Frozen breath.

Суббота началась с того что Ризли открыл глаза и ощутил: тащиться на разгрузочную тренировку совсем не хочется. Он лежал в кровати, смотрел в потолок и перебирал в голове варианты. Можно заболеть. Можно сказать, что занят. Можно просто послать всё к чёрту и дрыхнуть дальше. Но Маккензи звонил вчера и лично напомнил: «Разгрузка обязательна для всех. Даже для капитанов. Даже если ты чувствуешь себя королём мира». – Как же похуй, – буркнул Ризли в пустоту и сел. За окном было серое нью-йоркское утро. Ни дождя, ни солнца – так, середина, когда непонятно, то ли день, то ли сумерки. Он натянул первую попавшуюся футболку, джинсы, схватил сумку и вышел. В машине, по дороге к арене, думал о всякой ерунде. О том, что Кэйа опять будет доставать. О том, что Хайтам последние две недели ходит с каким-то дурацким блеском в глазах – после того самого дня с Кавехом они, кажется, списались и теперь Хайтам то и дело пялится в телефон с выражением лица, которое Ризли раньше видел только у щенков, увидевших миску с едой. О том, что в команде стало как-то спокойнее. Нёвиллет... ну, Нёвиллет перестал быть врагом. Работает, объясняет, тренирует. Ризли даже пару раз ловил себя на том, что слушает его советы без внутреннего раздражения. Прогресс. В раздевалку он вошел с мыслью, что сейчас переоденется, откатает эту дурацкую разгрузку и свалит домой. Кэйа уже был здесь – сидел на скамейке, завязывал коньки и что-то напевал себе под нос. Хайтам тоже – уткнулся в телефон с таким видом, будто там решается судьба мира. – Явился, – Кэйа поднял голову и расплылся в улыбке. – А мы уж думали, капитан решил выходной устроить. – Помалкивал бы ты, от греха подальше. Ризли прошел к своему шкафчику, бросил сумку, начал стягивать футболку. Краем глаза заметил, что Хайтам даже не поднял головы – всё смотрит в экран и чему-то улыбается. – Ты бы хоть постыдился, – сказал Ризли, натягивая тренировочную майку. – Влюбленный идиот. – Я не влюбленный, – отозвался Хайтам, не отрываясь от телефона. – Ага. А я президент США. Кэйа фыркнул. Хайтам никак не отреагировал. Дверь открылась. Ризли обернулся – и замер. Нёвиллет вошел в раздевалку. Но это был не тот Нёвиллет, которого он привык видеть. Тот всегда появлялся уже переодетым – форма, свисток, собранные волосы, никаких лишних деталей. Сегодня он пришел переодеваться. И переодевался. Сначала Ризли не понял, на что смотрит. Просто отметил: волосы собраны в небрежный пучок на затылке, из которого выбились светлые пряди с синими кончиками. Проколы в ушах и брови – на месте. Обычная черная футболка, свободная, с вырезом. Обычные спортивные шорты, чуть выше колена. Коньки в руке. А потом Нёвиллет снял футболку. И мир будто бы становился. Ризли смотрел, как движутся мышцы под бледной кожей. Как перекатываются лопатки, когда Нёвиллет тянется к шкафчику за тренировочной майкой. Как играет свет на рельефе пресса – не перекачанного, а именно спортивного, сухого, с четкими линиями. И татуировка. Синий дракон начинался на левом плече – изгибался, тянулся чешуйчатым телом вниз, к груди, к солнечному сплетению. Когтистая лапа ложилась ровно на ребра, пасть была приоткрыта, будто дракон дышал огнем. Линии были тонкими, изящными, и на бледной коже смотрелось это... Ризли не мог отвести взгляд. Он видел, как дракон двигается при каждом движении Нёвиллета. Как чешуя переливается, как хвост уходит под мышцы, как голова поворачивается вместе с плечом. – Чего застыл? Голос Кэйи вывел из ступора. Ризли моргнул, перевел взгляд на него – и понял, что Кэйа смотрит на него с недоумением. – Ничего, – выдавил он. – Задумался. – Ага, – Кэйа проследил за его взглядом. До Нёвиллета. И ухмыльнулся. – Очень "ничего". Нёвиллет тем временем натянул майку – обычную, черную, обтягивающую, которая теперь сидела на нем так, что дракон слегка угадывался под тканью. Поднял глаза, встретился взглядом с Ризли на секунду – и отвернулся, спокойно продолжив собираться. Ризли выдохнул. В груди колотилось. – Что это было? – спросил Хайтам тихо, не поднимая головы от телефона. – Ничего. – Ага. Я хоть и смотрел в телефон, но заметил. – И ты заткнись. – Ты уже это говорил. Ризли хотел огрызнуться, но не успел. Кэйа, который всё видел и всё понял, подсел к Хайтаму и что-то зашептал. Хайтам поднял глаза, посмотрел на Ризли, потом на Нёвиллета, потом снова на Ризли – и ухмыльнулся. Так, что Ризли захотелось его придушить. – Что, капитан, нравится вид? – спросил Хайтам тихо, чтобы никто кроме них не слышал. – Хайтам, – прошипел Ризли. — Я ничего не сказал. – Хайтам поднял руки в примирительном жесте. – Но ты смотри, слюной на пол не капай. Скользко будет. Ризли сжал челюсть и отвернулся. Но краем глаза всё равно видел, как Нёвиллет завязывает шнурки, как майка обтягивает спину, как выбившаяся прядь падает на щеку. Он мысленно дал себе пощечину. Это Нёвиллет. Судья. Консультант. Тот, кого он ненавидел. Тот, с кем они только недавно помирились. Тот, кто должен быть просто частью команды. А не... не это. – На лед, – сказал Нёвиллет, поднимаясь. – Маккензи ждет.

