Frozen breath.

Он вернулся домой, когда солнце уже начало подниматься над городом. Квартира встретила тишиной и серым светом, пробивающимся сквозь жалюзи. Нёвиллет закрыл дверь, прислонился к ней спиной и стоял так минуту, просто дыша. В груди было легче – не хорошо, но легче. Разговор с Ризли вытянул часть того напряжения, что копилось внутри всю неделю. Он прошёл на кухню, налил воды, выпил залпом. Посмотрел на часы – половина седьмого. Тренировка в десять. Можно попытаться поспать пару часов. Он лёг на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза. Мысли не уходили. Они ворочались где-то на периферии, не давая провалиться в сон. «Ты рассказал ему. Ты рассказал Ризли. Тому, кто тебя ненавидел. Ты идиот». И следом: «Он не убежал. Он остался. Он рассказал тупую историю про Кэйю». Нёвиллет перевернулся на другой бок. Сжал подушку. Считал про себя. Ничего не помогало. В конце концов он просто сдался. Лежал, смотрел в потолок и ждал, когда придёт время вставать.

***

На арену он приехал за полчаса до тренировки. В раздевалке уже было шумно – команда собиралась, перекрикивалась, перешучивалась. Кэйа что-то рассказывал Сетосу, Венти напевал свою вечную мелодию. Ризли сидел на своём месте и наматывал липучку на клюшку. Увидев Нёвиллета, он чуть заметно кивнул. Ни вопроса, ни намёка на ночной разговор. Просто кивок. Нёвиллет кивнул в ответ. Хайтам, проходя мимо, бросил короткое: – Выглядишь хреново. – Спасибо, – ответил Нёвиллет. – Ты как всегда. – Я стараюсь. Дверь распахнулась, и в раздевалку влетел Маккензи. Не вошёл – именно влетел, с таким видом, будто за ним гнались черти. – Внимание! – рявкнул он, и шум стих мгновенно. – Есть новости. Хреновые и… ну, тоже хреновые, но по-другому. Команда замерла. – Через неделю у нас игра. Не рядовая. На большой арене, в Мэдисон-сквер-гарден. Против «Рейнджерс». Выставочный матч, но для нас – серьёзный. Очень серьёзный. Кто-то присвистнул. Кэйа открыл рот. – Тренер, а чего так поздно? – спросил Аято. – Обычно за месяц предупреждают. – А хрен его знает! – Маккензи рубанул воздух рукой. – Мне сегодня ночью сообщили. В три часа. Я чуть телефон об стену не разбил. Но делать нечего – игра будет. Готовимся в ударном режиме. Ризли нахмурился: – «Рейнджерс» – это… – Да, это «Рейнджерс». Команда из нашей же лиги. Они нас знают, мы их знаем. Будет жёстко. – Маккензи обвёл всех взглядом. – Так что забываем про разгрузки, забываем про выходные. С сегодняшнего дня – режим подготовки. Всё понятно? – Понятно, – раздалось нестройным хором. Маккензи кивнул и вышел. В раздевалке повисла тишина, а потом взорвалась гомоном. Нёвиллет сидел на своём месте и смотрел в одну точку. Внутри что-то сжалось. Через неделю. Большая игра. «Рейнджерс». А он сейчас… Он отогнал мысль. Не время. Надо работать.

***

Неделя подготовки. Она пролетела как один длинный, тягучий день. Утром – тактические решения. Днём – лёд. Вечером – зал. Маккензи гонял их как сидоровых коз, не давая ни минуты передышки. Команда выматывалась, но держалась – чувствовалась ответственность. Нёвиллет работал рядом. Он объяснял, показывал, разбирал ошибки. Голос звучал ровно, лицо оставалось спокойным. Никто не замечал, что внутри творится чёрт знает что. Период расщепления не прошёл. Он просто… видоизменился. Любовь и ненависть теперь относились не к людям, а к самому себе. Он смотрел на свою работу и не понимал – хорошо это или плохо. Он слушал свои советы и не знал – помогают они или мешают. Он видел команду и чувствовал одновременно тепло и отвращение. К вечеру пятого дня он поймал себя на том, что сидит в пустой раздевалке и смотрит на свои руки. Они дрожали. Снова. – Ты как? – голос Ризли раздался неожиданно. Нёвиллет поднял голову. Ризли стоял в дверях, уже переодетый, с сумкой в руке. – Нормально. – Мне кажется, ты мне снова врёшь. – Немного. Ризли помолчал. Потом сказал: – Если что – истории ещё есть. Я у Кэйи набрал. Нёвиллет чуть улыбнулся: – Сохраню для экстренных случаев. Ризли кивнул и вышел. Нёвиллет остался один.

