Драко Малфой и сон в летнюю ночь

      Что ж, план с когтевранкой провалился. Он просто снова почувствовал отвращение, когда подошёл к ней и спросил не больно ли ей было падать с неба. Она, конечно, захихикала и даже слегка, как будто нечаянно, дотронулась до его руки. Но единственное, что ему тогда захотелось сделать — это не прижать её к книжным полкам и не зашептать очередные идиотские глупости, а спуститься в Большой Зал и съесть две порции марципанового пудинга.       Вторая попытка оказалась удачнее, когда его руки оказались в трусиках какой-то слизеринки с седьмого курса. Но всё прекратилось быстрее, чем он сказал ей что-нибудь возбуждающее. Он зажал её в библиотеке между запретной секцией и полкой книг довольно жалкого волшебника Средневековья — Титуса и целовал её шею, когда услышал строгий голос Грейнджер, которая отчитывала каких-то идиотов. Только когда её голос стих, он понял, что кончил. Кончил в штаны от высокомерного голоса зубрилы Грейнджер.       Поэтому неудивительно было то, что он стал избегать её ещё упорнее. Но Грейнджер внезапно решила перестать дуться и взялась за решительную атаку.       — Какого чёрта, Малфой, ты бегаешь от меня как коза на пастбище? — как-то раз прозвучал у его уха низкий рык. Он даже подумал, что мог бы прямо там сыграть в ящик, но решил попридержать фестралов. Он всё-таки мужчина, и никакая заносчивая гриффиндорка не будет им помыкать, когда ему подохнуть.       Впрочем, это было чересчур самодовольно. Говорила же ему мать: не прыгай выше своей головы, Драко. Он увидел взгляд Грейнджер и решил, что она точно могла бы натянуть его кишки на голову. Всё было бы терпимо, не почувствуй Драко, как его член в штанах начал оживать.       Он выругался про себя и сделал быстрый вздох. Неужели у него возникала ассоциативная связь «член — голос Грейнджер»? Можно ли упасть ещё ниже?       Драко решил, что можно.       Она стояла ближе обычного. Впрочем, он уже замечал, что у неё имелись проблемы с личными границами. Её грудь вздымалась от еле сдерживаемого гнева, а щёки раскраснелись. Взгляд — обычно надменный, говорящий: «я лучше тебя» — сейчас искрился огоньками, словно в нём поселился маленький раздражённый дракон.       — Ты слишком высокого мнения о себе, Грейнджер, — лениво произнёс он, задержав дыхание.       — Мы должны решить насчёт пьесы. Я не собираюсь заниматься этим одна, — прошипела она. — Или ты хочешь получить письмо от Макгонаггал? Кажется, ты должен подчиняться и не нарушать правила?       От последнего вопроса у Драко почему-то задрожали коленки. И нет, он не чувствовал страха.       — Зачем тебе нужен бедный чистокровный волшебник, не знающий Шекспира?       — Я видела, как ты читаешь, — она скрестила руки на груди. Драко закатил глаза. Какая зануда.       — Ну и что с того?       — А с того, — он отчётливо увидел момент, когда её ноздри стали раздуваться. — Что ты сейчас пойдёшь со мной в пустой кабинет, откроешь грёбаную книгу, и скажешь мне, чего ты хочешь!       Блядь, как же это звучало… Двусмысленно. Драко просто не смог удержаться.       — Ты хочешь остаться со мной наедине? — протянул он, и улыбнулся той улыбкой, которая называлась у него «бес-искуситель»: немного кривая, немного соблазнительная. Чуть провести языком по нижней губе, вздёрнуть левый уголок, и ведьма напротив истекает от желания.       Ведьма напротив него истекала разве что злобой.       — Придурок! — она развернулась и, громко цокая каблуками, направилась к ближайшей двери.       