***

На льду было прохладно и привычно. Ризли вышел, сделал круг, пытаясь успокоиться. Получалось плохо. Разгрузочная тренировка – это не бег, не отработка бросков, не тактика. Это просто катание. Расслабленное, почти ленивое. Кто-то перекидывался шайбой, кто-то просто нарезал круги, кто-то болтал у борта. Нёвиллет катался отдельно. Он не судил сегодня. Не объяснял. Просто двигался – легко, свободно, будто забыв, что на него смотрят. Волосы растрепались еще сильнее, выбились из пучка, падали на лицо, и он то и дело убирал их движением головы, не сбавляя скорости. Футболка облегала торс. Шорты открывали ноги – длинные, стройные, с четкими мышцами. Коньки резали лед, оставляя ровные следы. Ризли ловил себя на том, что следит за ним. Слишком часто. Слишком долго. Он смотрел, как Нёвиллет поворачивает, как наклоняется корпусом, как руки двигаются в такт движению. Как футболка задирается на пояснице, открывая полоску кожи. – Ты чего застыл? – Кэйа подъехал, ткнул клюшкой в бок. – Катай давай. – Я катаюсь. – Ты стоишь и смотришь на Нёви. – Не смотрю. – Ага, пиздун. Кэйа уехал, довольно посмеиваясь. Ризли остался стоять, чувствуя, как щеки теплеют. Он перевел взгляд на Хайтама. Тот сидел на скамейке. – Не начинай, – одними губами сказал Ризли. Хайтам поднял бровь и вернулся к телефону. Ризли поехал дальше. Но взгляд то и дело возвращался к Нёвиллету. Тот встретился с Аято, они о чем-то поговорили, и Нёвиллет улыбнулся – коротко, сдержанно, но искренне. Эта улыбка ударила куда-то под дых. «Блядски лаконичный», – подумал Ризли и сам ужаснулся своим мыслям. Что за хрень? С каких пор он думает о Нёвиллете... так? Это же Нёвиллет. Холодный, правильный, безупречный. Тот, кто штрафовал его в Токио. Тот, кто смотрел на него как на пустое место. Тот, кто теперь работает с ними, объясняет правила, терпит их выходки и никогда не жалуется. И сейчас, с растрепанными волосами, в обычной футболке и шортах, он выглядел... живым. Настоящим. Доступным. Ризли мотнул головой, прогоняя мысли. Нет. Нет. Это просто... он просто давно ни на кого не смотрел. Вот и мерещится всякое. Нёвиллет сделал круг, проезжая мимо. Их взгляды встретились на секунду – и Ризли показалось, что в этих глазах мелькнуло что-то. Удивление? Вопрос? Или просто отражение его собственного замешательства? Нёвиллет кивнул – коротко, по-свойски – и уехал дальше. Ризли выдохнул. В груди колотилось, как после финала сложного матча.

