Нулевая отметка света

Эпиграф: «Где твои крылья, которые нравились мне? Мы все потеряли что-то на этой безумной войне» — Наутилус Помпилиус

***

Кабинет Степановича пах старыми папками, мастикой для пола и табаком — полковник курил «Беломор» даже с открытой форточкой, несмотря на февральский холод. Сергей сидел напротив, сжимая в руке кепку. — «Волки» не добиты, Костенко, — сказал Степанович, выдыхая дым в потолок. — Шаха взяли, но это только верхушка. Остальные всё время были в тени. А теперь, когда их люди за решёткой, они могут вылезти. — С какой целью? — Месть. Или попытка вытащить своих. Или просто чтобы показать, что они ещё живы. — Степанович положил на стол фотографию — размытое чёрно-белое лицо, мужчина лет сорока, с тяжёлым взглядом. — Это Барон. Заменяет Шаха. Осторожный, жестокий. Если он появится — не рискуйте. Зовите группу захвата. Сергей взял фото, всмотрелся. — Есть оперативная информация? — Пока нет. Но ты будь готов. И Варвару предупреди. Она теперь будет снова в отделе? — Да, собирается снова к нам переводиться. — Значит, она в зоне риска, — Степанович погасил сигарету. — Берегите друг друга, пожалуйста. — Есть, — Серёжа кивнул, спрятал фото в карман.

***

Вечером они сидели на кухне. Варвара доедала суп, Сергей пил чай, глядя в окно — за стеклом темнело, фонари зажигались один за другим. — Я забрала все документы, — сказала Варя, отставляя тарелку. — Завтра пойду в ваш отдел оформляться. — Я знаю, — Серёжа повернулся к ней. — Степанович теперь тоже вкурсе. — Ну и хорошо. Я уже соскучилась по работе, Серёжа. По делу. По тому, чтобы быть полезной. Кафе — это не моё. — Я понимаю, — он поставил кружку. — Но теперь ты должна быть осторожнее. «Волки» ещё на свободе. И они могут... — Знаю, — перебила она. — Юрий уже звонил. — Только пожалуйста... Будь осторожней. Она посмотрела на него — усталого, с лёгкой сединой на волосах, с мешками под глазами. Но, не смотря на всё это, Варвара не может оторвать от него взгляд. Взгляд понимания и любви. — Ладно, — сказала она. — Буду осторожна. Обещаю. Сергей встал, подошёл к ней, обнял со спины. Она откинула голову ему на плечо. — Дурачок, — сказала она тихо. — За что? — За то, что переживаешь. Я уже большая. — Большая, — согласился он. — Но всё же остаёшься моей. Он поцеловал её в висок, потом в щёку, потом она повернулась — и в губы. Долго, не спеша, как будто у них впереди вечность. На кухне остывал чай. За окном продолжал падать снег.