Драко мог бы уйти. Просто развернуться, и пойти снова напиться у себя в комнате, или поискать кого-нибудь для быстрого перепихона. Он же должен наконец почувствовать себя мужчиной? Прошло слишком много времени, когда это чувство в нём играло. Но ничего нельзя было сделать с тем зудом, что возникал каждый раз, когда он видел Грейнджер. Как рот непроизвольно открывался и извергал что-нибудь, что могло её взбесить. О, её гневный румянец на щеках — то, ради чего он готов вставать каждое утро. И именно в этот момент он и понял это, когда направился следом за ней.       Дверь с мягким щелчком закрылась за ним, он увидел её в облаке закатного света. Он бил сзади, и от этого волосы Грейнджер превращались в огненные всполохи: медовые, искрящиеся.       — Шекспир с тобой? — всё очарование резко исчезло вместе с ехидным голосом Грейнджер.       Он вынул книгу из кармана мантии и бросил ей.       — Сразу скажу, мне ничего не понравилось. Шекспир был придурком, — немного вранья не помешает. — Поэтому как я уже отметил, ты можешь выбрать пьесу сама. Мне без разницы, — он опустился на пыльный стул и поднял ноги на парту.       Грейнджер тяжело вздохнула, подошла ближе и села рядом, столкнув его ноги с парты. Драко чуть не упал, и только долгие годы на метле позволили ему грациозно удержаться на стуле.       — Я думала попробовать «Двенадцатую ночь», но меня смутило слишком большое количество переодеваний, — словно только что не покушалась на его тело, задумчиво произнесла она и раскрыла книгу на странице оглавления. — И Орсино меня крайне раздражает… Весь первый акт он рассуждает о любви и при этом ни разу не разговаривает с женщиной, которую якобы любит. Полнейший кретин.       Драко удивленно посмотрел на неё.       — Грейнджер, ты вообще когда-нибудь влюблялась?       Её щёки порозовели и пальцы начали перебирать страницы книг.       — Не твоё дело, — огрызнулась она. — «Сон в летнюю ночь»? Здесь есть смешение быта маглов и магии. Я думаю, это неплохая идея, чтобы тем, кто вырос в магических семьях было комфортно.       Драко решил, что спорить с Грейнджер в этом вопросе было бесполезно, даже если ему очень хотелось. Кажется, она давно решила, какая это будет постановка, и ему оставалось только, как болванчик, кивать головой. В данный момент это его вполне устраивало — закат теперь бросал тени на её лицо, выделяя мягкие очертания подбородка и носа.       Вдруг он заметил белое пятно чуть выше её уха. Потянувшись, он обхватил это что-то, оказавшееся цветком садового лютика. Дикие виды содержат ядовитый сок, но этот был нежный и пах очень ненавязчиво, почти незаметно. Нахмурившись, он раздумывал о том, что пару секунд назад не видел на ней никаких цветов.       — От поклонника? — как можно безразличнее уточнил он.       — Что? — Грейнджер недоумённо уставилась на него. Её лицо было так близко, Драко вздохнул воздух между ними: запах цветов и её — Грейнджер, смешивался в новый. — Это не моё.       Драко хмыкнул и решительно выбросил цветок через плечо. Он видел, как она слегка покраснела. Значит, точно поклонник.       Они просидели ещё по меньшей мере час, споря о том, кому какие роли достанутся, какие реквизиты им нужны и стоит ли полностью положиться на магию. Грейнджер говорила, что хочет использовать обычные магловские свечи, а Драко считал это полнейшим бредом. Она хотела сделать декорации и организовать ради этого курс кройки и шитья, но он сказал, что это уже слишком и только через его труп. Грейнджер даже постаралась его не задушить, а Драко старался быть вполне вежливым. За всю встречу слово «придурок» прозвучало пятьдесят раз, слово «сучка» двадцать, а «зубрила» и «хрен собачий» примерно по восемь. И это был прогресс.       Когда они покинули пыльный кабинет, наконец, придя к единому мнению, что репетиции будут проходить один раз в будни в Большом Зале после ужина и один раз в субботу утром, Драко внезапно подумал, что возможно, Грейнджер права, и Орсино и правда тупой придурок. Что может быть хуже, чем спутать идею любви с любовью?