***

Тренировка закончилась. Команда потянулась в раздевалку. Ризли задержался на льду – гонял шайбу от борта к борту, пытаясь привести мысли в порядок. Не получалось. Перед глазами всё стоял синий дракон на бледной коже. Выбившаяся прядь. Улыбка, предназначенная не ему. – Ты долго? – Хайтам появился у борта, уже переодетый, с сумкой в руке. – Иди. Я догоню. Хайтам посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся: – Ну-ну. И ушел. Ризли остался один. Он катал шайбу, слушал, как она стучит о борт, и думал. Какого хера? Это просто татуировка. Просто тренировка. Просто суббота. Ничего не случилось. Но внутри уже случилось всё. Он выдохнул, поднял шайбу и поехал к выходу.

***

Он не помнил, как доехал до дома. Ноги сами вынесли из раздевалки, сами довели до машины, руки сами включили зажигание. Нью-Йорк проплывал за окном – огни, вывески, люди, машины, – но Ризли ничего не видел. Перед глазами всё ещё стоял синий дракон, извивающийся на бледной коже. Он припарковался в подземном гараже своего жилого комплекса – одного из тех, что торчат над Ист-Ривер стеклянными башнями, где квартиры стоят как годовой бюджет маленькой страны. Лифт поднял его на сорок седьмой этаж, двери разъехались, открывая вид на прихожую, которая была размером с обычную двушку. Квартира встретила тишиной и полумраком. Ризли прошёл внутрь, бросил сумку у входа, включил свет. Панорамные окна открывали вид на ночной Н-Й – миллионы огней, мерцающих в темноте. Дорого. Красиво. Пусто. Гостиная была обставлена с размахом – огромный диван из итальянской кожи, который стоил как новая машина, аудиосистема, которую настраивали два дня, барная стойка из чёрного мрамора, уставленная бутылками односолодового виски и коллекционным коньяком. На стенах – награды. Кубки, медали, грамоты. Лучший игрок сезона, MVP плей-офф, золото чемпионата лиги. Всё это блестело под софитами, напоминая, кто он такой. К чёрту. Ризли прошёл на кухню, открыл холодильник. Там было пусто, если не считать трёх банок энергетика и позавчерашней пиццы. Он достал пиццу, откусил холодный кусок, прожевал, не чувствуя вкуса. Потом налил виски в тяжёлый стакан с гравировкой – подарок команды на прошлый день рождения. Пил и смотрел на город. Мысли не уходили. Синий дракон. Выбившаяся прядь. Улыбка, предназначенная Аято. Внутри было гадко. Не от виски – от себя. Он доплёлся до спальни, рухнул на кровать лицом в подушку и провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

