Ангел с грязными рукавами

Неделя после кладбища прошла как в тумане. Коломбина просыпалась каждое утро в чужой квартире, смотрела в потолок и ждала. Чего — она и сама не знала. Чтобы рука потянулась к карману за зиплоком? Чтобы Флинс перестал смотреть на неё с этой щенячьей преданностью? Чтобы Кадзуха наконец сказал что-то, кроме «кофе будешь?» Но рука не тянулась. Не потому что не хотела — хотела, ещё как. А потому что утром, после завтрака, Флинс молча ставил перед ней стакан воды и маленькую таблетницу. — Не забудь, — говорил он каждый раз, отворачиваясь, чтобы не смотреть, как она глотает. Таблетницы хватало на три дня. Белые, без запаха, без вкуса. Заместительная терапия, объяснил врач в больнице. Не лечит, но даёт передышку. Чтобы организм не разорвало от желания, пока голова решает, хочет ли она жить дальше. Коломбина глотала молча. Иногда запивала водой, иногда просто давилась сухими. Это было унизительно — лечиться, как больная. Но ещё унизительнее было бы снова оказаться на том полу, в разноцветной луже. Зиплоки лежали нетронутыми под матрасом. Флинс смотрел, но хотя бы перестал ходить по пятам. А Кадзуха молчал, и это молчание вдруг стало почти уютным. Ягода приходила через день. Ставила контейнер, садилась на стул у двери, сидела минут десять и уходила. Иногда они молчали вместе. Иногда Ягода спрашивала что-то неважное — «ты ела?», «спала?». Коломбина отвечала коротко, без игр. Перемирие. Настоящее ли — непонятно, но хотя бы не война. --- А потом пришёл конверт. Коломбина нашла его утром в куртке, когда собиралась выходить в магазин. Записка от Лаумы, мелкий, летящий почерк: «Биночка, приезжай в субботу. Соскучилась. Хиторе приготовит твою любимую рыбу, а Барри нарисовал для тебя сто рисунков (я не шучу, сто, я считала). Адрес на обратной стороне. Только без глупостей, ладно? Целую. Л.» Коломбина смотрела на записку и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое. То, что она не позволяла себе чувствовать годами. Семья. Она зажмурилась, прогоняя предательскую влажность в глазах. — Ты чего светишься? — Флинс появился в дверях сонный, взлохмаченный, в одних спортивных штанах. — Случилось что? — Сестра зовёт в гости, — Коломбина сунула записку в карман. — На остров. — На какой остров? — Там, за мостом. — Она махнула рукой куда-то в сторону заката. — Часа два на автобусе, потом паром. Красиво, говорят. Флинс подошёл, обнял со спины, уткнулся носом в макушку. — Хочешь, поеду с тобой? Коломбина замерла. Семья. Флинс. Вместе. — Не в этот раз, — сказала она мягко. — В другой. Обещаю. Он не стал спорить. Только поцеловал в висок и пошёл варить кофе. --- Автобус трясся по разбитой дороге, за окном мелькали серые пятиэтажки, потом частные дома, потом лес, потом снова дома — но уже другие, ухоженные, с черепичными крышами. Коломбина сидела у окна, прижимая к груди рюкзак. Внутри лежали конфеты — те самые, разноцветные драже, которые дала Лаума. Она купила новые, такие же, в подарок Барри. И ещё маленькую машинку, которую нашла в ларьке у вокзала. И таблетницы на сегодня не было. Она оставила её дома, под матрасом, вместе с зиплоками. Организм пока молчал — спасибо вчерашней дозе заместителя. Но где-то глубоко уже начинал ныть, напоминая, что просто так зависимости не заканчиваются. Нормальные люди везут подарки, — подумала она. — Я — нормальный человек. Почти поверила. --- Паром был маленьким, старым, пах рыбой и солью. Коломбина стояла у борта, смотрела на воду и думала о родителях. Они любили море. Мать говорила, что вода смывает всё плохое. Отец смеялся и говорил, что вода смывает только грязь, а плохое остаётся внутри. Отец оказался прав. Руки слегка дрожали на перилах. Не сильно — так, едва заметно. Она сжала их в кулаки, спрятала в карманы. Никто не видел. Никто не знал. Кроме неё. На пристани её никто не встречал — Лаума писала, что они живут в десяти минутах ходьбы, вдоль берега. Коломбина пошла по деревянному настилу, вдыхая солёный воздух, и чувствовала, как напряжение последних недель потихоньку отпускает. Руки перестали дрожать. Или она перестала обращать внимание. --- Дом оказался большим, светлым, с панорамными окнами и террасой, выходящей прямо на море. Во дворе качались качели, валялись игрушки, сохло на верёвке разноцветное полотенце с динозаврами. Коломбина остановилась у калитки, не решаясь войти. Сюда ли? Здесь ли моё место? — Тётя Бина! Маленький вихрь вылетел из дома и понёсся к ней, размахивая руками. Барри — семь лет, светлая копия отца, с такими же спокойными глазами и улыбкой, от которой хотелось улыбаться в ответ. Коломбина присела, и он влетел в её объятия, едва не сбив с ног. — Ты приехала! А я нарисовал! Сто рисунков! Мама сказала, ты приедешь, я не верил, а ты приехала! — Приехала, — она прижала его крепче, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. — Приехала, малыш. --- В доме пахло едой и чистотой. Лаума стояла у плиты в фартуке, помешивала что-то в кастрюле и улыбалась. Она выглядела иначе, чем на кладбище — домашняя, расслабленная, в мягком свитере и растянутых джинсах. — Биночка, — она подошла, обняла, поцеловала в макушку. — Хорошо дошла? — Ага. Объятия были крепкими, долгими. Лаума ничего не спрашивала — но когда отстранилась, посмотрела на руки Бины. На то, как она прячет их в карманы. На лёгкую дрожь, которая всё-таки выдавала. — Потом поговорим, — сказала Лаума тихо, только для неё. — Сначала обед. Из гостиной вышел Хиторе. Высокий, светловолосый, с идеальной осанкой человека, который привык всё контролировать. Но глаза были тёплыми, спокойными. Врач. Он с первого взгляда видел людей насквозь — но никогда не использовал это против них. — Здравствуй, Бина, — сказал он просто. Подошёл, положил руку на плечо. — Рад, что ты приехала. Коломбина почувствовала, как под его взглядом хочется выпрямиться, стать лучше. Не потому что он давит — потому что он верит, что она может. — Я рыбу принёс с утра, — добавил он. — Твою любимую. Лаума сказала, ты такую ела в детстве. — Я... спасибо. Спасибо, что помните. Спасибо, что ждёте. Спасибо, что есть. --- Обед был шумным и тёплым. Барри таскал рисунки — один за другим, раскладывал на столе, на полу, на коленях у Бины. Там были море, корабли, какая-то огромная рыба, дом, мама с папой, и обязательно — «тётя Бина с длинными волосами». — Ты красивая, — говорил Барри с детской непосредственностью. — Мама сказала, ты грустная, но я тебя развеселю. — Развеселил, — кивнула Коломбина, рассматривая рисунок, где она была изображена с огромной короной на голове и радугой над плечами. Хиторе рассказывал про больницу, про смешные случаи, про пациентов. Лаума подкладывала Бине рыбу, салат, хлеб, пока та не замахала руками: «Всё, лопну». И только раз, когда Бина потянулась за стаканом и рука дрогнула, пролив немного воды на скатерть, Хиторе переглянулся с Лаумой. Коротко. Почти незаметно. — Устала с дороги, — сказала Бина, вытирая лужу. — Конечно, — кивнул Хиторе. И больше ничего не спросил. --- Потом пили чай на террасе, глядя на закат. Барри уснул прямо на диване, утомлённый эмоциями. Хиторе укрыл его пледом и ушёл мыть посуду, оставив сестёр одних. — Он хороший, — сказала Коломбина, глядя на море. — Лучший, — Лаума улыбнулась. — Знаешь, когда мы поженились, я боялась, что не справлюсь. Что буду плохой матерью, плохой женой. А он просто был рядом. Каждый день. Без вопросов, без требований. Просто был. — Повезло. — Не повезло. Выбрала. — Лаума повернулась к ней. — Знаешь, что самое важное в жизни, Бина? — Что? — Можно выбрать. Всегда. Даже когда кажется, что выхода нет. Можно выбрать позвонить, можно выбрать приехать, можно выбрать остаться. Можно выбрать жить. Она помолчала, потом осторожно взяла Бину за руку. Провела пальцем по сгибу локтя, где под кожей угадывались синие дорожки. — Ты выбрала таблетки. — Лаума кивнула на рюкзак, где Бина носила таблетницу. — Это уже выбор. Не лёгкий. Но правильный. — Откуда ты... — Хиторе заметил. Он врач, он видит. И я вижу, как ты держишься. Молодец. Коломбина молчала. — Ты всегда можешь приехать сюда, — продолжила Лаума. — Всегда. Даже если будет три часа ночи. Даже если будешь в срыве. Даже если за тобой будет гнаться полиция. Откроем, впустим, обнимем. Ты поняла? — Поняла, — голос сел. — Тот парень, Флинс... он хороший? — Хороший. — Привози его в следующий раз. Хиторе хочет познакомиться. Коломбина усмехнулась. — Он всех пациентов насквозь видит, хочешь, чтобы он Флинса просканировал? — Хочу, чтобы ты знала: если он тебя обидит — Хиторе найдет способ сделать ему больно. По-врачебному, но больно. Они рассмеялись. --- Ночью Коломбина лежала в маленькой комнате на втором этаже и смотрела в потолок. Окно было открыто, пахло морем и ночной прохладой. Руки дрожали. Сильнее, чем днём. Организм напоминал о себе — таблетница осталась дома, а до утра было далеко. Она сжалась в клубок, обхватила колени руками, пытаясь унять дрожь. Потерпи. Всего одна ночь. Ты справишься. В дверь тихо постучали. — Бина? — голос Лаумы. — Да. Лаума вошла, села на край кровати. Молча протянула стакан воды и маленькую таблетку. — Хиторе сказал передать. На случай, если будет плохо. Это не то, что ты принимаешь, но поможет перетерпеть. Коломбина смотрела на таблетку. Потом на Лауму. — Вы... — Мы твоя семья, — просто сказала Лаума. — Семья помогает. Даже в таком. Особенно в таком. Бина проглотила таблетку. Запила водой. Дрожь начала отпускать не сразу, но постепенно тело расслабилось. — Спасибо, — прошептала она. — Спи, Биночка. Завтра будет новый день. Лаума ушла, прикрыв дверь. Коломбина закрыла глаза. Семья. У неё была семья. Не та, что по крови (крови уже нет), а та, что по выбору. Лаума выбрала её когда-то, забрала из детдома после смерти родителей. Хиторе выбрал Лауму, а значит, выбрал и её. Барри выбрал её просто так, потому что она — «тётя Бина». Она достала телефон. Написала Флинсу: «У них тут море. И тихо. И пахнет рыбой. Ты бы оценил» Ответ пришёл через минуту: «С тобой где угодно оценю. Скучаю, Биночка» «Я тоже» И это было правдой. --- Утром Хиторе отвёз её на паром. По дороге молчали, но молчание было лёгким. — Знаешь, — сказал он перед тем, как она вышла, — у меня было много пациентов с зависимостью. Самые сильные из них — те, у кого есть ради чего жить. Не ради абстрактного "надо", а ради конкретных людей. Ради тех, кто ждёт. — Я поняла, — кивнула Коломбина. — Не уверен. Но надеюсь. — Он улыбнулся. — Приезжай ещё. Барри без тебя зачахнет. — Приеду. Она вышла из машины и пошла к парому, чувствуя на спине его спокойный взгляд. Врачи. Они все такие — видят больше, чем говорят. Но это было нормально. Потому что он не осуждал. Просто был рядом. --- В квартиру Кадзухи она вернулась вечером. Флинс ждал на остановке, хотя она не просила. Увидел — улыбнулся, обнял, зарылся носом в волосы. — Ну как? — Хорошо. — Она помолчала. — У меня есть семья, Флинс. Настоящая. Он отстранился, посмотрел в глаза. — Знаю. — Он улыбнулся. — Я же вижу, как ты светишься. Она не стала спорить. Дома Кадзуха кинул короткое: «Еда на плите». Ягода оставила контейнер с печеньем и записку: «Новое, с малиной. Не отравись». Коломбина села на кровать, достала из рюкзака рисунки Барри. Разложила перед собой. Море, радуга, корона, она сама — с длинными волосами и улыбкой до ушей. Потом достала таблетницу. Открыла. Вечерняя доза. Проглотила, запила водой. Наверное, я и правда могу улыбаться. По-настоящему. Она взяла одну из конфет — разноцветное драже, те самые, что дала Лаума — и положила в рот. Сладко. Жить было почти вкусно.