Frozen breath.

Обратный перелёт растянулся в бесконечность. Самолёт гудел ровно, где-то в хвосте переговаривались вполголоса – Кэйа с Сетосом о чём-то своём, Венти листал журнал, Аято читал книгу с непроницаемым лицом. Нёвиллет сидел у окна, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрел, как облака проплывают под крылом бесконечной ватной равниной. Мысли не отпускали. Он прокручивал в голове игру снова и снова. Своё место на льду вместо Сетоса. Того защитника, который попытался его подставить. Разговор с судьёй, который мог закончиться штрафом, но закончился ничем. И взгляд Ризли после игры – короткий, тяжёлый, который будто бы не предвещал абсолютно ничего, но и предвещал одновременно. Ризли сидел через три ряда. Нёвиллет не оборачивался, но чувствовал его присутствие каждой клеткой тела. Это начинало бесить. И одновременно – было единственным, что удерживало от того, чтобы провалиться в эту ватную пустоту. Хайтам плюхнулся на соседнее кресло, когда самолёт пошёл на снижение. – Выспался? – спросил он, глядя прямо перед собой. – Не спал. – Вижу. – Хайтам повернул голову, посмотрел на него коротко, но внимательно. – Ты в порядке? – Да. – Хорошо. Хайтам ничего больше не спросил. Просто сидел рядом до самой посадки, листая что-то в телефоне, и это молчание было почему-то правильным. Нёвиллет знал, что Хайтам очевидно видит больше, чем говорит. Знал, что тот догадывается. Но Хайтам не лез – просто был рядом, и этого хватало.

***

Нью-Йорк встретил холодным ветром и серым небом, затянутым низкими облаками. Аэропорт, автобус, арена – всё смешалось в один длинный, утомительный день. В раздевалке пахло потом и резиной, кто-то уже стягивал форму, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку. Маккензи вошёл через пять минут, хлопнул дверью, привлекая внимание. – Так, слушайте сюда. – Он обвёл команду взглядом, задержался на каждом. – Игра была хорошая. Очень. Я доволен, вы довольны, спонсоры, судя по всему, тоже. За это – три дня полноценных выходных. Кэйа, сидевший на скамейке, присвистнул. – Три дня? Совсем ничего? – Совсем ничего. – Маккензи кивнул. – Ни льда, ни зала, ни тактики. Никаких «я сам потренируюсь». Отдыхайте. Надбавка за игру придёт на выходные, так что можете потратить с умом. Или не с умом – мне всё равно. Кто-то хмыкнул, кто-то просто кивнул. Маккензи хлопнул в ладоши и вышел, даже не попрощавшись. Команда зашевелилась, засобиралась. Кэйа уже обсуждал с Сетосом, куда пойти в первые же выходные, Венти поддакивал, Аято уткнулся в телефон, Сайно просто исчез – бесшумно, как всегда, даже дверь не скрипнула. Нёвиллет собирал вещи медленно. Не спешил. Растягивал момент, сам не зная зачем. Ризли подошёл, когда в раздевалке почти никого не осталось. Остановился в шаге, засунув руки в карманы. – Три дня. – Я слышал. – Отдохнёшь? – Очень постараюсь. Ризли смотрел на него. В глазах – что-то, чему Нёвиллет не мог подобрать названия. Не вопрос, не требование. Просто... присутствие. – Увидимся, – сказал Ризли. – Увидимся. Ризли кивнул и вышел. Нёвиллет остался один. Стоял посреди пустой раздевалки, сжимая лямку сумки, и смотрел на дверь, за которой он скрылся. Внутри было странно. Пусто и полно одновременно.