***

Проснулся в пять утра. Тело было ватным, голова – чугунной, а в груди колотилось так, будто он только что пробежал марафон. Ризли сел на кровати, глотая воздух, и попытался понять, что происходит. Мысли. Они давили. Легли тяжёлым грузом на грудную клетку, мешали дышать. Это случалось иногда – когда напряжение накапливалось, когда мозг не выключался, когда внутри что-то шло не так. Обычно он в таких случаях ехал на арену. Бил шайбу по воротам, пока руки не начинали дрожать от усталости. Катал круги, пока лёд не начинал плыть перед глазами. Неважно, сколько времени – ночь, раннее утро, день. Арена была всегда открыта для него. У него был свой ключ. Ризли поднялся, натянул спортивный костюм, схватил сумку и вышел. Нью-Йорк в пять утра был странным. Не ночным и не утренним – промежуточным, когда город ещё спит, но уже начинают ездить первые машины, а в окнах зажигается свет. Ризли гнал по пустым улицам, сжимая руль, и старался не думать. Не получалось. На арену он влетел через служебный вход, прошёл по тёмным коридорам, переоделся в раздевалке, не включая свет. Коньки зашнуровал на автомате, вышел к борту – и замер. На льду кто-то был. Сначала он не понял. Просто тень скользила по тускло освещённой поверхности, оставляя за собой ровные следы. Ризли прищурился, пытаясь разглядеть. Кто это мог быть? Кто-то из команды? Кэйа точно нет – тот дрыхнет до обеда. Хайтам? Он сейчас вообще не вылезает из телефона, но на лёд ночью? Вряд ли. Сетос? Слишком плавно, слишком уверенно. Он вышел к открытому борту и увидел. Нёвиллет. Наушники на голове, волосы собраны в низкий хвост, чёрная толстовка с капюшоном, обычные тренировочные штаны. Коньки резали лёд в такт музыке, которую никто кроме него не слышал. Он двигался не как на тренировках – не как консультант, не как судья. Просто скользил, растворяясь в движении. Глаза были закрыты. Ризли замер у борта, боясь спугнуть. Смотрел, как Нёвиллет делает круг за кругом, как его лицо расслаблено, как дыхание ровное, спокойное. Он не знал, что играет в наушниках, но это явно было что-то, что позволяло отключиться от мира. Нёвиллет открыл глаза, повернул голову – и увидел его. Секунда. Две. Он остановился, вытащил один наушник: – Ризли? Голос звучал удивлённо, но не испуганно. – Не спится? – спросил Ризли. Голос сел, пришлось прочистить горло. – Бывает, – Нёвиллет пожал плечами. – А ты? – Тоже. Нёвиллет кивнул, будто это всё объясняло. – Будешь мешать или кататься? – спросил он просто. Ризли выдохнул. Почему-то этот обычный, будничный вопрос снял половину напряжения. – Кататься, – ответил он и вышел на лёд. Они катались молча. Каждый по своей траектории, каждый под свои мысли. Лёд скользил под коньками, тишину нарушал только свист лезвий. Ризли смотрел на Нёвиллета краем глаза. Тот двигался плавно, легко, будто не касаясь льда. Иногда закрывал глаза, иногда смотрел в потолок.

***

Они катались молча. Ризли не знал, сколько прошло времени – может, полчаса, может, час. Лёд скользил под коньками, мысли потихоньку отпускали, растворялись в ритмичном движении. Он смотрел на Нёвиллета краем глаза – тот двигался плавно, легко, будто не касаясь льда. Иногда закрывал глаза, иногда смотрел в потолок. В наушниках играло что-то, что Ризли не мог слышать, но почему-то казалось – что-то спокойное, тягучее. Они не говорили. Потом Нёвиллет сбавил скорость, сделал круг и направился к скамейке у борта. Сел, вытащил наушники, уронил их на колени. Откинул голову назад, закрыл глаза. Ризли продолжал кататься, но взгляд то и дело возвращался к нему. Что-то было не так. Он не мог объяснить – просто чувствовал. В том, как Нёвиллет сидел, как дышал, как пальцы сжимали край скамейки, было что-то... неправильное. Нёвиллет открыл глаза. Посмотрел в пустоту перед собой. Потом достал из кармана баллончик, сделал затяжку. Подождал. Ещё одну. Ризли притормозил у борта, делая вид, что поправляет коньки. Смотрел искоса. Нёвиллет сидел неподвижно. Потом вдруг его плечи чуть напряглись, дыхание стало чаще. Он убрал баллончик, провёл рукой по лицу, сжал переносицу. Ещё один вдох – слишком резкий, слишком рваный. Ризли не знал, что делать. Просто смотрел. А потом Нёвиллет опустил голову и обхватил её руками. Ладони прижались к вискам, пальцы вцепились в волосы. Он сидел так — сгорбленный, сжавшийся, будто пытался удержать себя от распада.