***

Они лежали в темноте. За окном — февральская метель, снег бился в стекло, ветер гудел в вентиляционной шахте. В комнате было тепло — старый радиатор пыхтел, батареи грели так, что Варвара спала в одной майке. Они не говорили о «Волках». Не говорили о завтрашнем дне. Только слушали друг друга. Его дыхание — ровное, глубокое. Её — чуть быстрее, потому что она всё ещё волновалась, даже после стольких лет. Сергей первым нарушил тишину — не словом, а движением. Провёл рукой по её спине, от лопаток до поясницы, медленно, как будто боялся спугнуть. Варвара выдохнула — не от неожиданности, от того, что ждала этого касания весь вечер. Она повернулась к нему, придвинулась ближе. Он обнял, прижал к себе — сильно, почти больно, как будто хотел вплавить в себя. Она уткнулась носом в его шею — пахло мылом, табаком и чем-то своим, только его, что она не могла описать словами. — Я соскучилась, — шепнула она в кожу. — Я здесь, — ответил он. — Всегда здесь. Она начала расстёгивать пуговицы его рубашки — медленно, одну за другой. Он не мешал, только смотрел на неё. В полумраке её глаза блестели — и в них было столько доверия, что у него перехватывало дыхание. Она никогда не смотрела так ни на кого. Только на него. Пока Варвара расстёгивала рубашку Сергей, он успел провести ладонями по её плечам, по ключицам, по краю майки. Она вздрогнула — от холода его пальцев или от нетерпения, он не понял. — Холодно? — спросил он. — С тобой — нет. Он стянул с неё майку — через голову, бережно, как будто она была из стекла. Она прижалась к нему грудью, и он почувствовал, как бьётся её сердце — часто, гулко. Они целовались долго — со вкусом, как будто учились заново. Варвара запустила пальцы в его волосы, чуть оттянула — он замер, потом выдохнул ей в губы: — Люблю тебя. — Я знаю, — ответила она. — Я тоже люблю тебя. Дальше было то, что не описывают в отчётах и не рассказывают подругам. Не движение, не техника — а полное, абсолютное доверие. Когда он входил в неё, она не закрывала глаза — смотрела на него, на его лицо, на шрамы, на морщинки у глаз, которые стали глубже за последний год. Он двигался медленно, почти невесомо, боясь сделать больно. Она впивалась пальцами в его спину, шептала что-то бессвязное — не слова, скорее звуки, которые значили больше любых признаний. В какой-то момент она перевернулась, оказалась сверху, и он увидел её всю — распущенные волосы, влажные глаза, губы прикушены. Она водила бёдрами так, будто танцевала — и для него это был самый красивый танец в мире. — Серёжа, — выдохнула она, когда мир сузился до точки. — Серёжа, я... — Я знаю, — он притянул её к себе, перевернул, вошёл глубже. Она вскрикнула — не от боли, от того, что внутри разрывалось что-то тёплое. Они кончили почти одновременно — она первая, с тихим стоном в его плечо, он следом, сильно прижимая её к себе. Потом лежали в темноте, мокрые, сбитые, живые. Варвара гладила его грудь, чертила пальцем линии на коже. — Ты плачешь? — спросил он, почувствовав влагу на своей щеке. — Нет, — ответила она. — Это снег. За окном. Он улыбнулся в темноте. Обнял её крепче. — Варь. — М? — Ты — моя жизнь. Ты знаешь? Она помолчала. Потом подняла голову, поцеловала в уголок губ. — Знаю. Ты — тоже моя жизнь. И они уснули так — сплетённые, как корни старых деревьев. За окном выла метель. А в комнате было тепло. Так тепло, что можно было забыть про февраль, про бандитов, про завтрашний день.

***

Спустя неделю. Утром Варвара вошла в отдел в форме как раньше. Пиджак сидел как влитой, юбка — строгая, поглаженная. Она шла по коридору, и люди оборачивались. — Костенко! — окликнул её Витька из отдела. — Живая! А мы думали, ты в кофе насовсем ушла. — Соскучилась по вам, — усмехнулась Варя. В отделе, где она работала раньше, всё было по-старому: столы с бумагами, запах машинописной ленты, портрет президента. Сослуживцы встречали её — кто хлопал по плечу, кто жал руку, кто просто улыбался. Сергея бы это взбесило, но он был в соседнем кабинете. — А мы без тебя как без рук, — сказала старшая смены, тётя Зина, женщина лет пятидесяти с вечной сигаретой в зубах. — Тут такие дела пошли — бандиты, убийства... Скучали мы по твоим отчётам. Варвара села на своё место — стол у окна, старый стул с продавленным сиденьем. На столе лежала папка с её фамилией. Она открыла, начала просматривать. И вдруг увидела фотографию — Сашка, прошлогодний корпоратив, он с гитарой, поёт что-то весёлое. Рядом — Варвара и Сергей стоят в обнимку. И другие люди из отдела сидят рядом, смеются. — Петрова помните? — спросила она тихо. Повисла тишина. Тётя Зина вынула сигарету изо рта. — Как его можно забыть, — сказал кто-то из угла. — Хороший был мужик, — добавил Витька. — Надёжный. Царство ему небесное. — А я недавно приходил к нему, — сказал молодой парень, только что из стажёров, которого Варя не запомнила. — На кладбище. Стою, смотрю, а у него на памятнике — гитара его. Родственники, наверное, оставили. — Нет, — сказала Варя. — Это мы оставили. Я и Сергей. Она замолчала, глядя на фотографию. Сашка улыбался — всегда улыбался, даже когда было больно. Даже когда получил пулю в живот. Даже когда лежал на операционном столе. — Он бы не хотел, чтобы мы грустили, — сказала тётя Зина. — Он бы хотел, чтобы мы работали. Варвара кивнула, спрятала фотографию в ящик стола. — Работаем, — сказала она.