***

      А хуже было то, что он, кажется, спутал дни репетиций. В среду утром, через два дня после их разговора в пустом кабинете, Грейнджер села напротив него за слизеринский стол.       — О, привет, Грейнджер. Соскучилась? — сегодня Драко чувствовал себя вполне сносно. Вечером он закинул удочку той когтерванке, которая перестала на него злиться за то, что он её слил в прошлый раз и сейчас предвкушал хороший вечер полный эрекции.       — Где ты был? — сухо спросила она. Драко отметил, какой она была бледной, даже губы — и те белели в ярких лучах заколдованного потолка Большого Зала.       — Перестань говорить со мной так, будто я твой ручной пёс. Не хватает твоих полудурков? За мной следить не надо, я самостоятельный мальчик, — он лениво продолжал размазывать мягкое масло по тёплому жареному тосту. Удивительно, как может разыграться аппетит, когда поспал вполне приличных пять часов вместо двух.       — Тогда какого соплохвоста ты вчера не пришёл на репетицию?       — Потому что она в четверг? — он посмотрел на неё взглядом «бедняжка, такая глупая, но красивая».       — Мы договорились на вторник и субботу! Неужели у тебя совсем мозги потекли?       Он бросил на неё недоверчивый взгляд. Грейнджер в ответ презрительно фыркнула и подтянула к себе миску с кашей, укрытой ковром из голубики.       — Но не волнуйся, — слишком саркастически, по мнению Драко, сказала она, засунув полную ложку в рот, а затем медленно вынув пустую. Внимание Драко полностью поглотилось этим действием. — Я уже распределила роли. Проблема была только с феями и эльфами, но я нашла выход. Возьмём пару первокурсников, это будет ещё замечательнее, чем я думала: новое поколение вместе со старым и всё такое.       Ну, с «замечательнее» она явно преувеличила. Но Драко решил помалкивать, пока гнев Грейнджер не поутих, а каша всё ещё находилась в её миске.       — Пс, — донёсся шёпот. Драко оглянулся, но ничего не заметил. Тогда он посмотрел на свой тост, но и тот молчал. Вот было бы забавно увидеть, как тост разговаривает с ним или подмигивает маслеными глазищами.       — Малфой! — рявкнула Грейнджер. — Перестань пускать слюни, как олигофрен и сосредоточься!       — Олиго… Кто?       — Неважно, — она раздражённо выхватила у него тост из руки. — Так как у тебя тоже одна из главных ролей, то мы будем встречаться не два раза в неделю, а три. Может быть, в воскресенье?       Из её волос (по крайней мере, Драко так показалось) выпал фиолетовый лепесток аконита, когда она слегка тряхнула головой.       — Значит, у меня главная роль? — уточнил он самодовольно, отогнав от себя мысли о подозрительных звуках и цветов, и смотря, как капли тыквенного сока блестят на её губах. — И какая же?       — Лизандра. И это значит только то, что ты не сможешь увильнуть от репетиций, если вдруг хотел.       — Тогда ты тоже бери главную роль, — хмуро посмотрев на неё, сказал Драко.       Она закатила глаза так, что, скорее всего, точно увидела свой мозг изнутри.       — Я буду Еленой.       — Почему ты не Гермия? Твоё…       — Только попробуй сказать, что моё имя похоже, — злобно произнесла Грейнджер.       — Но… — он увидел её взгляд. — Ладно, хоть кувшинкой.       — Вообще-то, — послышался недовольный голос Пэнси. — Грейнджер, ты могла бы дать роль Лизандра Лонгботтому. Или Деметрия.       — Зачем? — вот так в лоб спросила Грейнджер.       Пэнси тяжело вздохнула и провела пальцем по стакану с густой жидкостью коричневого цвета. Каждый день перед ней появлялись новые напитки разных цветов. Драко бы и не заметил, если бы тоже каждый день она не устраивала истерики из-за того, что Тео покушается на её стаканы. Может, она держит какого-нибудь домовика Хогвартса в заложниках, и он ей варит зелье молодости?       — Потому что я женщина, а он мужчина, — она недоверчиво посмотрела на Грейнджер, словно удивляясь. Та же невозмутимо смотрела на неё и продолжала жевать свою кашу. — Он так занят со своими жабами, что ничего не замечает вокруг!       