Frozen breath.

Ризли проснулся и сразу понял: сегодня будет херовый день. Он не мог объяснить, откуда приходит это чувство. Просто где-то под ложечкой сосало, в висках гудело, а в груди сидело тяжелое, липкое раздражение, которое не уходило даже после душа, даже после кофе, даже после того, как Хайтам молча сунул ему бутерброд и сказал «жри». – Ты как с похмелья, – заметил Кэйа, когда они грузились в автобус. · А вроде не пил вчера. — Отвали от меня. – Ладно-ладно. – Кэйа поднял руки в примирительном жесте. – Молчу. Ризли уткнулся в окно и смотрел, как проплывают мимо серые улицы Нью-Йорка. Дождь моросил, делая город размытым и чужим. Подходящее утро для того, чтобы снова видеть эту рожу. Он не хотел думать о Нёвиллете. Вообще не хотел. Но мысль о том, что этот тип теперь будет с ними каждый день, сидела в голове как заноза. Вчерашняя история с баллончиком добавила масла в огонь. Ризли до сих пор не мог понять, что его бесит сильнее: то, что Нёвиллет скрывал болезнь, или то, как он спокойно смотрел, когда Ризли орал на него. – Ты чего такой дерганый? – Хайтам сел рядом, хотя обычно садился отдельно. – Не твое дело. – Мое. Ты капитан. Если у капитана настроение хуже некуда, команда это чувствует. – Команда переживет. Хайтам помолчал, потом сказал тихо, чтобы никто не слышал: – Это из-за него? Ризли дернул щекой. – Оставь. – Ладно. Хайтам откинулся на спинку и замолчал. Но Ризли знал, что он всё понял. Хайтам всегда всё понимал.

***

В раздевалке было шумно, как обычно. Кто-то перекрикивался, кто-то ржал, Венти уже успел занять место у зеркала и теперь напевал что-то себе под нос. Ризли прошел к своему шкафчику, сел и уставился в одну точку. Нёвиллет вошел через пять минут. Ризли не смотрел на него, но краем глаза видел, как тот проходит к своему месту, как садится, как достает коньки. Все движения плавные, спокойные, без лишней суеты. Будто он здесь всю жизнь был. Бесило. Маккензи появился через десять минут, хлопнул в ладоши: – Так, народ, сегодня без соплей. Нёвиллет, что у тебя? Нёвиллет поднялся, обвел всех взглядом. Ризли намеренно смотрел в стену. – Сегодня работаем в формате игры, – сказал Нёвиллет. – Делимся на две команды. Играем до трех побед. Без скидок, без поблажек. Всё по-настоящему. Кто-то зашевелился, заинтересованно. Ризли скосил глаза: Нёвиллет уже подошел к доске и начал писать фамилии. – Первая команда: я, Хайтам, Аято, Сайно, Чжун Ли, Венти. Вторая: Ризли, Кэйа, Сетос, – он перечислил еще несколько имен, запасных. – Все понятно? – А ты с нами играешь? – удивился Кэйа. – Я сужу, – Нёвиллет покачал головой. – Но слежу за каждым движением. Ризли хмыкнул. Конечно, следит. Только этого не хватало.

***

На льду было холодно и скользко. Ризли вышел, сделал круг, прислушиваясь к себе. Тело слушалось, злость постепенно переплавлялась в азарт. Может, игра поможет выкинуть дурные мысли из головы. Они размялись, переглянулись. Нёвиллет встал в центре со свистком и поднял руку. – Начинаем. Первая смена. Играем до гола. Свисток. Ризли рванул вперед, забыв про всё. Шайба заметалась по льду, клюшки замелькали, крики, скрежет коньков – привычная какофония, в которой он чувствовал себя как рыба в воде. Первые минуты прошли в борьбе, но никто не забил. Нёвиллет свистел редко, но метко. Останавливал, объяснял, показывал. Голос у него был спокойный, ровный, без эмоций. Ризли старался не слушать, но слова всё равно врезались в мозг. – Хайтам, задержка клюшкой. Будь аккуратнее. – Сетос, ты выехал за линию. Вернись. – Аято, чистый перехват. Молодец. Ризли стискивал клюшку и молчал. Пока молчал.