***

Это началось неделю назад. Нёвиллет не сразу понял, что происходит. Просто в какой-то момент внутри что-то щёлкнуло – и мир раскололся на две половины. В одной половине он любил. В другой – ненавидел. И тех, и других, и себя в придачу. Период расщепления. Он знал за собой эту особенность. Раз в несколько месяцев накатывало – и всё вокруг становилось либо чересчур ярким, либо чересчур тусклым. Люди раздражали. Разговоры утомляли. Собственное отражение в зеркале вызывало глухую, тягучую неприязнь, от которой хотелось либо провалиться сквозь землю, либо разбить это зеркало к чёртовой матери. Он держался. Все эти дни – тренировки, встречи, разговоры с командой, вежливые улыбки, кивки, «всё хорошо, спасибо». Никто не замечал. Никто не должен был замечать. Он научился носить эту маску давно, ещё в юниорах. Но внутри всё кипело. Мысли. Они были хуже всего. Липкие, навязчивые, они заползали в голову и не уходили. «Ты никто. Ты чужой здесь. Ты им не нужен. Ты вообще никому не нужен». И следом – «Заткнись. Ты справляешься. Команда тебя приняла. Ризли извинился. Всё налаживается». Но голос в голове не слушал. Он хотел заглушить его всем, чем мог. Работой – но работа не помогала. Тренировками – но тело уставало, а мысли оставались. Музыкой – он заливал в наушники всё подряд, от классики до хард-рока, но металлика в ушах не перебивала металлику в голове. А ещё были мысли о том, о чём он не хотел думать. О старом. О том, что когда-то помогaлo заткнуть этот голос. О селфхарме. Он не прикасался к этому много лет. Но сейчас, в этой серой, тягучей неделе, мысль возвращалась снова и снова. «Можно просто... нет. Нельзя. Ты справлялся раньше. Справишься и сейчас». Но голос не слушал. Сегодня, в пять утра, он понял, что если не уедет из квартиры – случится что-то плохое. Поэтому он просто оделся, взял ключи и поехал на арену. Лёд всегда помогал. Лёд был единственным местом, где мысли затихали. Он катал, катал, катал, пока не выдохся. Пока музыка в наушниках не перестала существовать. Пока не осталось только движение и холод. А потом он сел на скамейку. И всё вернулось.

