Ангел с грязными рукавами

Ягода пришла утром, когда Флинс ушёл в мастерскую, а Кадзуха ещё спал после ночной смены. Коломбина сидела на кухне, пила чай и смотрела в окно. Перед ней стоял контейнер с печеньем — вчерашним, малиновым. Она даже открыла его, но так и не съела ни штуки. — Привет, — сказала Ягода с порога. Коломбина повернула голову. Ягода выглядела иначе — не злой, не напряжённой. Просто уставшей. — Привет. Ягода вошла, села напротив. Положила руки на стол. Помолчала. — Я не знаю, с чего начать, — призналась она. — Думала об этом всю ночь. Репетировала. А теперь сижу и молчу, как дура. Коломбина усмехнулась. — Ты первая, кто репетирует разговор со мной. Обычно все просто орут или жалеют. — Я не умею орать. И жалеть тебя не собираюсь. — Ягода посмотрела ей в глаза. — Я просто хочу понять. Почему ты? Почему с тобой всё это? — В смысле? — Ну смотри. — Ягода загибала пальцы. — Флинс, который был нормальным парнем, теперь спит на полу в чужой квартире, потому что боится оставить тебя одну. Кадзуха, который вообще никого не подпускает, сжёг твою одежду и молчит, но остаётся рядом. Я, которая тебя терпеть не может, каждый день таскаю сюда еду. Почему? Коломбина молчала долго. Потом сказала: — Я не знаю. — Врёшь. — Нет. Правда не знаю. — Она отставила чашку. — Я всю жизнь делала так, чтобы люди делали то, что мне нужно. Улыбалась, плакала, притворялась. А с этими... не получается. Флинс смотрит на меня, и я забываю, что надо играть. Кадзуха молчит, и я не знаю, что он думает, но мне почему-то не страшно. А ты злишься, и я... я не хочу, чтобы ты злилась. Сама не знаю почему. Ягода смотрела на неё долго. Потом вздохнула. — Тяжело с тобой, Бина. — Знаю. — Ладно. — Ягода встала. — Я не говорю, что мы подруги. Но если захочешь поговорить — я приду. Правда приду. Она уже взялась за дверь, когда Коломбина сказала: — Ягода. — М? — Спасибо. За печенье. И за... это. Ягода кивнула и вышла. На столе остался контейнер. Коломбина взяла печенье, откусила. Малина. Сладко. Вкусно. --- Флинс должен был вернуться в шесть. В семь его не было. В восемь Коломбина начала нервничать. Кадзуха сидел на подоконнике, курил в форточку и молчал, но взгляд у него был странный — напряжённый, ждущий. В половине девятого в дверь позвонили. Кадзуха открыл. На пороге стоял Флинс — с разбитой губой, огромным синяком под глазом и рукой, прижатой к боку. — Чего встали? — прохрипел он. — Пустите, больно стоять. Коломбина подлетела, едва не сбив его с ног. — Что случилось?! Кто?! — Потом, — Флинс опустился на стул, сморщился. — Блин, больно-то как. Кадзуха уже нёс аптечку. Молча обрабатывал ссадины, ощупывал рёбра, смотрел, как Флинс кривится. — Перелома нет, — сказал наконец. — Ушибы. Сильные, но не критично. Рассказывай. Флинс посмотрел на Коломбину. В глазах было что-то странное — страх, злость, но не на неё. За неё. — Меня встретили у дома. Двое. Крепкие, в чёрном, не наши. Спросили про девчонку с куклой. Сказали, что если она не выйдет на связь — следующая встреча будет жёстче. Коломбина побелела. — Это из-за меня... — Заткнись, — перебил Флинс. — Я не для того терпел, чтобы ты сейчас начала себя винить. Просто... будь осторожна. Они знают, где мы. Кадзуха молчал. Смотрел куда-то в стену. — Кадзуха? — позвала Коломбина. Он перевёл взгляд на неё. Спокойный, пустой. — Я знаю, кто они. --- Он закурил новую сигарету, хотя предыдущая ещё дымилась в пепельнице. — Я не рассказывал вам, откуда