***

Первые сутки выходных превратились в бесконечное, тягучее ничто. Он вернулся домой, принял душ – долго, горячо, почти обжигающе. Стоял под струями, закрыв глаза, и пытался смыть с себя всё: игру, перелёт, этот дурацкий взгляд, который не выходил из головы. Потом лёг на кровать, уставился в потолок и просто лежал. Телефон молчал. Мысли лезли. «Три дня. Три дня, когда ничего не надо делать. Три дня, когда можно...» Он не давал себе додумать эту мысль. Каждый раз обрывал на полуслове, переворачивался на другой бок, пытался уснуть. Не получалось. К утру второго дня он ненавидел уже всё – свою квартиру, свой потолок, свои мысли, своё тело, которое никак не могло успокоиться. Он переделал все домашние дела. Убрался так, что квартира засияла. Постирал всё, что можно было постирать. Даже сходил в магазин и купил продуктов, хотя готовить не собирался. Время тянулось резиной, растягивалось, не желало проходить. Он ловил себя на том, что проверяет телефон каждые пять минут. Поднимает, смотрит на экран, видит, что сообщений нет, и откладывает обратно. Через пять минут – снова. «Он тоже ждёт? Или ему всё равно? Мы же договаривались – просто попробовать. Просто проверить. Это ничего не значит». Но внутри что-то протестовало. Что-то, что он боялся назвать даже про себя. Вечером второго дня он сидел на кухне, пил уже четвёртую кружку чая и смотрел в окно. Город горел тысячами огней – холодных, далёких, чужих. Где-то там, в одной из этих светящихся точек, был Ризли. Сидел, наверное, в своей пустой квартире с панорамными окнами, пил пиво или виски, смотрел на этот же город. «Интересно, он думает обо мне?» Нёвиллет отогнал мысль. Слишком глупая. Слишком подростковая. Но она возвращалась. «Рано или поздно это случится. Мы оба знаем. Мы оба хотим. Осталось только...» Он не знал, кому из них делать первый шаг. Боялся, что если сделает он – покажется слишком навязчивым. Боялся, что если не сделает – Ризли решит, что ему не нужно. «Идиотская ситуация. Мы оба идиоты».

***

Третий день стал самым длинным в его жизни. Напряжение нарастало с каждым часом. Нёвиллет ходил по квартире, не находя себе места. Включал телевизор – там шло что-то неважное, выключал через минуту. Открывал книгу – буквы не складывались в слова. Пытался лечь – тело требовало движения. Мысли возвращались к одному. К Ризли. К той единственной ночи, которая перевернула всё. К его голосу, низкому, с хрипотцой. К его рукам. Нёвиллет зажмурился, прогоняя картинки. Не помогло. К полуночи он уже не пытался уснуть. Сидел на подоконнике в гостиной, обхватив колени руками, и смотрел на город. Чай давно остыл в кружке, но он всё равно подносил её к губам, делал глоток, морщился и ставил обратно. Время перевалило за два часа ночи. Город за окном жил своей жизнью – где-то гудели машины, где-то мелькали огни, где-то люди смеялись, ссорились, любили, жили. А он сидел здесь, в тишине, и ждал. Чего? Он и сам не знал. Телефон завибрировал на столе. Нёвиллет дёрнулся так, что чуть не упал с подоконника. Спрыгнул, подхватил телефон, посмотрел на экран. Ризли. Сообщение. Пальцы чуть дрожали, когда он открывал. Фотография. Красные верёвки. Длинные, мягкие, специальные. Они лежали аккуратной стопкой на знакомой тумбочке – той самой, что стояла в спальне Ризли. Рядом – коробка. Небольшая, чёрная, матовая, без опознавательных знаков. Закрытая. Что внутри – не разглядеть. Подписи не было. Ни единого слова. Только фото. Нёвиллет смотрел на экран. Сердце колотилось как бешеное, отдавало в висках, в кончиках пальцев. В ушах шумело. Он перечитал сообщение – раз, другой, третий. Всматривался в фотографию, будто пытался разглядеть что-то ещё, какой-то скрытый смысл. Верёвки. Коробка. Молчание. В голове всплыл тот разговор. Диван, красный свет, его собственный голос, перечисляющий то, о чём он никогда и никому не говорил. Связывание. Полное бездвиживание. Контроль. И взгляд Ризли – тяжёлый, тёмный, но без осуждения. «Ты попросил – я запомнил». Нёвиллет сглотнул. Во рту пересохло. Он не знал, что в коробке. Мог догадываться, но не знал точно. И от этого внутри разливалось что-то горячее, тягучее, отчего хотелось одновременно бежать и остаться на месте. Он смотрел на телефон. На фотографию. На верёвки. На эту чёрную коробку, которая могла значить всё что угодно. Пальцы сами набрали ответ. «Понял.» Отправил. И замер. Секунда. Две. Три. Телефон молчал. Нёвиллет встал, прошёл в прихожую, накинул куртку прямо на домашнюю одежду. Сунул ноги в кроссовки, даже не завязав шнурки. Ключи, телефон, ничего лишнего. Вышел в коридор. Вызвал лифт. Пока ехал вниз, смотрел на своё отражение в зеркальной стене кабины. Взъерошенный, с тёмными кругами под глазами, с этим дурацким румянцем, который никак не хотел проходить. Выглядел как беглый псих. – Придурок, – сказал он своему отражению. На улице было холодно. Ночь, ветер, пустые улицы. Он поймал такси через пять минут, назвал адрес, откинулся на сиденье. «Я еду к нему. Посреди ночи. Потому что он прислал фотографию верёвок». Но улыбка всё равно лезла на лицо. Машина петляла по улицам, ныряла в туннели, выныривала обратно. Город за окном плыл, расплывался, снова собирался в фокус. Нёвиллет сжимал телефон в руке и думал о том, что будет через несколько минут. О том, откроет ли Ризли сразу. О том, что скажет. О том, что в этой коробке. Страшно было до дрожи. Хотелось – до ломоты в костях. Такси остановилось у знакомого высотного комплекса. – Приехали, – сказал водитель. Нёвиллет расплатился, вышел. Вдохнул холодный ночной воздух. Посмотрел наверх, на тёмные окна сорок пятого этажа. Где-то там, за одним из них, ждали красные верёвки. Чёрная коробка. И человек, который, кажется, начинал значить слишком много. Он шагнул в подъезд.