Грейнджер фыркнула.       — Тебе не приходило в голову просто поинтересоваться его хобби?       — Жабами? — широко раскрыв глаза, прошептала Пэнси, её голова слегка вжалась в плечи. — Но Грейнджер, они же мерзкие…       — Пс, — снова раздался шёпот. Драко уже не на шутку встревожился и даже разозлился. Что за чертовщина? Он ещё раз огляделся, но увидел рядом с собой только Блейза, безучастно смотревшего в потолок. Затем Драко повернулся назад: зависший над полом призрак Кровавого Барона был почти невидим. Лишь лёгкое колебание воздуха давало представление, где находиться призрак. Драко узнал его по более ярким пятнам серебристой крови на его одеждах.       — Чт… Это вы шепчете? — почему-то тоже шёпотом спросил Драко. Барон, оглядевшись, кивнул и приложил палец к губам.       — Через десять минут на Астрономической башне, — его шёпот исчезал вместе с тем, как призрак втягивался в пол. Драко даже ничего не успел сказать или удивиться, а может, отказаться. Сидел, повернувшись назад и тупо смотрел на гладкий каменистый пол Большого зала.       — Малфой! — Драко аж подскочил от этого громкого вопля возмущения и сморщился. Грейнджер нужно пересмотреть свои способы давления на людей.       — Я понял, Грейнджер. Давай обсудим в субботу, — он уже поднимался со скамьи и двинулся к выходу, не заметив, как несчастный промасленный тост уныло шлёпнулся о его спину и с тем же унынием соскользнул на пол.

***

      Драко не был здесь с шестого курса и, по правде говоря, не поднимался бы вообще. Каждый новый шаг давался сложнее предыдущего. Тяжёлые образы последней проведённой здесь ночи врывались в сознание острыми иглами.       Драко Люциус Малфой. Бесполезный Пожиратель смерти. Потомок опозоренной чистокровной древней семьи. Флоббер-червь без ясного будущего. Вот, что он чувствовал, поднимаясь по щербатым каменистым ступенькам, которые сужались тем сильнее, чем дальше он шёл.       Драко почувствовал, как рот пересох и захотелось испить живительной влаги, хранившейся в фамильной фляге, но она по естественным причинам осталась в комнате. Даже для него пить утром было уже слишком.              Пульс учащённо бился, словно сердце пыталось прорвать тонкую кожу и вырваться из груди. Иногда ему казалось, что было бы проще именно это и сделать: нет сердца — нет боли и вины, что в последнее время истощала его нервную систему. Ему нужно что-то поменять в своей жизни. Например, закончить быстрее школу и свалить из этой чёртовой страны подальше. Драко решил, что первым делом отправиться на Восток, на бывший полуостров Аравии, где обитали гули и джинны Бу-Дарья. Как давно он мечтал о чём-то, что не связано с выживанием или с тем, как бы не опозорить свою семью? Но вот он здесь: жалкий неудачник, опозоривший семью; одинокий, но зато живой. Драко ухмыльнулся и огляделся.       Башня оставалась такой же, какой он её всегда помнил, но тяжёлый дух плохих воспоминаний неуклонно витал в ней, оборачиваясь бледными образами той ночи.       Он вспомнил, что любимым занятием Кровавого Барона было стенание и лязганье цепями на Астрономической Башне. Видимо, в отличие от Драко, Барон находил это место романтичным. Ничего удивительного.       — Ты пришёл, — раздался хриплый голос. Драко подскочил уже второй раз за утро и подумал, что эдак не протянет долго. Пусть сердце волшебника и сильнее магловского, постоянный стресс — дело нешуточное.       — В чём дело? — насторожено спросил Драко. Не часто призраки выходили на контакт с волшебниками, а если и выходили, то вряд ли поболтать о том о сём.       Барон завис в воздухе и молчал. Это само по себе было красноречиво — Кровавый Барон был из тех, кто не тратил слов попусту, и долгое молчание перед разговором означало либо что-то очень важное, либо что-то очень неловкое. Судя по тому, как цепи тихо звякнули без всякой причины, Драко склонялся ко второму. Барон был огромным даже в смерти: серебристое свечение, цепи, пятна крови, которые Драко всегда старался не разглядывать слишком внимательно.