Frozen breath.

Отель встречал утро серым светом за окном и тишиной, которую не нарушало ничего, кроме собственного дыхания. Нёвиллет открыл глаза ровно в семь – без будильника, без усилий, просто потому что организм давно привык к этому ритуалу. Потянулся, сел на кровати, посмотрел на сложенную на стуле форму. Четвертый день в Токио. Четвертая игра. Он поднялся, прошел в ванную, умылся ледяной водой – это помогало прогнать остатки сна быстрее кофе. Посмотрел в зеркало: синие пряди выбились из прически, пирсинг в брови поблескивал в электрическом свете, под глазами – никаких следов усталости. Он вообще редко выглядел уставшим, даже когда уставал по-настоящему. Тело давно научилось не показывать слабость. Кофе в номере был отвратительный – растворимый, из пакетика. Нёвиллет сделал глоток, поморщился и поставил чашку обратно. Надо будет в холле взять нормальный, перед выездом. Он оделся, проверил сумку: коньки, форма, свисток, запасные лезвия, баллончик во внутреннем кармане – на месте. Очки в футляре – тоже. Он редко надевал их во время игры, только если глаза начинали уставать от яркого света, но в последние пару дней носил чаще – то ли напряжение сказывалось, то ли просто привык. В холле его уже ждал микроавтобус для судейской бригады. Миллер, канадский судья, с которым они работали всю неделю, сидел внутри с огромным стаканом кофе и приветственно махнул рукой: – Нёвиллет! Выглядишь так, будто уже час как на ногах. – Я всегда так выгляжу. – Знаю. Бесит. Нёвиллет сел напротив, принял протянутый стакан – Миллер, кажется, специально брал на всех – и сделал глоток. Кофе был хороший. Хоть что-то в этом дне начиналось правильно. – Сегодня опять Glaciers, – сказал Миллер, глядя в окно. – Четвертая игра с ними. Не надоело? – Работа есть работа. – Ну да. – Миллер хмыкнул. – А их капитан, Ризли, он тебя, кажется, недолюбливает. Нёвиллет пожал плечами: – Многие капитаны недолюбливают судей. – Этот – особенно. Я видел, как он на тебя смотрит. Прямо как на личного врага. – Пусть смотрит. Мне главное, чтобы он правила соблюдал. Миллер хотел еще что-то сказать, но передумал. Просто откинулся на спинку сиденья и уставился в телефон. Арена встретила привычным гулом. Раздевалка судей была небольшой, но удобной – шкафчики, душ, стол с водой и бананами. Нёвиллет переоделся, проверил коньки, вышел на лед за час до игры, чтобы размяться. Лед был хороший – плотный, скользкий, без рытвин. Нёвиллет сделал несколько кругов, прислушиваясь к себе: тело работало ровно, дыхание было спокойным. Он уже заканчивал разминку, когда заметил у борта знакомую фигуру. Маккензи. Тренер Glaciers стоял, опершись на борт, и смотрел прямо на него. Не на лед, не на игроков, которые постепенно выходили на разминку, – именно на Нёвиллета. С любопытством, без враждебности, но с каким-то странным интересом. Нёвиллет сделал еще круг, проезжая мимо. Маккензи кивнул ему – коротко, по-свойски. – Хорошо двигаешься, – сказал он, когда Нёвиллет поравнялся с ним. Нёвиллет притормозил, чуть склонил голову: – Спасибо. – Я серьезно. Многие судьи катаются как мешки с картошкой. А ты прямо игрок. Сам играл? – В юниорах. Давно. – Я так и подумал. – Маккензи усмехнулся, поправил жвачку. – У тебя посадка правильная. И коньки держишь уверенно. Нёвиллет не знал, что на это ответить, поэтому просто кивнул и собрался ехать дальше. Но Маккензи остановил его жестом: – Слушай, я тут смотрю на тебя всю неделю. И знаешь, что думаю? – Что? – Что ты редкая птица. Принципиальный, честный, ни на кого не смотришь сверху вниз. И при этом – такие серьги, – он кивнул на уши Нёвиллета. – Пирсинг в брови. Не ожидал от такого правильного судьи. Нёвиллет моргнул. Комплимент был нелепым, сбивающим с толку, но в голосе Маккензи не чувствовалось насмешки – скорее искреннее любопытство. – Простые украшения, – ответил он. – Знаю. И выглядит круто. Как у рок-звезды. – Маккензи хлопнул ладонью по борту. – Ладно, не отвлекаю. Удачи на игре. Он развернулся и пошел к скамейке, оставив Нёвиллета в легком недоумении. Нёвиллет поехал к центру, но в голове задержалась мысль: зачем он это сказал? Просто так? Или что-то значило? Он отогнал вопрос. Работа есть работа.