***

За день до игры всё пошло не так. Тренировка началась обычно. Разминка, отработка связок, тактические схемы. Нёвиллет стоял у борта, наблюдал, делал пометки. Но уже через полчаса понял: дышать тяжело. Не астма. Другое. Грудная клетка ходила ходуном, воздух застревал где-то в горле. Он сжал пальцами блокнот так, что побелели костяшки, и заставил себя стоять прямо. – Нёви, – Аято подъехал, остановился рядом. – Ты какой-то бледный. – Всё хорошо. – Не похоже. – Я сказал – всё хорошо. Аято, возращайся в темп. Аято посмотрел на него долгим взглядом, но спорить не стал. Уехал. Нёвиллет перевёл дыхание. Попытался сфокусироваться на льду. На игроках. На ошибках, которые надо было замечать. Он не замечал их. Взгляд скользил по фигурам, но мозг не обрабатывал информацию. В ушах шумело, перед глазами плыло. Мысли были где-то далеко – там, где темно и страшно. – Стоп! – крикнул Маккензи. – Нёвиллет, ты чего? Нёвиллет моргнул. Команда замерла, все смотрели на него. – Что? – спросил он. – Ты пропустил нарушение. Там чистая задержка клюшкой была, а ты даже не шевельнулся. Нёвиллет посмотрел на лёд. Хайтам и Кэйа стояли рядом, и Хайтам виновато потирал руку. – Я… – начал Нёвиллет. – Ладно, – Маккензи махнул рукой. – Все выдохнули. На сегодня хватит. Завтра игра. Всем отдыхать. – Тренер, ещё десять минут… – начал Ризли. – Сказал – хватит. В раздевалку. Команда потянулась к выходу. Нёвиллет остался стоять у борта, вцепившись в планшет. Ризли задержался. – Ты точно в порядке? – спросил он тихо. – Да, – ответил Нёвиллет, не глядя на него. – Просто устал. Ризли посмотрел на него долгим взглядом, но ничего не сказал. Ушёл.