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга над утренним Хогвартсом, и Драко подумал, что в другой жизни это была бы поэтичная картина, но в этой было просто холодно, непонятно и первой парой у него долбанные Прорицания. Он просто хотел спокойствия в конце концов!       — В Хогвартсе планируется постановка Шекспира, — на последнем слове его голос дрогнул и Драко с удивлением разобрал в этом благоговение. — Я помню, как ходил на «Гамлета» в «Глобус» ещё до того, как он сгорел, — хрипотца в голосе почти исчезла и уступила место чему-то почти живому. — Маги тогда не чурались маглов. Другое было время.       Образ Кровавого Барона мерцал в утренней туманной дымке. Казалось, что призрак дышит, хотя, конечно, это была всего лишь иллюзия. Но почему-то Драко отчётливо уловил ту тоску, которая, верно, сопровождала призрака всю его вечность. Первый раз он ощутил жалость к существу, пусть и не живому, первый раз за последнее время обрадовался, что имеет внутри себя настоящую кровь.       Барон помолчал секунду, и Драко не решился перебивать. Он словно отдавал честь этому кровавому и угрюмому когда-то человеку. Ведь он же был, существовал; он жил, дышал и любил. Драко почувствовал мурашки, ползущие по позвоночнику. Он стал слишком сентиментальным. Сначала чуть не разорвал Барнаби Бамблтона в гостиной Слизерина, а теперь сочувствовал вековому призраку.       — Уильям был отличным малым, — тем временем продолжал Барон и внезапно закатил глаза.       Драко чуть не завопил. Видеть, как у призрака закатываются глазные яблоки, исчезая куда-то в серебристое свечение, а потом возвращаются обратно — это было зрелище из тех, что не забываются при всём желании. Всякое сочувствие улетучилось, как дым.       — Немного многословный, — невозмутимо, смотря куда-то сквозь Драко. Обычно Драко смотрит сквозь кого-то, но не наоборот. — Но это можно простить. Я много раз мечтал сыграть в театральной постановке.       И снова Драко показалось, как призрак вздохнул.       — Э… Да, но, кажется, роли уже распределены, — проблеял он, потому что именно это первым пришло в голову, и только после того как слова уже были сказаны, он понял, что это была чудовищная ошибка.       Кровавый Барон опустил осмысленный взгляд на Драко, и он совсем ему не понравился. Как будто призрак решал, как лучше подступиться к его внутренним органам. Аж ладони вспотели, пока Драко усиленно размышлял, как выпутаться из этой передряги. Цепи больше не звякали неловко, они угрожающе скрипели.       Драко вспомнил всё, что слышал о Бароне за семь лет в Хогвартсе. Никто никогда не объяснял почему именно Барон — и только он — мог утихомирить Пивза. Драко всегда думал, что это вопрос репутации. Сейчас он понял, что это вопрос прецедента. Так ли он смотрел на Кандиду Когтерван, засаживая кинжал ей в грудь? Вопрос риторический, и вряд ли Драко когда-нибудь решиться на него.       — Но я что-нибудь придумаю! — поспешно сказал он, желая только одного: как можно быстрее убраться с этой башни и желательно забыть, что разговор вообще состоялся.       — Я рассчитываю на тебя, волшебник, — и вот он растворился в воздухе, а Драко остался с обещанием для самого устрашающего призрака замка и ощущением нарастающего безумства.       Спускаясь вниз в общую гостиную, куда были сосланы восьмикурсники всех факультетов жить во имя сплочения и прочей ерунды, Драко увидел, как Блейз, облачённый в мантию с головы до ног, спешно скрылся за ближайшим углом. Он увидел тёмную кожу и сверкнувший в ухе кристалл — тот, что Блейз носил, не снимая.       Драко считал, что пить с утра — это слишком? Так вот, забудьте об этом. Он никогда ещё не чувствовал себя настолько выпавшем из реальности. Шекспир бы точно написал про него пьесу.