***

Первый гол забили они. Кэйа протолкнул шайбу после передачи Сетоса, и Ризли успел порадоваться, пока не понял, что Нёвиллет поднял руку. – Что? – Ризли подъехал ближе. – Офсайд, – сказал Нёвиллет. – Сетос зашел в зону раньше шайбы. Гол не засчитывается. – Да не было там офсайда! – Был. Я видел. Ризли сжал зубы, но смолчал. Сетос рядом выглядел виноватым. Игра продолжилась. Второй период (они играли тремя периодами, как в настоящем матче) прошел в напряженной борьбе. Счет стал 2:1 в пользу команды Хайтама. Ризли бесился, но старался держать себя в руках. И тут случилось это. Они с Хайтамом столкнулись в центре площадки. Оба рвались к шайбе, оба не хотели уступать. Ризли толкнул корпусом, Хайтам ответил, клюшки переплелись, и в какой-то момент Ризли почувствовал, что Хайтам падает. Звук свистка Нёвиллет подъехал, поднял руку. Жест – задержка клюшкой и толчок соперника. Две минуты штрафа для Ризли. И, что хуже, гол, который команда Хайтама забила в эти две минуты, засчитали. – Это не я, – Ризли подлетел к Нёвиллету. – Он сам упал! – Ты зацепил его клюшкой. Я видел. – Да не зацеплял я! – Зацепил. – Голос Нёвиллета оставался ровным, как токийский лед в первой игре. – Штраф. Две минуты. Гол засчитан. Ризли смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то темное, горячее, неуправляемое. – Ты специально ко мне цепляешься? – спросил он тихо, но так, что услышали все вокруг. Нёвиллет посмотрел на него без тени эмоции: – Я сужу по правилам. – По правилам? – Ризли шагнул вперед. – Ты с первого дня меня штрафуешь за любую мелочь! Что ты о себе возомнил? – Ризли, – Хайтам подъехал, встал между ними. – Хватит. – Отойди. – Не отойду. Остынь. Ризли смотрел на Хайтама, на его спокойное, почти скучающее лицо, и злость плескалась через край. Хайтам его прикрывает? Хайтам, его лучший друг, который должен быть на его стороне? – Ты что за него? – спросил Ризли глухо. – Я за тебя. Поэтому прошу: остынь. Нёвиллет стоял в стороне, не двигаясь, не пытаясь уехать. Просто смотрел. Этот взгляд – спокойный, без страха, без злости – добил Ризли окончательно. – Ты... – Ризли рванул вперед, оттолкнув Хайтама, и толкнул Нёвиллета в грудь двумя руками. Нёвиллет покачнулся, коньки скользнули по льду, он едва удержал равновесие, взмахнув руками. Но не упал. Выпрямился. Посмотрел. В этом взгляде не было испуга. Не было злости. Только усталость и что-то похожее на сожаление. – Всё? – спросил Нёвиллет тихо. Ризли замер. Нёвиллет развернулся и поехал к борту. Не быстро, не медленно – ровно, спокойно. Снял свисток с шеи, положил на скамейку. Открыл калитку, вышел со льда. – Нёви! – крикнул Венти, но Нёвиллет даже не обернулся. Он прошел к скамейке, где оставил сумку, сел, начал стягивать коньки. Молча, не глядя ни на кого. На льду повисла тишина. Даже Кэйа, который всегда находил, что сказать, молчал. Ризли стоял и смотрел, как Нёвиллет переодевается. Как зашнуровывает кроссовки. Как поднимается, закидывает сумку на плечо и идет к выходу с арены. – Нёвиллет, – голос Маккензи разнесся под сводами. – Стой. Нёвиллет остановился у двери. Повернул голову, но не зашел обратно. – Я на сегодня закончил, – сказал он ровно. – Завтра вернусь. – Мы не договорили. – глухо сказал Ризли. – Нам не о чем говорить. – Он посмотрел на Ризли – мельком, без выражения. – Капитан выпустил пар. Все нормально. И вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Ризли стоял на льду и чувствовал, как злость уходит, оставляя после себя пустоту. Холодную, липкую, противную. – Ты дебил, – сказал Хайтам тихо, чтобы слышал только Ризли. – Полный дебил. Ризли не ответил. Маккензи подошел, встал напротив, посмотрел в глаза: – В раздевалку. Живо. Потом поговорим. Ризли развернулся и поехал к борту. Команда расступалась перед ним, как вода перед кораблем. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел с осуждением. Кэйа, проходя мимо, покачал головой. В раздевалке было тихо. Ризли сел на своё место, уставился в пол. Коньки стягивал долго, возясь со шнурками, чтобы не смотреть ни на кого. Хайтам сел рядом. – Скажешь что-то? – спросил Ризли, не поднимая головы. – А нужно? Ты сам всё знаешь. Ризли промолчал. – Он не полез в драку, – продолжил Хайтам. – Мог бы. У него было право. Ты его толкнул – он мог бы ответить. Но не стал. Почему, как думаешь? – Потому что ссыт. – Нет. – Хайтам покачал головой. – Потому что он умнее. Он знает, что если полезет в драку с капитаном, ему конец. Не по здоровью – по работе. Его бы уволили в два счета. А он промолчал и ушел. Сохранил и твое лицо, и свое. Ризли поднял голову: – Ты его защищаешь? – Я факты излагаю. – Он бесит меня. – Вижу. – Хайтам встал. – Но это твои проблемы. А он – часть команды. Привыкай. Он отошел, оставив Ризли одного. В раздевалке постепенно становилось шумно – кто-то начал разговаривать, кто-то включил музыку. Жизнь продолжалась. Ризли сидел и смотрел в одну точку. В голове крутилось одно и то же: почему он не ответил? Почему просто ушел?