***

Дома было темно, привычно тихо, и мерзко. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и сполз на пол. Дышать стало невозможно. Воздух кончился. Лёгкие сжались в комок. Сердце колотилось где-то в горле, отдавало в висках, в ушах, в кончиках пальцев. Паническая атака. Он знал это чувство. Знал, что оно пройдёт. Знал, что надо просто переждать. Но сейчас, в этой темноте, с этим шумом в голове, знание не помогало. Мысли лезли. «Ты подведёшь их. Завтра важная игра, а ты не замечаешь элементарных вещей. Ты слабак. Ты больной. Ты им не нужен. Ты вообще никому не нужен. Ризли просто пожалел тебя. Кавех тоже. Все жалеют. А ты – кусок дерьма, который даже дышать нормально не может». Нёвиллет зажмурился, сжал голову руками. «Один раз. Просто один раз. Станет легче. Всего на секунду. Ты же знаешь». Он не помнил, как встал. Как прошёл на кухню. Как открыл ящик, где лежала зажигалка, обычная, для свечей, которые он иногда зажигал, чтобы чувствовать себя спокойнее. Он сел на пол, спустил штаны до колен. Смотрел на бёдра – бледные, чистые, без шрамов. Он не делал этого много лет. Обещал себе, что больше никогда. Но сейчас это обещание ничего не значило. Щелчок. Огонёк. Горячий металл прижался к коже. Шипение. Запах. Боль. Нёвиллет стиснул зубы, чтобы не закричать. Слёзы брызнули из глаз сами собой, но он не всхлипнул. Просто сидел и смотрел, как краснеет кожа, как вздувается волдырь. Ещё один. Ещё. Он остановился, когда на левом бедре горело четыре ожога. Маленьких, аккуратных, почти незаметных под одеждой. Дышать стало легче. Мысли отступили. В голове появилась та самая пустота, которую он так хотел. Тишина. Спокойствие. Ничего. Нёвиллет сидел на полу кухни, смотрел на свои руки и чувствовал, как внутри разливается ледяная пустота. – Прости меня, пожалуйста, прости – прошептал он в пустоту. Он сидел на полу кухни и смотрел на свою руку. Зажигалка всё ещё была зажата в пальцах – маленькая, серебристая, совсем не страшная. Обычная вещь, которая лежала в ящике для свечей, для уюта, для спокойных вечеров. А теперь… Нёвиллет перевёл взгляд на бедро. Четыре ожога. Маленькие, аккуратные, уже начавшие краснеть и пузыриться. Кожа вокруг горела, пульсировала болью, и эта боль была… правильной. Она заполняла ту пустоту, которую не могли заполнить ни работа, ни разговоры, ни лёд. В голове было тихо. Впервые за неделю – тихо. Он знал это чувство. Оно было старым знакомым, от которого он ушёл много лет назад. И вот теперь этот знакомый вернулся, постучался в дверь, и Нёвиллет впустил его. Щелчок. Огонёк. Ещё один ожог – выше первых, ближе к тазу. Кожа всхлипнула под металлом, зашипела. Нёвиллет закусил губу, чувствуя, как слёзы снова наворачиваются на глаза, но не давая им упасть. Щелчок. Ещё. Он не считал. Просто жёг, пока боль не стала ровным, тягучим фоном, на котором можно было существовать. Пока голос в голове не заткнулся окончательно. Когда зажигалка выпала из ослабевших пальцев, на бедре горело семь ожогов. Нёвиллет смотрел на них и не узнавал своё тело. Это была не его кожа. Не его нога. Не он сидел на холодном полу в темноте и жёг себя, как нашкодившего подростка, который не умеет справляться с эмоциями. Мерзость подкатила к горлу. – Что я вообще делаю, – прошептал он. Ответа не было. Он смотрел на ожоги, и внутри всё переворачивалось. Облегчение – да, оно было. Та самая пустота, которую он так хотел. Но вместе с ней пришло отвращение. Густое, липкое, от которого хотелось вывернуться наизнанку. «Ты опять. Ты обещал себе. Ты не справился.». Голос вернулся. Нёвиллет зажмурился, сжался в комок. Холодный пол под спиной, боль в бедре, пустота в голове – и это отвращение, которое разъедало изнутри. Он подтянул штаны, с трудом натянул их на повреждённую кожу. Ткань коснулась ожогов – и он зашипел сквозь зубы. Хорошая боль. Плохая боль. Он больше не понимал разницы. Поднялся. Прошёл в ванную. Включил свет. В зеркале стоял человек. Бледный, с красными глазами, с мокрыми дорожками на щеках. Волосы растрепались, выбились из гульки, прилипли к вискам. Он смотрел на себя и не узнавал. – Мерзость, – сказал он своему отражению. Отражение молчало. Нёвиллет умылся ледяной водой. Щипало кожу, приводило в чувство. Он смотрел на свои руки – они дрожали. Всё ещё. Он достал из аптечки мазь, вернулся в комнату, сел на кровать. Стянул штаны, начал обрабатывать ожоги. Каждое прикосновение отдавалось болью, и он считал эти уколы, как чётки. Семь ожогов. Семь точек, которые будут заживать неделю, оставят следы, напоминая о том, что он не справился. Нёвиллет лёг, уставился в потолок. Облегчение ушло. Осталась только пустота и отвращение. Он чувствовал себя грязным. Испорченным. Сломанным. – Завтра игра, – сказал он вслух, чтобы хоть что-то сказать. Завтра игра. А он сидит здесь, с ожогами на бёдрах, и пытается не развалиться на части.

***

Следующий день Утро началось с того, что Нёвиллет открыл глаза и понял: он (к сожалению) жив. Это не было преувеличением. После вчерашней ночи, после семи ожогов на бедре, после той липкой, тошнотворной пустоты, в которой он провёл несколько часов, сам факт того, что солнце снова светит в окно, казался чудом. Он сел на кровати. Прислушался к себе. В голове было… спокойно. Не хорошо, не плохо – просто спокойно. Мысли не давили, не сверлили, не лезли. Ожоги ныли – ровно, привычно, почти успокаивающе. Он провёл рукой по бедру через ткань штанов, надавил – и боль отозвалась чётким сигналом: ты здесь, ты существуешь. Сегодня игра. Он поднялся, прошёл в ванную. В зеркале отражался бледный человек с тёмными кругами под глазами и спутанными волосами. Нёвиллет смотрел на себя и думал: «С этим надо что-то делать». Он умылся ледяной водой. Достал косметичку – ту, которую почти не использовал в последнее время. Тонкие стрелки, чёрным, аккуратно, чтобы глаза не выглядели такими… мёртвыми. Немного тонального, чтобы скрыть синеву под глазами. Блеск на губы – лёгкий, почти незаметный. Потом волосы. Он долго не делал сложных причёсок – обычно просто собирал в хвост или пучок. Но сегодня хотелось… контроля. Хотелось, чтобы хоть что-то было красивым, правильным, сложным. Он заплёл французскую косу – тугую, аккуратную, уложил её вокруг головы, закрепил невидимками. Синие пряди вплелись в светлые, создавая узор. Получилось почти торжественно. В зеркало смотрел другой человек. Собранный. Красивый. Готовый. – Хорошо, – сказал Нёвиллет своему отражению.