***

Лифт поднимался слишком медленно. Нёвиллет стоял, прислонившись спиной к зеркальной стене, и смотрел, как сменяются цифры над дверями. Четырнадцать. Двадцать три. Тридцать один. Сорок. Он не знал, что скажет, когда дверь откроется. Знал только, что приехал. Потому что увидел фотографию. Потому что внутри всё перевернулось. Потому что за эти три дня тишины и пустоты понял одну простую вещь: он хочет быть здесь. С ним. Даже если это будет стоить ему чего-то, чему он боялся давать название. Сорок пятый этаж. Двери открылись с тихим шелестом. Коридор, знакомая дверь в конце. Нёвиллет прошёл по мягкому ковролину, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в груди. Остановился. Поднял руку. Замер. Тишина за дверью. Или ему только казалось? Он нажал на звонок. Щелчок замка прозвучал почти сразу – будто его ждали. Дверь распахнулась, и на пороге стоял Ризли. Взлохмаченный, в растянутой футболке и спортивных штанах, с тёмными кругами под глазами. Выглядел так, будто тоже не спал. Или не ложился вовсе. – Явился, – сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, но в нём проскочило что-то – то ли облегчение, то ли усмешка. – А ты ждал кого-то другого? – Мало ли. – Ризли прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди. – Может, у меня тут очередь из полуночных гостей. – И много их? – Сейчас – один. Самый настырный. Нёвиллет усмехнулся. Напряжение чуть отпустило, сменилось чем-то другим – знакомым, тёплым, почти привычным. – Пустишь? Ризли отступил в сторону, пропуская. – Заходи. Раз уж припёрся. Нёвиллет шагнул в прихожую. Привычный запах, привычный полумрак, привычная тишина. Он скинул кроссовки, повесил куртку на крючок – уже не в первый раз, движения стали почти автоматическими. Прошёл в гостиную и замер. Верёвки лежали на журнальном столике. Красные, длинные, аккуратно сложенные – небрежно, но в то же время с какой-то особенной тщательностью, будто каждое кольцо укладывали специально. Рядом – чёрная коробка. Та самая, матовая, закрытая, интригующая. На тумбочке в спальне, которую было видно через открытую дверь, стояла ещё одна коробка – поменьше, но такая же загадочная. Нёвиллет смотрел на всё это и не мог отвести взгляд. В голове проносились обрывки мыслей, слишком быстрые, чтобы их поймать. Ризли подошёл сзади, встал рядом. Тоже смотрел на столик. – Ну? – спросил он. – Что? – Смотреть будешь или сядешь? Нёвиллет опустился на диван. Ризли сел на другой конец. Между ними оставалось приличное расстояние – будто они снова боялись подойти ближе. Тишина. Нёвиллет смотрел на верёвки. Ризли смотрел на него. Никто не говорил ни слова. Минута. Две. Пять. Напряжение висело в воздухе плотное, почти осязаемое. Нёвиллет чувствовал себя неловко – глупо, по-подростковому, но ничего не мог с этим поделать. Он приехал посреди ночи. К человеку, с которым у них была одна ночь. И теперь сидел и пялился на верёвки, как будто они могли сами собой заговорить. Ризли молчал. Просто сидел, откинувшись на спинку, и смотрел. Властно. Выжидающе. Будто у него было всё время мира. – Долго будем сидеть? – спросил наконец Нёвиллет. – А ты куда-то торопишься? – Пока нет. — Тогда я подожду. Нёвиллет хмыкнул. Ризли усмехнулся – уголком губ, но без насмешки. – Ладно, – сказал Ризли. – Скажи мне одну вещь. – Какую? – Почему тебе это нравится? – Он кивнул на верёвки. – Я не про секс. Про это. Связывание. Контроль. Всё это. Нёвиллет смотрел на него. Вопрос застал врасплох. Он не привык говорить об этом. Ни с кем. – Долгая история, – ответил он. – У нас полно времени. Нёвиллет выдохнул. Помолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал: – Один раз, давно, у меня была сессия. С человеком, который знал, что делает. Ризли слушал молча, не перебивая. – Это был практически лучший оргазм в моей жизни. – Нёвиллет говорил ровно, без стеснения, но в голосе проскальзывала та осторожность, с которой обычно говорят о чём-то очень личном. – Не потому что техника. А потому что я отключил голову. Полностью. Не думал ни о чём. Просто чувствовал. Пауза. – И с тех пор хотел повторить. Но не с кем было. Ризли кивнул. Медленно, обдумывая. – Понятно, – сказал он. – Что тебе понятно? – То что ты извращенец и мазохист. Ризли подался вперёд, опёрся локтями о колени. – А теперь скажи, – продолжил он, – как тебя связывать? Чтобы ты отключил голову. Нёвиллет посмотрел на него. В глазах – смесь вызова и чего-то ещё, чему он сам не мог подобрать названия. – Связывай как хочешь, – ответил он. – Ты же тут главный. Ризли усмехнулся. По-настоящему, с той хищной ноткой. – Тогда пошли. Он поднялся и направился в спальню. Не оборачиваясь, не проверяя, идёт ли Нёвиллет следом.