***

Дышать стало трудно. Нёвиллет сидел, сжимая голову руками, и пытался выровнять дыхание. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Но воздух застревал где-то в горле, не доходя до лёгких. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные пятна. Он слышал металлику в ушах – наушники валялись на коленях, но звук никуда не делся. Только теперь это была не музыка, а противный, высокий звон, от которого хотелось закричать. Мысли лезли. «Ты можешь просто... это же легко. Один раз. Никто не узнает. Станет легче». – Нет, – прошептал он вслух, сам не замечая. Пальцы сильнее вцепились в волосы. Боль отдавала в висках, но это была хорошая боль – та, которая отвлекала. Та, которую можно контролировать. Он не слышал шагов. Не слышал, как скрипит лёд под чужими коньками. Просто вдруг почувствовал – рядом кто-то есть. Ризли сел на скамейку. Не напротив. Не слишком близко. Просто сел рядом, на расстоянии вытянутой руки. Молча. Не трогая. Не спрашивая. Нёвиллет замер. Дыхание всё ещё было рваным, но внутри что-то чуть-чуть отпустило. Он поднял голову, посмотрел на Ризли. Тот смотрел прямо перед собой, на лёд. Лицо спокойное, но в глазах – что-то новое. Не злость. Не раздражение. Просто... присутствие. – Помощь нужна? – спросил Ризли тихо. Нёвиллет сглотнул. Во рту пересохло, язык не слушался. – Я... – голос сел. Он прочистил горло. – Не знаю. Ризли кивнул. Не стал давить. Просто сидел рядом. И это почему-то помогло больше, чем любые слова. Нёвиллет смотрел на свои руки – они дрожали. Мелко, противно, не переставая. Он сжал их в кулаки, потом разжал. Бесполезно. – У меня бывают... периоды, – сказал он тихо. Ризли слушал. Не перебивал. – Расщепление. Я не знаю, как это называется по-научному. Просто... мир делится на люблю и ненавижу. И себя тоже. Иногда хочется... Он замолчал. Не мог сказать это вслух. Не ему. Ризли повернул голову, посмотрел на него. – Чего хочется? Нёвиллет встретил его взгляд. В глазах Ризли не было жалости. Не было осуждения. Был просто вопрос. – Себе навредить, – сказал Нёвиллет. Голос звучал ровно, будто он говорил о погоде. – Я не делал этого много лет. Но сейчас мысли возвращаются. Ризли молчал. Долго. Потом выдохнул – шумно, с каким-то свистом. – Херня, – сказал он. Нёвиллет моргнул. – Что? – Херня, – повторил Ризли. – Не в том смысле, что ты врёшь. В том смысле, что... я не знаю, как это лечить. Не умею. Никогда не умел поддерживать людей. – Он поморщился, будто признание давалось физически больно. – Но Хайтам... у него тоже иногда бывает. Не так, но похоже. Он говорил, что когда совсем пиздец – надо переключиться. На что угодно. Хоть на дурацкую историю. Нёвиллет смотрел на него. – У тебя есть дурацкая история? – спросил он. Ризли подумал. Потом усмехнулся – невесело, но как-то по-своему. – Был у нас один парень в команде, года три назад. Кэйа тогда ещё новичком был. Мы играли выездную, и он так переволновался, что в раздевалке перед матчем натянул штаны задом наперёд. И только на льду понял, почему ему неудобно. Пришлось делать вид, что так и задумано. Весь первый период отыграл, как идиот, с лямками, которые должны быть спереди, а были сзади. Тренер потом долго ржал. А Кэйа до сих пор краснеет, когда вспоминает. Нёвиллет представил это. И вдруг – неожиданно для себя – почувствовал, как уголки губ дрогнули. – Смешно, – сказал он. – Не очень, – признал Ризли. – Но Хайтам говорит, что любые эмоции лучше, чем... ну, ты понял. Нёвиллет кивнул. Дышать стало легче. Не сильно. Но легче. Мысли не ушли, но перестали давить с такой силой. – Спасибо, – сказал он тихо. Ризли пожал плечами: – Я ничего не сделал. – Сделал. Они помолчали. Лёд блестел под тусклым светом. Где-то за стенами арены начинал брезжить рассвет. – Ты как? – спросил Ризли. – Лучше, – ответил Нёвиллет. – Немного. – Это уже что-то. Нёвиллет посмотрел на свои руки. Дрожь почти прошла. – Я не хочу возвращаться к этому, – сказал он. – К самоповреждению. Я думал, что справился. А оно возвращается. – Значит, будешь справляться снова, – сказал Ризли просто. – А если не будешь справляться – у нас тут есть дурацкие истории. Могу ещё рассказать. Нёвиллет усмехнулся – уже чуть теплее. – Договорились.