***

Игра прошла ровно, без сюрпризов. Корейцы бились, Glaciers отвечали, счёт менялся, но в итоге американцы снова выиграли – 3:2, в упорной борьбе. Нёвиллет зафиксировал пару мелких нарушений с обеих сторон, но ни одного серьезного конфликта. Ризли играл собранно, без выбросов, и даже не смотрел в его сторону. После матча, когда команды ушли в раздевалки, Нёвиллет задержался на скамейке судей, собирая бумаги. Миллер уже уехал, коллеги разошлись, арена постепенно пустела. Где-то вдалеке гудели уборочные машины, готовя лед к следующему дню. Нёвиллет сидел, положив планшет на колени, и просто смотрел перед собой. Дышал. Четвертая игра позади, осталась одна. Потом самолет, Франция, привычная жизнь. – Не помешаю? Голос раздался неожиданно. Нёвиллет поднял голову и увидел Маккензи. Тренер стоял в проходе, засунув руки в карманы куртки, с тем же странным выражением на лице – смесь любопытства и серьезности. – Нет, – ответил Нёвиллет, хотя на самом деле ему хотелось побыть одному. Но вежливость требовала ответа. Маккензи подошел ближе, сел на скамейку рядом, оставив приличное расстояние. – Слушай, я понимаю, что это неформально, и вообще не принято. Но у меня к тебе предложение. Нёвиллет насторожился. Предложения от тренеров обычно значили одно: просьбы закрывать глаза, быть помягче, не штрафовать звезд. Он уже открыл рот, чтобы отказаться сразу, но Маккензи опередил: – Не то, что ты подумал. Я не прошу подыгрывать. Наоборот. – Что значит – наоборот? Маккензи вздохнул, потер переносицу. – Я в хоккее сорок лет. Игроком был, тренером работаю. Видел всяких судей: продажных, трусливых, предвзятых, равнодушных. Но таких, как ты, – он посмотрел прямо в глаза, – я не видел давно. Честных до мозга костей. Которые не смотрят на имя на свитере. Которые не боятся дать штраф капитану, даже если он потом орать будет. Нёвиллет молчал, слушая. – Я хочу предложить тебе контракт. 50 на50, судейский – консультантский. Работа с нашей командой. Чтобы ты учил наших игроков не лезть на рожон. Чтобы объяснял, где грань, которую нельзя переступать. Чтобы они видели – судья не враг, а часть игры. Нёвиллет нахмурился: – У меня есть работа во Франции. Федерация, контракты... – Я знаю. – Маккензи кивнул. – Я наводил справки. У тебя там хорошая репутация, тебя ценят. Но сколько ты зарабатываешь? Не отвечай, я примерно представляю. Американская лига платит в три раза больше. А если ты будешь работать с нами как консультант – это сверху. Нёвиллет отвернулся, глядя на пустой лед. – Я не знаю... – Дай договорить. – Маккензи подался вперед. – Я обеспечиваю тебе полную адаптацию в Штатах. Документы, виза, жилье на первое время, юристы – всё. Ты просто соглашаешься, а дальше мы делаем всё сами. И сверху — бонус за подписание. Цифру назову позже, но поверь, она тебя устроит. Внутри у Нёвиллета что-то дрогнуло. Не жадность – нет. Но... возможность. Другая жизнь. Другая страна. Другая работа, где он будет не просто судьей, а кем-то большим. Где его честность – не повод для насмешек коллег, а качество, которое ценят. – Почему я? – спросил он тихо. – Почему не взять кого-то из местных? – Потому что местные – система. Они варятся в этом соке с детства, у них глаза замылены. А ты – свежий взгляд. И главное – тебе можно верить. Я видел, как ты работаешь. Ты не подведешь. Нёвиллет молчал долго. В голове проносились мысли: Франция. Париж. Лион. Серая квартира, серая жизнь, серая работа, где ты просто винтик. Или – Америка. Новая лига. Новые люди. Возможность что-то изменить. Но – чужая страна, чужой язык, чужие порядки. И эта команда. Игроки. Ризли, который смотрит на него как на врага. Сможет ли он работать с ними? Сможет ли находиться рядом с человеком, чей взгляд прожигает дыру? Но, с другой стороны, Ризли – не вся команда. Есть Хайтам, спокойный и разумный. Есть Кэйа, с его дурацкими шутками. Есть молодой Сетос, который на прошлой игре поднял его очки – по доброте душевной, а не из подхалимажа. – У меня астма, – сказал вдруг Нёвиллет. – Легкая, первая стадия, но баллончик всегда со мной. Если из-за этого будут проблемы – если надо мной будут смеяться, если мое здоровье поставят под угрозу – я уйду. И вы не отмоетесь от позора. Маккензи посмотрел на него серьезно, без тени улыбки: – Никто не посмеет. Я гарантирую. У нас в команде дисциплина. А если кто-то рискнет – я лично вышвырну его вон. Нёвиллет выдохнул. – Я подумаю. – Думай. – Маккензи поднялся. – У тебя есть время до завтра. Последняя игра, потом мы улетаем. Если согласишься – я оставлю свои контакты. Если нет – спасибо за честные игры и удачи. Он протянул руку. Нёвиллет пожал. – До завтра. – До завтра. Маккензи ушел. Нёвиллет остался сидеть на пустой арене, глядя на лед, который уже начали заливать свежей водой. Мысли ворочались тяжело, как камни.