***

В спальне горела таже RGB-подсветка, только цвет сменился на фиолетовый. Ризли включил её заранее, будто знал, что сегодняшняя ночь случится. А может, она горела здесь всё время, с той самой ночи. – Раздевайся, – сказал Ризли, останавливаясь у кровати. – Останься в белье. Нёвиллет замер. Секунду смотрел на него. Потом медленно стянул футболку через голову, бросил на пол. Расстегнул джинсы, спустил вниз, перешагнул. Остался в чёрных боксерах. Стоял посреди комнаты, залитой фиолетовым светом, чувствуя, как взгляд Ризли скользит по телу – медленно, смакуя, будто он уже видел то, что будет дальше. – Хорошо, – сказал Ризли. – А теперь иди сюда. Нёвиллет шагнул ближе. Остановился в шаге. Ризли взял верёвки – красные, мягкие, скользящие между пальцев. Подошёл сзади. Нёвиллет слышал его дыхание совсем рядом, чувствовал тепло тела, но не видел – только ощущал. – Руки за спину, – приказал Ризли. Нёвиллет послушался. Завёл руки назад, скрестил запястья. Чувствовал, как напряглись мышцы плеч, как выпятилась грудь. Верёвка коснулась запястий. Ризли начал связывать медленно. Не торопясь. Каждый виток ложился ровно, плотно, но не больно. Он фиксировал запястья друг к другу, потом повёл верёвку выше – к плечам, обвивая руки, создавая сложный узор, который Нёвиллет не мог видеть, но чувствовал кожей. – Не жмёт? – спросил Ризли, затягивая очередной узел. – Нет. – Отлично. Верёвка стягивала плечи, заставляя их отводить назад, раскрывая грудь. Нёвиллет стоял неподвижно, чувствуя, как каждый вдох даётся чуть глубже, чуть откровеннее. – Ложись на кровать, – сказал Ризли. – На спину. Нёвиллет лёг. Матрас мягко принял тело, верёвки натянулись, впиваясь в кожу, но это было даже приятно – напоминание о том, что он не свободен. Ризли опустился на колени у его ног. Взял левую ногу, согнул в колене, подтянул щиколотку к бедру. Верёвка легла на кожу – мягко, но надёжно, фиксируя ногу в согнутом положении. Потом правая. Теперь щиколотки были прижаты к ягодицам, ноги разведены, поза открытая, уязвимая. Нёвиллет смотрел на себя снизу вверх – на верёвки, стягивающие ноги, на узлы, которые Ризли завязывал с пугающей уверенностью. – Не больно? – Нет. Ризли взял ещё верёвку. Провёл по груди Нёвиллета – от ключицы вниз, к животу. Пальцы касались кожи, верёвка ложилась следом. Он работал медленно, сосредоточенно, будто плёл узор, который видел только он. Узлы легли на живот – красивые, симметричные, почти декоративные. Красное на бледном, контраст, от который сводил с ума и заставлял прикусывать губы от томящего ожидания. – Смотри, – сказал Ризли, отодвигаясь. – Любуйся. Нёвиллет опустил глаза. Верёвки оплетали тело, фиксировали, лишали свободы. И от этого внутри разливалось что-то тёплое, тягучее, от чего хотелось одновременно кричать и молчать. – Теперь это. – Ризли взял с тумбочки чёрную повязку. – Закрой глаза. Нёвиллет послушно закрыл. Повязка легла на глаза – мягкая, плотная, отрезающая свет. Мир погрузился в темноту. И сразу всё обострилось. Он слышал дыхание Ризли совсем рядом. Слышал, как скрипнула кровать, когда тот сел рядом. Чувствовал его запах, его тепло, его присутствие – каждой клеткой кожи, обтянутой верёвками. – Так лучше? – спросил Ризли. Нёвиллет сглотнул. Во рту моментально пересохло вновь. – Да. – Что чувствуешь? – Как меня начинает трясти. – Хорошо. Ризли провёл пальцем по его груди – по верёвкам, по коже между ними. Нёвиллет дёрнулся, закусил губу. – Тихо, – сказал Ризли. – Я ведь ещё даже не начал. Нёвиллет замер. Только дышал – часто, сбивчиво, не в силах контролировать. В темноте, под повязкой, все ощущения стали острее. Каждое прикосновение – событие. Каждое движение воздуха – предвкушение. Рука Ризли вцепилась ему в волосы. Резко. Жёстко. Рванула