***

День пролетел незаметно. Варвара вникала в дела, разбирала бумаги, разговаривала с людьми. К вечеру она устала — глаза слипались, спина болела от долгого сидения. — Я поеду, — сказала она, заглянув в кабинет Сергея. Он сидел над картой и фотографиями — теми самыми, «Волчьими». Поднял голову, посмотрел на неё. Взгляд рассеянный — он был далеко, в своих расчётах. — Давай, — сказал он. — Я ещё задержусь. — А тебе ещё долго? — Не знаю. Посмотрим. Варвара хотела сказать что-то резкое — «не сиди до ночи», «ты не железный», — но передумала. Подошла, поцеловала его в щёку. — Не пропадай. — Хорошо. Она ушла. Сергей снова уставился в карту. Что-то не сходилось. Барон не появлялся уже два месяца — с тех пор, как взяли Шаха. Слишком тихо. Слишком спокойно. У него резко появилось плохое предчувствие. Такое же, как перед, как Барсов похитил Варвару. Оно сжимало внутренности, не давало дышать. Он встал, прошёлся по кабинету. Посмотрел в окно — на улице темнело, горели фонари, шёл снег. Варвара должна была уже дойти до остановки. Предчувствие ударило в грудь. Сергей выбежал из кабинета, не надевая куртки, только накинув на плечи пальто. В коридоре столкнулся с тётей Зиной. — Костенко, вы куда? — Я скоро, — бросил он на ходу. Он вылетел на улицу, пробежал до угла, завернул за здание. И замер.

***

Варвара лежала на асфальте. Машина — тёмная, номера плохо были видны — уже уезжала, вильнув на выезде со двора. Сергей не успел рассмотреть марку. Только мелькнули красные габариты и звук мотора, уходящего в ночь. Он бежал к ней. Снег под ногами хрустел, сердце колотилось где-то в горле. Он упал на колени рядом, не чувствуя боли. — Варя! Варя! Она лежала на боку, глаза закрыты, из-под головы растекалась тёмная лужа — не вода, нет. Снег вокруг краснел. — Варя, открой глаза. Пожалуйста. Она не шевелилась. Сергей дрожащими руками ощупал пульс — есть, слабый, но есть. Он сорвал с себя шарф — красный, Варин подарок, — прижал к её голове, пытаясь остановить кровь. — Помогите! — закричал он в темноту. — Кто-нибудь! Скорую! Он смотрел на неё, на её бледное лицо, на разбитую голову, на снег, который всё падал и падал, засыпая следы. И вдруг понял — это «Волки». Не случайность. Машина бы не уехала сразу. Это не пьяный водитель. Заказ. Барон. Сергей прижал Варвару к себе, сжимая её в руках. Она была холодной. Слишком холодной. — Держись, — прошептал он. — Держись, пожалуйста. Я здесь. Я не уйду. И ты не уходи. Где-то вдалеке завыла сирена — скорая, наверное, кто-то вызвал. А он сидел на снегу, в одной рубашке, сжимая в руках самое дорогое, что у него было, и молился всем богам, в которых не верил. Только бы осталась живой. Только бы не ушла, как Сашка. Как её родители. Как все, кого он не смог спасти. Сирена приближалась. А снег всё падал на них двоих.

Продолжение следует...