***

Утро последнего дня в Токио было таким же, как все предыдущие: семь утра, холодный душ, отвратительный кофе в номере, дорога на арену в молчаливом автобусе. Но внутри всё ощущалось иначе. Нёвиллет не спал почти всю ночь. Ворочался, думал, прокручивал в голове разговор с Маккензи. Америка. Контракт. Новая жизнь. Страшно? Да. Но где-то глубоко внутри жило и другое чувство – предвкушение. Словно дверь, которую он считал запертой навсегда, вдруг приоткрылась, и оттуда потянуло свежим воздухом. На арене он встретил Миллера. Тот, как обычно, что-то жевал и пялился в телефон. – Чего такой задумчивый? – спросил канадец. – Последняя игра, радоваться надо. Завтра домой. – Да, – ответил Нёвиллет. – Домой. Он не знал, куда поедет на самом деле. Игра была хорошей. Японцы, с которыми Glaciers встречались в последний раз, выложились по полной – видимо, хотели оставить приятное впечатление перед своими зрителями. Американцы не отставали. Счет менялся, борьба шла до последней секунды, и в итоге Glaciers снова выиграли – 4:3, победная шайба в овертайме. Нёвиллет отсудил эту игру чисто, без ошибок, хотя пару раз ловил себя на том, что следит за скамейкой Glaciers чаще, чем обычно. Маккензи сидел там, спокойный, с каменным лицом, ни разу не взглянув в его сторону. Ризли играл как зверь – жестко, мощно, но в рамках. После финальной сирены он поднял клюшку вверх, команда налетела на него кучей, и даже Нёвиллет позволил себе маленькую, незаметную улыбку. Пять побед из пяти. Независимо от того, насколько строгим был судья.

***

После игры, когда арена опустела, Нёвиллет сидел на той же скамейке, собирая бумаги. Миллер уже уехал, попрощавшись на бегу. Остальные разошлись. Было тихо, только гул холодильных установок где-то вдалеке. – Ну что, надумал? Маккензи возник бесшумно. Нёвиллет даже не вздрогнул – он ждал этого разговора. – Надумал. – И? Нёвиллет помолчал, собираясь с мыслями. – Я согласен. Но с условиями, которые уже озвучил. Маккензи кивнул: – Помню. Здоровье – святое. Никто не тронет. – И еще. – Нёвиллет поднял на него взгляд. – Я имею полное право отказаться судить некоторые игры. Если я на половину консультант на половину судья – я не должен выходить на лед против вас. Это конфликт интересов. – Логично. – Маккензи усмехнулся. – Ты действительно думаешь обо всем. Мне это нравится. Он протянул руку. Нёвиллет пожал – крепко, как равный равному. – Добро пожаловать в команду, Нёвиллет. Завтра я пришлю юриста с документами. А сейчас – отдыхай. Ты это заслужил. Маккензи развернулся и ушел, оставив Нёвиллета одного на пустой арене. Нёвиллет сидел еще долго. Смотрел на лед, на пустые трибуны, на табло, где все еще горел счет 4:3. Пять побед. Новая жизнь. Он не знал, правильно ли поступает. Не знал, что ждет его в Америке. Не знал, как сложатся отношения с командой – особенно с одним конкретным капитаном, который, кажется, готов был убить его взглядом. Но внутри впервые за долгое время не было пустоты. Было что-то другое. Надежда. Нёвиллет поднялся, забрал сумку и вышел с арены в теплый токийский вечер.