голову назад, заставляя выгнуться, открывая шею. Нёвиллет выдохнул – скорее от неожиданности, чем от боли. – Слушай сюда, – голос Ризли раздался прямо над ухом, низкий, тяжёлый, с той вибрацией и соблазнительностью. – Сегодня я буду делать с тобой всё, что захочу. И мне плевать, хочешь ты этого или нет. Нёвиллет дёрнулся – рефлекторно, пытаясь повернуть голову. Ризли держал крепко. – Понял? – Да. – Не слышу. – Да. – повторил Нёвиллет чуть громче. Ризли отпустил волосы так же резко, как схватил. Нёвиллет выдохнул, чувствую как возбуждение накатывает новыми волнами. – Теперь давай договоримся, – сказал Ризли. – Нужно стоп-слово. На случай, если станет реально хреново. Нёвиллет сглотнул. – Давай. – Какое хочешь? – Не знаю. Ты предлагай. Ризли помолчал. Потом усмехнулся: – «Синий камень». Если скажешь – всё останавливается. Мгновенно. Без вопросов. – Синий камень, – повторил Нёвиллет, запоминая. – А теперь правила. – Ризли наклонился ближе, почти касаясь губами его уха. – Первое: никаких громких звуков. Стоны – можно. Крики – нельзя. Если я услышу крик – получишь наказание. Нёвиллет кивнул. – Второе: никаких резких движений. Ты сейчас связан – ты и так не уйдёшь. Но если попытаешься – пожалеешь. – Я понял. – Третье: если попробуешь уйти от прикосновения, – Ризли провёл пальцем по его щеке, медленно, дразняще, – будет плохо. Очень плохо. Я буду делать только хуже. Пока не перестанешь дёргаться. Нёвиллет чувствовал, как по коже бегут мурашки. Как внутри всё сжимается в тугой узел. – Я понял. – повторил он озвученное ранее. – Умница. Ризли отстранился. – Тогда можем начать. Он перевернул Нёвиллета на живот одним резким движением. Нёвиллет ткнулся лицом в подушку, чувствуя, как верёвки натянулись, впиваясь в кожу. Руки за спиной, ноги согнуты, полная беспомощность – от этого внутри разливалось что-то горячее. Рука Ризли снова вцепилась ему в волосы. Намотала на ладонь, рванула вверх, заставляя прогнуть спину, оторвать лицо от подушки. – Лежи смирно, – выдохнул он. И ударил. Первый шлепок – по ягодицам, звонкий, обжигающий. Нёвиллет всхлипнул, сгибая пальцы на ногах и руках. Второй – по тому же месту, сильнее. Третий – ниже. Ризли не спешил. Выдерживал паузы между ударами, давая прочувствовать каждый. Кожа горела, пульсировала болью, но где-то глубоко внутри эта боль отзывалась совсем другим – острым, тянущим, отчаянным. Нёвиллет почувствовал как тело медленно но верно отдаётся ощущениям. – Ого, – раздалось сверху. Ризли замер. Рука в волосах ослабла, но не отпустила. – Ты серьёзно? – голос низкий, с усмешкой. Он надавил ладонью на затылок, вдавливая лицо Нёвиллета в подушку. Тот замычал, дёрнулся, но верёвки держали крепко. – Распутный, – выдохнул Ризли ему прямо в ухо. – Тебя порют, а у тебя встал. Нравится, да? Нёвиллет мычал в подушку. Ответить не мог – физически. – Молчишь? И правильно. Ризли выпрямился. Провёл ладонью по раскрасневшейся коже, надавил на самое чувствительное место. Нёвиллет дёрнулся, застонал в подушку. – Тихо, – напомнил Ризли. – Я же просил, или мне тебе нужно это толково объяснить? И снова ударил. Сильнее. Он порол его долго. Раз за разом, методично, не давая передышки. Кожа горела огнём, Нёвиллет скулил в подушку, пытаясь сдерживаться, но с каждым ударом из горла вырывались новые звуки. Он чувствовал, как возбуждение растёт, как член пульсирует, прижатый к матрасу, как всё тело превращается в один сплошной нерв. Ризли остановился так же внезапно, как начал. – Хватит, – сказал он. Нёвиллет всхлипнул – от облегчения? От разочарования? Он уже не понимал. Ризли отстранился. Нёвиллет слышал, как скрипнула кровать, как открылась крышка коробки – той самой, чёрной, что стояла на тумбочке. – Любопытно? – спросил Ризли. Нёвиллет