пахло землёй, прелью и покоем. Коломбина шла знакомым маршрутом — между старых могил, мимо покосившихся крестов, к самому краю, где стояли два скромных памятника. Мама. Папа. Даты жизни она знала наизусть. Она была совсем маленькой, когда их не стало. Почти не помнила лиц — только тепло, только голоса, только ощущение, что когда-то мир был безопасным. Она села на скамейку рядом. Смотрела на камни, на засохшие цветы, которые никто не менял уже месяц. Здесь можно было не играть. Здесь никто не смотрел с укором или надеждой. Только тишина и память. — Я чуть не умерла, — сказала она вслух. Голос звучал хрипло, чужо. — Наверное, вы бы расстроились. Пауза. — Хотя, может, и нет. Может, там встретились бы. Только рано ещё. Сами сказали бы, что рано. Глаза защипало. Она не плакала — давно разучилась плакать по-настоящему. Но внутри что-то сжималось, ныло, просилось наружу. Шаги за спиной она услышала сразу. И замерла. Не обернулась — узнала походку. Лаума села рядом на скамейку. Молча. Смотрела на памятники, потом на неё. Лауме было около тридцати. Тёмные волосы собраны в небрежный пучок, усталые, но тёплые глаза, одета просто — старый свитер, джинсы, потёртые ботинки. Она не была похожа на тех, с кем Коломбина общалась последние годы. Она была из другой жизни. Из прошлого. Из правды. — Я искала тебя, — сказала Лаума спокойно. — Обзвонила больницы. Нашла вчера. Ждала здесь. Коломбина молчала. — Ты похудела. — Лаума взяла её руку, не спрашивая. Закатала рукав. Смотрела на следы долго, очень долго. Потом отпустила. — Плохо, Бина. Очень плохо. Коломбина ждала крика. Обвинений. Слёз. Того, что заслужила. Но Лаума просто сидела рядом и молчала. Потом сказала: — Ты всегда можешь прийти домой. Даже если думаешь, что не заслужила. Даже если натворила дел. Дом — это не место, где ты хорошая. Дом — это место, где ты есть. Коломбина ломалась медленно, как лед на реке весной. Сначала задрожали губы, потом плечи, потом из груди вырвался звук — полувсхлип-полустон. — Я не хотела, — зашептала она, и это была правда. — Я просто... мне нужно было... а потом стало слишком хорошо, и я не остановилась... а они смотрят... Флинс смотрит на меня как на больную, Кадзуха молчит, Ягода ненавидит... я одна... Лаума обняла её. Крепко, как в детстве. Прижала к себе, зарылась носом в тёмные волосы. — Не одна, — сказала она тихо. — Я здесь. Коломбина плакала. Впервые за много лет — по-настоящему. Не для кого-то. Не ради манипуляции. Просто плакала. --- Они сидели на кладбище, пока не начало темнеть. Лаума не уговаривала, не спасала, не читала морали. Она просто была рядом — тёплая, живая, настоящая. — Кто эти люди? — спросила Лаума наконец. — Те, у кого ты живёшь? — Друзья. Наверное. — Они хорошие? Коломбина подумала. Флинс, который готов был на всё. Кадзуха, который сжёг её окровавленную одежду и не задал ни одного вопроса. Ягода, которая злилась, но каждый день приносила еду. — Хорошие, — сказала она. — Лучше, чем я заслуживаю. — Не тебе решать, что ты заслуживаешь. — Лаума встала, протянула руку. — Пойдём, провожу. Они пошли через кладбище к выходу. Мокрая листва шуршала под ногами, где-то каркнула ворона, и это было почти спокойно. У ворот Лаума остановилась, достала из сумки конверт. — Здесь деньги. Немного. На всякий случай. — Она протянула Бине. — И номер, по которому я отвечу в любое время дня и ночи. Обещай, что позвонишь, если станет совсем плохо. Коломбина взяла конверт. Кивнула. — И вот ещё. — Лаума протянула маленький пакетик. — Твои любимые конфеты. Помнишь, ты в детстве их обожала? Коломбина посмотрела на пакетик. Внутри перекатывались разноцветные драже — розовые, голубые, жёлтые. Почти такие же, как те таблетки. — Помню, — шепнула она. — Сладкое лучше, чем то, чем ты себя травишь. — Лаума смотрела ей в глаза. — Если выбирать, выбирай сладкое. Хорошо? Коломбина кивнула. Они обнялись на прощание. --- В квартиру Кадзухи Коломбина вернулась, когда уже совсем стемнело. Флинс метался по комнате, готовый бежать её искать. Увидел — застыл. В глазах был страх, злость, облегчение. — Ты где была?! — выдохнул он. — Я чуть с ума не сошёл! Думал, опять... думал, снова... — На кладбище, — перебила она. — К родителям ходила. Флинс замер. Смотрел на неё — на опухшие глаза, на красный нос, на конверт в руке. — Прости, — сказал он тихо. — Я не хотел на тебя давить. Просто испугался. — Знаю. Он подошёл, обнял её. Крепко, до хруста. Она позволила. Кадзуха выглянул с кухни, увидел их, молча зашёл обратно. Ночью Коломбина лежала в кровати и смотрела на пакетик с конфетами. Разноцветные драже перекатывались внутри, когда она поворачивала его в руках. Она открыла пакетик, взяла одну. Розовую. Положила в рот. Сладко. Просто сладко. Впервые за долгое время ей не хотелось другой дозы. Она закрыла глаза и заснула, сжимая пакетик в руке.