***

Нёвиллет уехал на такси. Сидел на заднем сиденье, глядя в окно, и дышал. Медленно, ровно, стараясь успокоить пульс. Рука сама потянулась к карману. Баллончик был на месте. Он сделал один вдох – профилактически, хотя необходимости не было. Просто чтобы успокоиться. Водитель что-то говорил по-английски, но Нёвиллет не слушал. Он смотрел на серые улицы Нью-Йорка и думал о том, что первая неделя в новой стране выдалась той еще. Ризли толкнул его. Мог бы и ударить, если бы захотел. Но не ударил. Просто толкнул, как нашкодившего щенка. Нёвиллет не обижался. Обида была эмоцией, которую он давно научился отключать. Но внутри сидело что-то другое – усталость. Тяжелая, холодная усталость от того, что приходится доказывать свое право находиться здесь каждую минуту. Он зашел в квартиру, закрыл дверь, прислонился к ней спиной.

***

В раздевалке было тихо, когда Ризли наконец стянул второй конёк и отшвырнул его в сторону. Команда потихоньку рассасывалась – кто в душ, кто к выходу, кто просто сидел в телефонах, делая вид, что ничего не произошло. Но Ризли чувствовал их взгляды. Короткие, быстрые, которые тут же отводились, стоило ему поднять голову. Хайтам сидел рядом и молчал. Это молчание было хуже любых слов. – Иди уже, – буркнул Ризли. – Чего сидишь? – Жду, когда ты перестанешь быть идиотом. – Я не... Дверь распахнулась, и на пороге возник Маккензи. Тот самый взгляд – спокойный, тяжелый, без капли злости, но от него у Ризли внутри всё сжалось. – Ризли. Ко мне в кабинет. Живо. Тренер развернулся и вышел, даже не дожидаясь ответа. Ризли посмотрел на Хайтама. Тот поднял бровь: «ну, иди, чего сидишь?». – Заткнись, – сказал Ризли на всякий случай и поплелся за тренером.