кивнул. Сказать что-то не мог – дыхание всё ещё сбивалось. – Сейчас узнаешь. Ризли перевернул его на спину. Резко, без предупреждения. Нёвиллет зажмурился под повязкой – от смены положения, от того, что теперь был полностью открыт. Он чувствовал, как Ризли раздвигает ему ноги. Верёвки натянулись, но держали – щиколотки прижаты к ягодицам, полная доступность. Холодное и гладкое коснулось входа. Нёвиллет дёрнулся. — Тише, — выдохнул Ризли. Что-то продолговатые медленно вошло внутрь. Скользкое, прохладное, пульсирующее. Ризли вставил до конца и отодвинулся. Нёвиллет слышал, как скрипнуло кресло – он сел напротив. Наблюдать. Вибрация работала внутри – ровно, монотонно, сводя с ума. Нёвиллет дышал через раз, пытаясь не двигаться, но тело само подавалось навстречу, ища большего. – Неужели нравится? – спросил Ризли. Голос спокойный, почти скучающий. Ризли усмехнулся. Встал, подошёл ближе. Нёвиллет чувствовал его присутствие рядом, но не мог угадать, что тот делает. – Расскажи, – сказал Ризли. – Как ощущения? Нёвиллет сглотнул. Во рту пересохло, слова давались с трудом. – Слишком.. много... – Слишком много – это хорошо? – Не знаю... – А мне кажется что знаешь. Ризли провёл пальцем по его груди – по верёвкам, по коже между ними. Нёвиллет выгнулся, сводя губы в тонкую ниточку. – Я спросил, – голос Ризли стал жёстче. – Слишком много – это хорошо? – Да... хорошо... – А если добавлю? – Ризли... Ризли наклонился, покрутил колёсико на вибраторе. Внутри всё взорвалось от первобытных ощущений – вибрация стала сильнее, интенсивнее, невыносимее. Нёвиллет закричал – и тут же получил ладонь на рот. – Тсс, – выдохнул Ризли ему в ухо. – Я же просил тихо. Нёвиллет мычал в ладонь, чувствуя, как внутри закипает оргазм. Ещё немного – и накроет. Ризли выключил вибратор. Нёвиллет задохнулся. Оргазм отступил, оставив после себя дрожь и пустоту. – Ты... – Я, – Ризли усмехнулся. – Что-то не устраивает? Он включил снова. Довёл до грани – и выключил. И снова. И снова. На четвёртый раз Нёвиллет уже не контролировал себя. Тело выгибалось само, бёдра дёргались, из-под повязки текли слёзы – он даже не замечал. – Ризли... – выдохнул он. Голос сел, сорвался. – Что? – Я... не могу больше... Хватит. – Можешь. Пятый раз. Шестой. Нёвиллет дрожал крупной дрожью, мышцы сводило, пальцы вцепились в простыни так, что побелели костяшки. Он уже не пытался сдерживать стоны – выл в голос, не думая о правилах. Ризли выключил вибратор. Отложил в сторону. Нёвиллет всхлипнул – опять от облегчение ? Или от разочарования? Он уже не понимал. Ризли подвинулся ближе. Сел между его разведённых ног, провёл ладонью по внутренней стороне бедра – медленно, успокаивающе. Нёвиллет дышал часто, сбивчиво, всё ещё вздрагивая. – Слушай, – Ризли наклонился, касаюсь губами его шеи. – У тебя был опыт с саундингом? Нёвиллет замер. В голове пронеслось: саундинг. Зондирование. Тонкие стержни, которые вводят в уретру. Он дёрнул бёдрами – рефлекторно, пытаясь отодвинуться, закрыться. Верёвки не пустили. – Ого, – Ризли усмехнулся. – А ты понятливый. – Ризли... – Что? – Я... не знаю... – Не знаешь, был опыт, или не знаешь, хочешь ли? Нёвиллет сглотнул. – Не знаю, хочу ли. – А стоп-слово помнишь? – Синий камень. – Умница. – Ризли провёл пальцем по его бедру. – Я слышу только его. Если ты его не говоришь – значит, всё можно. Нёвиллет молчал. – Ты молчишь, – продолжил Ризли. – Не говоришь «нет». Значит, я продолжаю. Он снова огладил бедро, сжал, погладил большим пальцем чувствительную кожу с внутренней стороны. – Я всё равно это сделаю, – сказал он тихо. – Потому что хочу. И потому что ты не останавливаешь. Так что лежи смирно. Нёвиллет выдохнул. – Ты как щенок, – усмехнулся Ризли. – Дрожишь, дёргаешься, но слушаешься. Мне нравится. Он отстранился, потянулся к тумбочке. Нёвиллет слышал, как открылась маленькая коробка, как звякнуло что-то металлическое. – Расслабься, – сказал Ризли. – Я буду осторожен. Нёвиллет зажмурился под повязкой – сильнее, ещё сильнее. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет. Холодный металл коснулся головки. Нёвиллет дёрнулся всем телом – рефлекторно, не контролируя. Верёвки впились в кожу, но он даже не почувствовал. Всё внимание было там – где тонкий, гладкий стержень медленно скользил в самое чувствительное место. – Тихо, – выдохнул Ризли. – Расслабься иначе будет больно. – Я не могу... – Можешь. Дыши. Нёвиллет закусил губу, пытаясь выполнить. Вдох. Выдох. Металл продвинулся глубже – миллиметр за миллиметром, растягивая, заполняя. Ощущение было диким – чужеродным, пугающим, но где-то глубоко под слоем страха пульсировало что-то другое. – Хорошо, – выдохнул Ризли. – Очень хорошо, ты справляешься, умница. Палочка вошла до конца. Нёвиллет лежал, чувствуя её внутри – инородное тело в самом интимном месте, от которого хотелось одновременно выть и провалиться в беспамятство. Ризли начал двигать. Медленно. Туда-обратно. На миллиметр. Нёвиллет закричал – не сдержался. Ощущения были невыносимыми – острыми, режущими, но сквозь боль проступало что-то ещё, от чего член дёргался и пульсировал вокруг стержня. – Щеночек, – Ризли наклонился, почти касаясь губами его уха. – Терпи. – Не могу... Ризли... пожалуйста... – Что – пожалуйста? – Прекрати... я прошу... – Не слышу стоп-слово. Нёвиллет всхлипнул – отчаянно, по-детски. Палочка внутри двигалась, растягивала, сводила с ума. Слёзы текли по вискам, заливая повязку. – Ризли... Я не выдержу... – Выдержишь. Палочка двигалась внутри, и Нёвиллет чувствовал, как разум мутится, как реальность расплывается, как остаётся только это – металл, боль, пульсация и голос Ризли, который держал на грани. Он уже не пытался сдерживать звуки – хныкал, всхлипывал, выдыхал бессвязные просьбы, которые Ризли просто не слышал. Или делал вид, что не слышит. – Ризли... пожалуйста... я не могу... – Можешь. – Я... я сойду с ума... – Тем интереснее, знаешь. Палочка внутри замерла. Нёвиллет всхлипнул – от неожиданности, от того, что ощущения перестали нарастать. Металл остался на месте, заполняя, растягивая, но больше не двигался. – Хватит, – сказал Ризли. – С тебя довольно. Нёвиллет не понял, что значит «хватит». Палочка никуда не делась, она всё ещё была внутри, и это само по себе сводило с ума. Но Ризли уже тянулся к тумбочке, брал вибратор, включал – на ту самую среднюю мощность, не убивающую, но достаточную. – А теперь, – выдохнул он, входя сзади, раздвигая верёвки, скользя по уже влажному входу, – вернёмся к другому. Вибратор вошёл глубоко, сразу до упора. Нёвиллет закричал. Ощущения наложились друг на друга – вибрация внутри, заполняющая, растягивающая, и металлический стержень в уретре, который теперь двигался в такт каждому толчку. Ризли трахал его вибратором, жёстко, глубоко, и палочка внутри члена пульсировала вместе с каждым движением. – Тебе хорошо? – выдохнул Ризли, наклоняясь к его шее. Он прикусил кожу – сильно, до следа, до синяка. Нёвиллет выгнулся, застонал, чувствуя, как внутри закипает новый оргазм, ещё более острый, чем все предыдущие. – Ризли... – выдохнул он. – Что? – Ещё.. Пожалуйста. – Обязательно будет. Ризли кусал его шею, плечи, всё, до чего мог дотянуться и убрав вибратор вошёл сам, Нёвиллет чувствовал, что ещё немного – и он просто взорвётся. – Давай, – выдохнул Ризли. – Можешь кончить, я разрешаю. Оргазм накрыл волной – острой, бесконечной, разрывающей на части. Он кончал, не в силах остановиться, заливая простыни под собой, чувствуя, как палочка внутри пульсирует в такт спазмам. Ризли