***

На стадион он приехал за два часа до игры. Мэдисон-сквер-гарден гудел – даже за стенами слышался тот особенный, предматчевый шум, который бывает только на больших аренах. Нёвиллет прошёл по служебным коридорам, миновал охрану, вышел к раздевалкам. Команда уже была здесь. Они ночевали в отеле неподалёку – стандартная практика перед важными играми. Из раздевалки доносились голоса. Нёвиллет зашёл внутрь. – О, Нёви! – Кэйа заметил его первым. – Ты чего такой красивый? У нас игра или показ мод? – Завали, – беззлобно ответил Нёвиллет. – Не, правда, коса огонь, Венти присвистнул. – Научишь? – Не в этот раз. Ризли сидел в углу, проверяя шнуровку на конькаж. Увидев Нёвиллета, он замер на секунду, потом быстро отвёл взгляд. Нёвиллет не придал значения – мало ли. Хайтам тоже посмотрел. Потом снова уткнулся в телефон – видимо, писал Кавеху. Тот обещал прийти на игру. Маккензи хлопнул в ладоши: – Так, все готовы? Разминка через пятнадцать минут. Нёвиллет, ты с нами? – Да, – ответил Нёвиллет. – Сегодня я сужу? – Да, отлично. – Маккензи кивнул. – Тогда работаем, девочки, сейчас важный день!

***

Разминка прошла на удивление спокойно. Нёвиллет вышел на лёд, сделал несколько кругов, проверяя покрытие. Лёд был хороший – плотный, скользкий, без рытвин. Команда каталась, разминалась, перебрасывалась шайбой. Всё было обычно. Привычно. Он чувствовал себя… легко. Не хорошо – легко. Без тяжести в груди, без давящих мыслей, без того комка в горле, который душил всю неделю. Ожоги ныли под формой, напоминая о себе, но это была та боль, которую можно было контролировать. Он поймал взгляд Ризли. Тот смотрел на него – быстро, коротко, и снова отвернулся. Нёвиллет не стал думать, что это значит. Просто сделал ещё один круг.