***

Кабинет Маккензи находился в конце коридора, рядом с тренажерным залом. Ризли бывал здесь сотню раз – после побед, после поражений, после разборов полетов. Но никогда еще не заходил с таким чувством, будто идет на эшафот. Дверь была приоткрыта. Он толкнул, вошел. Маккензи сидел за столом, закинув ногу на ногу. Перед ним стояла чашка кофе, пар поднимался вверх и таял в воздухе. Тренер не смотрел на Ризли – смотрел в окно, на серый нью-йоркский вечер. – Садись, – сказал он, не оборачиваясь. Ризли сел на стул напротив. Руки сами собой сжались в кулаки, и он заставил их разжать. Положил ладони на колени. Маккензи молчал еще минуту, наверное. Потом медленно перевел взгляд на него. – Я тебя когда в капитаны ставил, – начал он негромко, – думал, ты башкой умеешь думать. Ошибся, видимо. Ризли дернулся: – Тренер, я... – Молчи. – Маккензи поднял руку. – Сейчас говорить буду я. Ты будешь слушать. Потом, может, скажешь что-то. Но не факт, что мне это будет интересно. Ризли закрыл рот. Маккензи отхлебнул кофе, поставил чашку и откинулся на спинку кресла. – Я наблюдал за тобой две недели. В Токио и здесь. Ты тащишь команду, это правда. Без тебя мы бы проиграли половину матчей. Ты зверь на льду, ты лидер, пацаны за тобой идут. Это я ценю. Пауза. – Но ты еще и долбоеб, Ризли. Прости за прямоту. Ризли сжал челюсть, но промолчал. – У тебя проблема с судьями? Окей, бывает. Многие капитаны ненавидят судей. Это почти профессиональное. Но ты перешел грань. Ты не просто ненавидишь – ты охотишься за ним. Ты ищешь повод, чтобы взбеситься. Ты провоцируешь его, а когда он не ведется – бесишься еще больше. – Он сам... – Молчать! – рявкнул Маккензи, и Ризли реально заткнулся. – Я сказал – слушаешь. Тренер встал, прошелся по кабинету. – Что он тебе сделал, а? Объясни мне. Он тебя ударил? Нет. Он тебя оскорбил? Нет. Он тебя штрафовал? Да, по делу. Каждый его штраф в тех играх был по делу, я пересматривал записи. Он тебя зацепил словом? Он вообще с тобой не разговаривал, кроме как по работе. Что он тебе сделал? Ризли молчал. Потому что отвечать было нечего. – Он просто существует, – продолжил Маккензи. – Просто делает свою работу. А ты бесишься, потому что он... какой? Спокойный? Равнодушный? Не боится тебя? Ризли дернул щекой. – Вот оно, да? – Маккензи остановился напротив. – Ты привык, что тебя боятся. Что все вокруг подстраиваются, уступают, заискивают. А он смотрит на тебя как на пустое место. И это тебя бесит больше, чем любой штраф. – Он не смотрит как на пустое место, – вырвалось у Ризли. – Он смотрит свысока, что ли? – Свысока? – Маккензи хмыкнул. – Он на тебя смотрит как на любого другого игрока. Потому что он судья. Это его работа – быть беспристрастным. И он в этом хорош. Лучше, чем кто-либо, кого я видел за последние лет десять. Ризли хотел возразить, но тренер не дал: – Я привел его в команду не для того, чтобы ты с ним дрался. Я привел его, чтобы вы научились играть чисто. Чтобы перестали терять очки на дурацких удалениях. Чтобы на плей-офф вы вышли не зверьми, а профессионалами. А ты что делаешь? Ты его толкаешь. При всей команде. При людях, которые должны на тебя равняться. Маккензи наклонился, оперся руками о стол и посмотрел Ризли прямо в глаза: – Ты понимаешь, что если бы он захотел, он мог бы написать жалобу? Что