не останавливался. Продолжал двигаться, растягивая оргазм, выжимая до последней капли. Когда Нёвиллет наконец обмяк, Ризли замер. Тяжело дыша, смотрел на него сверху. Он вышел медленно, осторожно. Потом, так же осторожно, вытащил палочку. Нёвиллет всхлипнул – от пустоты, от облегчения, от всего сразу. Ризли лёг рядом. Притянул к себе, уткнулся носом в затылок. – Живой? – спросил он. – Не знаю, – выдохнул Нёвиллет. – Кажется, нет. – Значит, я всё правильно сделал. Нёвиллет хотел огрызнуться, но сил не было. Только лежал, чувствуя, как по телу всё ещё пробегают остаточные спазмы. Ризли молчал. Просто держал его, прижимая к себе. Так прошло несколько минут. Тишина, только дыхание. Потом Ризли потянулся, снял с него повязку. Нёвиллет зажмурился – даже тусклый фиолетовый свет резал глаза после темноты. Ризли щёлкнул выключателем – RGB-подсветка погасла, комната погрузилась в полумрак, и тут же зажёгся маленький прикроватный светильник. Тёплый, жёлтый, мягкий. Не бьющий по глазам, а обволакивающий. – Пить будешь? – спросил Ризли. Нёвиллет кивнул. Горло пересохло так, что казалось, он не сможет сказать ни слова. Ризли протянул бутылку. Нёвиллет попытался взять – руки всё ещё были стянуты за спиной. Он по инерции дёрнулся. Ризли поднёс бутылку к его губам. Холодная вода полилась в рот, Нёвиллет сделал несколько жадных глотков, половина стекла по подбородку, по шее, на подушку. Он не обратил внимания. Ризли сел рядом. Посмотрел на него – дрожащего, с красными следами от верёвок на запястьях и щиколотках. – Сейчас развяжу, – сказал он. Он потянулся к узлам на запястьях. Работал быстро, но осторожно – пальцы двигались уверенно, распутывая хитросплетения. Верёвки одна за другой ослабевали, падали на кровать. – Ноги давай. Нёвиллет перевернулся на спину. Ризли развязал щиколотки, отбросил верёвки в сторону. – Всё, – сказал он. – Свободен. Нёвиллет вытянулся на кровати, разбросав руки и ноги в стороны. Тело ломило, но это была приятная, правильная боль. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как постепенно отпускает последнее напряжение. Ризли накрыл его одеялом. Просто набросил сверху, не заправляя. Сам лёг рядом, поверх одеяла. Закинул руки за голову, уставился в потолок. Нёвиллет повернул голову, посмотрел на него. – Как ты? – спросил Ризли. – Хорошо, – ответил Нёвиллет. – Странно, но хорошо. Голова пустая. – Это была наша цель. Ризли усмехнулся. – Знаешь, – сказал Нёвиллет, – я думал, после такого будет стыдно. – А что, стыдно? – Нет. Не стыдно. Странно. – Странно – это нормально. – Откуда ты знаешь? Ризли повернул голову, посмотрел на него. – Потому что у меня тоже бывает странно. После таких ночей. – И что ты делаешь? – Лежу. Смотрю в потолок. Жду, пока пройдёт. Нёвиллет кивнул. – А если не проходит? – Тогда встаю, иду на кухню, пью виски. Иногда помогает. – А иногда? – А иногда сижу и думаю. О том, что делаю, зачем, с кем. Ризли помолчал. Потом добавил: – С тобой – не думаю. Просто лежу. Нёвиллет смотрел на него. В жёлтом свете лампы лицо Ризли казалось мягче, но глаза оставались такими же – тяжёлыми, внимательными, своими. – Я тоже, – сказал он. – Просто лежу. Ризли кивнул. Отвернулся обратно к потолку. – Спать будешь? – спросил он. – Надо бы. Нёвиллет закрыл глаза. Тело всё ещё ныло, но это была та боль, с которой можно было жить. Дрожь постепенно уходила, дыхание выравнивалось. – Ризли, – сказал он в темноту. – М? – Ты правда останешься? Пауза. – А ты думал, я свалю? – Не знаю. Всякое бывает. – Бывает. – Ризли помолчал. – Но не сегодня. Нёвиллет ничего не ответил. Только улыбнулся – уголком губ, в подушку. Через минуту дыхание выровнялось – он уснул. Ризли лежал рядом, слушал, как бьётся чужое сердце под одеялом, и смотрел в потолок.