***

Игра началась ровно в семь. Трибуны ревели. Мэдисон-сквер-гарден был забит под завязку – бело-голубые цвета «Рейнджерс» перемежались с тёмной формой Glaciers. Шум стоял такой, что закладывало уши даже в наушниках. Нёвиллет занял свою позицию. Свисток. Первый период. Игра пошла жёсткая. «Рейнджерс» давили, Glaciers отвечали. Счёт открыли американцы – Аято красиво протащил шайбу и уложил её в угол. 1:0. Трибуны взорвались. Нёвиллет следил за каждым движением. Фиксировал нарушения, поднимал руку, свистел. Работа есть работа. Второй период прошёл в напряжённой борьбе. «Рейнджерс» сравняли, потом Glaciers снова вышли вперёд. 2:1. 2:2. 3:2. Счёт менялся, как в калейдоскопе. Третья минута третьего периода. Ризли и Хайтам вели борьбу у борта, чисто, без нарушений. Нёвиллет видел это чётко – корпуса, клюшки, ни одного запрещённого движения. Но судья на другой стороне площадки, тот, который вообще не должен был лезть в эту зону, вдруг поднял руку. Свисток. Штраф. Две минуты Ризли и Хайтаму. – Что? – Ризли развернулся на льду. – За что? – Задержка клюшкой и толчок соперника, – объявил судья – средний, худощавый мужчина с красным лицом. – Не было ничего! – Хайтам подъехал. – Ты вообще не с той стороны свистишь! Нёвиллет уже летел к ним. Он врубился в разговор жёстко, без предупреждений: – Схуяли ты лезешь в мою зону? Судья обернулся. Его звали Миллер – канадец, с которым Нёвиллет работал в Токио. – Я видел нарушение. – Ты не мог его видеть. Ты был на другой стороне. У тебя ракурс закрыт. – Я видел, – упёрся Миллер. – Не видел ты ни хрена! – Нёвиллет повысил голос, и это было настолько необычно, что даже Ризли замер. – Они чисто боролись. Ноль нарушений. А ты сейчас снимаешь мне двух игроков на три минуты до конца игры! Миллер побагровел: – Не указывай мне, как судить! – Я тебе не указываю, я констатирую факт! – Нёвиллет ткнул пальцем в его сторону. – Ты лезешь не в свою зону, свистишь не глядя, портишь игру. Это непрофессионально. Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, искрил. Команды замерли. Трибуны притихли. Главный судья матча подъехал к ним: – В чём дело? – Он оспаривает моё решение, – начал Миллер. – Потому что оно, блядь, неверное! – перебил Нёвиллет. – Я отвечаю за эту зону. Я видел момент. Нарушения не было. Он свистнул с другой половины площадки, где не мог видеть детали. Главный судья посмотрел на Миллера. Потом на Нёвиллета. Потом на монитор у борта, где ассистенты уже прокручивали повтор. – Отмена штрафа, – сказал он через минуту. – Миллер, ты свободен. До конца игры здесь судит Нёвиллет. – Что? – Контрасное лицо Миллера побелело. – Ты слышал. Дисквалификация до конца матча. Иди в раздевалку. Миллер открыл рот, закрыл, развернулся и уехал со льда. Нёвиллет выдохнул. Повернулся к команде: – Играем дальше. Три минуты. Ризли смотрел на него так, будто видел впервые. Хайтам – с каким-то новым уважением. – Охренеть, ты… — начал Ризли. – Потом, – оборвал Нёвиллет. – Сейчас игра.

***

Игра продолжилась. И Glaciers выиграли. На последней минуте Кэйа протолкнул шайбу в ворота после передачи Ризли. 4:3. Финальная сирена. Трибуны взорвались – на этот раз в их пользу. Нёвиллет стоял у борта и смотрел, как команда обнимается, как Кэйа орёт, как Маккензи хлопает каждого по спине. Внутри было странное чувство – опустошение, смешанное с чем-то тёплым. Он сделал своё дело.

***

После игры, когда команда ушла в раздевалку, Нёвиллет задержался в коридоре. Нужно было собрать документы, переговорить с главным судьёй, закрыть протокол. Он шёл по пустому коридору и вдруг услышал голоса. Он не хотел подслушивать. Просто коридор поворачивал, и за углом, в небольшой нише, кто-то был. Нёвиллет уже хотел пройти мимо, но краем глаза увидел знакомые светлые волосы. Кавех. А рядом с ним – Хайтам. Они стояли слишком близко. Слишком. А потом Хайтам наклонился и поцеловал Кавеха. Нёвиллет замер. Это длилось секунду. Может, две. Кавех ответил – коротко, но явно. Потом они отстранились, и Кавех что-то сказал, от чего Хайтам улыбнулся – той самой улыбкой, которую Нёвиллет раньше видел только у щенков. Он отступил назад, бесшумно, стараясь не выдать себя. Сердце колотилось где-то в горле. Не от шока. Не от осуждения. Просто… он вдруг почувствовал себя лишним. Чужим. Тем, кто подсматривает в замочную скважину. Он развернулся и быстро ушёл в другую сторону.

***

Домой он приехал поздно. Квартира встретила тишиной. Он закрыл дверь, прошёл на кухню, достал бутылку виски. Налил в стакан. Много. Слишком много. Выпил залпом. Обожгло горло, желудок, мысли. Сел на подоконник, глядя на ночной город. Ожоги ныли под форменными брюками. В голове крутилось: игра, Миллер, победа, Кавех и Хайтам в том коридоре. Он налил ещё. «Они счастливы», – подумал он. И это почему-то отозвалось болью. Не завистью. Просто… напоминанием о том, что у него этого нет. И, наверное, никогда не будет. Третий стакан. Четвёртый. Город за окном плыл, расплывался огнями. Нёвиллет смотрел на него и чувствовал, как алкоголь размягчает края, делает мысли ватными, неопасными. Он пил пока бутылка не опустела. Пока не стало всё равно. Пока не осталось только тепло в груди и тишина в голове. Он сполз с подоконника, лёг прямо на пол, глядя в потолок.