я. Никто не спрашивал, я и молчал. — Он выдохнул дым. — Моя семья... связана с людьми, которые решают такие вопросы. Не буду уточнять, как это называется. Скажем так, я ушёл оттуда. Решил, что хочу жить по-другому. — А они? — тихо спросила Коломбина. — Они не отпускают просто так. Особенно тех, кто много знает. — Кадзуха посмотрел на неё. — Те, кто устроил резню в притоне, скорее всего, мои бывшие. Им нужно было кого-то убрать. А ты оказалась не в то время не в том месте. Теперь они ищут свидетеля. — И если найдут... — Убьют. Да. В комнате повисла тишина. Флинс сжал здоровую руку в кулак. — Значит, надо валить. Уезжать куда-то, прятаться... — Бесполезно. — Кадзуха покачал головой. — Они найдут. Эти люди умеют искать. Единственный шанс — договориться. Но для этого нужен кто-то свой. — Свой? — переспросила Коломбина. — У тебя есть кто-то свой там? Кадзуха помолчал. — Есть. --- Звонок в дверь раздался через полчаса. Все напряглись. Флинс вскочил, забыв про боль. Кадзуха жестом остановил его и пошёл открывать. На пороге стояла девушка. Высокая, тонкая, с длинными бордовыми, почти чёрными волосами, рассыпанными по плечам. Глаза — золотистые, хитрые, с кошачьим разрезом. Одета дорого, но с лёгкой небрежностью: кожаная куртка нараспашку, простая белая футболка, джинсы, но часы на запястье стоили, наверное, как месячная зарплата Кадзухи. Увидев мужа, она шагнула вперёд, обхватила его лицо ладонями и поцеловала. Долго. Нежно. Так, как целуют после долгой разлуки, когда слова уже не нужны. Кадзуха, обычно непроницаемый, закрыл глаза и выдохнул. Расслабился. Всего на секунду, но это было видно. — Скучал, — сказал он тихо, когда она отстранилась. — Знаю, — улыбнулась ДеАда. Она разулась, зашла в комнату и только тут заметила остальных. Флинс сидел с открытым ртом. Коломбина смотрела на неё с любопытством. — Ой, — сказала ДеАда без тени смущения. — А у тебя гости, муженёк. Кадзуха кашлянул. — Это Флинс. Это Коломбина. Друзья. — Друзья, — повторила ДеАда, и в её голосе мелькнуло что-то тёплое. — Значит, те самые. Рада познакомиться. Я ДеАда. Жена этого молчуна. Флинс наконец закрыл рот. — Вы... женаты? Серьёзно? — А что, не похоже? — ДеАда подошла к Кадзухе, взяла его под руку, прижалась к плечу. Контраст был разительный: она — живая, яркая, говорящая; он — спокойный, тихий, почти неподвижный. Но как они смотрели друг на друга... Это нельзя было подделать. — Давно? — спросила Коломбина. — Два года, — ответил Кадзуха. — Два года, четыре месяца и восемь дней, — поправила ДеАда. — Но кто считает. — Она подмигнула. — Ты считаешь, — усмехнулся Кадзуха. — Конечно. Чтобы ты знал, как долго я тебя жду каждый раз, когда ты уходишь в запой молчания. Она говорила это легко, без обиды. Просто факт. Коломбина смотрела на них и не узнавала Кадзуху. Рядом с ней он был другим — мягче, теплее, почти живым. Не тот отстранённый наблюдатель, который молча курит на подоконнике, а человек. Который любит. Которого любят. — Ладно, — ДеАда отпустила мужа и села на подоконник, закинув ногу на ногу. — Я по делу, если честно. Но сначала — вы как? Целы? Флинс потрогал синяк. — Не совсем. — Вижу. — ДеАда посмотрела на Коломбину. — А ты? Держишься? — Держусь. — Молодец. — Это было сказано без снисхождения, по-взрослому. — Теперь слушайте. За вами следят. Коломбина напряглась. — Откуда знаешь? — Я там работаю, милая. — ДеАда улыбнулась, но улыбка была невесёлой. — С самого выхода из больницы. Думали, не заметят? Заметили. Просто ждали, пока вы приведёте их к кому-то ещё. — К кому? — спросила Коломбина, хотя уже знала ответ. — К твоим. К семье. К тем, кто тебе дорог. — ДеАда посмотрела на неё в упор. — Ты думаешь, они просто так Флинса сегодня встретили? Это было предупреждение. Чтобы ты испугалась и побежала к тем, кого любишь. А они пойдут следом. Коломбина похолодела. Лаума. Барри. Хиторе. — Но мы не дадим, — добавила ДеАда буднично. — Потому что Кадзуха — мой муженёк, и если он влез в это дерьмо, я буду рядом. — Ты же... ты тоже там? — Флинс смотрел на неё с ужасом и восхищением одновременно. — Там, — кивнула ДеАда. — И, в отличие от этого идиота, — она кивнула на Кадзуху с такой нежностью, что слово «идиот» прозвучало как ласка, — я не уходила. Так что знаю, с кем говорить. — Зачем тебе это? — спросила Коломбина. — Ты меня не знаешь. Я тебе никто. ДеАда посмотрела на Кадзуху. Тот молчал, но в глазах у него было что-то тёплое. Редкое для него. — Он мой, — просто сказала ДеАда. — А он выбрал вас. Значит, и я с вами. Разберёмся. Она встала, подошла к Кадзухе, обняла его со спины, положив подбородок на плечо. — Скучала, между прочим. Мог бы и зайти. — Работы много, — буркнул Кадзуха, но рука сама легла поверх её рук, сжала пальцы. Коломбина смотрела на них и чувствовала странное тепло. Даже в этом аду, даже среди убийц и слежки, у людей была любовь. Может, и у неё получится. --- ДеАда осталась до утра. Они сидели на кухне, пили чай (она — кофе, чёрный, без сахара), и говорили. Кадзуха сидел рядом, и ДеАда то и дело касалась его — проводила по руке, поправляла воротник, просто клала ладонь на колено. Как будто не могла насытиться. — Дальше будет так, — ДеАда чертила пальцем на столе. — Они знают, где вы. Значит, прятаться бесполезно. Но они не знают, что я здесь. Это наш козырь. — Что ты предлагаешь? — спросил Кадзуха. — Я выйду на связь с ними. Скажу, что свидетельница — под моей защитой. Что она ничего не видела, ничего не знает, просто оказалась не в то время. Что её можно отпустить. — Поверят? — усомнился Флинс. — Нет. — ДеАда улыбнулась. — Но дадут время. А время нам нужно. — Для чего? — Для того чтобы вы убрались отсюда к чёртовой матери. — Она посмотрела на Коломбину. — У тебя же есть куда ехать? К сестре, на остров? — Есть. — Вот и отлично. Завтра же уезжаешь. Флинс с тобой. Кадзуха останется здесь, будет изображать, что ничего не происходит. А я буду мостом между вами и теми, кто ищет. — А если не получится? — тихо спросила Коломбина. ДеАда посмотрела на неё долгим взглядом. Потом перевела глаза на Кадзуху, и взгляд этот смягчился. — Тогда будем драться. — Она взяла мужа за руку. — Мы не любим проигрывать. Кадзуха ничего не сказал. Просто сжал её пальцы. --- Ночью Коломбина не спала. Лежала, смотрела в потолок, слушала дыхание Флинса рядом. Он уснул, несмотря на боль, — вымотался за день. Из кухни доносились тихие голоса. Кадзуха и ДеАда говорили о чём-то своём, иногда смеялись. По-настоящему, тихо, так, как смеются только когда никто не видит. Коломбина улыбнулась в темноте. В кармане куртки лежала таблетница. Утренняя доза была ещё не принята, но дрожи пока не было. Может, от страха. Может, от адреналина. Лаума. Барри. Хиторе. Она достала телефон. Написала сообщение: «Я в порядке. Скоро приеду. Не волнуйтесь». Ответ пришёл через минуту: «Всегда волнуемся. Ждём. Целую. Л.» Коломбина закрыла глаза. Впервые за долгое время ей хотелось жить.