тебя дисквалифицировали бы на несколько игр? А может, и на весь сезон? Ты об этом подумал? Ризли молчал. Не подумал. – Он не написал. Он просто ушел. Потому что он, в отличие от тебя, умеет думать головой. Он сохранил твою задницу, Ризли. А ты даже спасибо сказать не способен. Тренер выпрямился, отошел к окну. – У Нёвиллета астма. Ты узнал об этом вчера. И что ты сделал? Устроил скандал, обшарил его вещи, прилюдно унизил человека за то, что у него есть болезнь, которую он не выбирал. Ты в курсе, что это попахивает дискриминацией? Что лига таких вещей не прощает? Ризли просто молчал, без эмоций смотря на лицо тренера. – Ты не думал. – Маккензи обернулся. – Ты вообще не думаешь, когда злишься. Ты просто прешь, и сносишь всё на своем пути. А потом команда расхлебывает. Ризли сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. – Я не хотел чтобы это выглядело так со стороны. – А мне плевать, чего ты хотел. – Маккензи вернулся за стол, сел. – Мне важен результат. Результат сегодняшнего дня: у нас сорвана тренировка, Нёвиллет уехал домой, команда в напряге, а ты сидишь передо мной и не знаешь, что сказать. Пауза повисла тяжелая, как бетонная плита. – Что мне с тобой делать, Ризли? Ризли поднял голову. Взгляд тренера был не злым, не кричащим – усталым. И это было хуже всего. – Я... – голос сел. Ризли прочистил горло. – Я поговорю с ним. – Поговоришь? – Маккензи усмехнулся. – И что ты ему скажешь? «Извини, я погорячился»? Думаешь, ему это нужно? – А что нужно? Тренер посмотрел на него долгим взглядом. – Не знаю. Может, просто чтобы ты перестал вести себя как бык на красную тряпку каждый раз, когда его видишь. Может, чтобы ты попробовал увидеть в нем человека, а не функцию. Может, чтобы ты понял: он здесь не враг. Он здесь, чтобы помочь. Даже если тебе кажется иначе. Ризли молчал. – Завтра он выйдет на тренировку, – сказал Маккензи. – И ты будешь вести себя нормально. Будешь играть, слушать, не будешь нарываться. Если у тебя есть вопросы по судейству – спросишь нормально. Если хочешь извиниться – извинишься. Но без театра. Понял? – Понял. – Свободен. Ризли поднялся, дошел до двери. Остановился, обернулся: – Тренер... я правда не хотел, чтобы так вышло. Маккензи смотрел на него, и в глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. – Знаю. Ты не хотел. Но это не оправдание. Ризли кивнул и вышел.

***

В коридоре было пусто. Команда, видимо, уже разъехалась. Только Хайтам сидел на скамейке у входа в раздевалку и листал телефон. – Живой? – спросил он, не поднимая головы. – Отвали. Ризли прошел мимо, но Хайтам окликнул: – Он в порядке, кстати. – Кто? – Нёвиллет. Я звонил Венти, тот списывался с ним. Нёви сказал, что завтра будет. Ризли замер. – Ты ему звонил? – Венти звонил. Я просто спросил. – Хайтам наконец поднял глаза. · Ты реально думаешь, что я буду сидеть сложа руки, пока ты тут разруливаешь? Ризли хотел огрызнуться, но не нашел слов. – Иди домой, – сказал Хайтам. – Завтра новый день. Ризли вышел на улицу. Дождь кончился, город горел огнями. Он поймал такси, назвал адрес и всю дорогу смотрел в окно, не видя ничего. В голове крутились слова Маккензи: «Он здесь не враг. Он здесь, чтобы помочь». И еще: «Ты попробуй увидеть в нем человека». Ризли закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья.