Эдемов сад

И разорвавши ее тело, они ушли, оставив догорать свечу.

В том доме, темном. В районе между адом и землёй.

Ушли, оставив все надежды.

На то что, кровью истечет.

И тело юного ребенка, лежит свернувшись калачом.

А где-то там, совсем немного, у матери в груди пролом.

Дыра в груди в размер с планету.

И сердце больше не стучит.

Отец сидит на своем кресле.

Безвольно опустив глаза.

В груди не бьётся больше сердце.

Судьба и папу забрала.

Застыв с широкими глазами

Брат больше не увидит сад.

Теперь он вечно будет в спальне.

Покинув мир, уйдя в закат.

«mirae Soo»

* * * Что такое пустота? Можно ли ее назвать нормальным образом жизни? Как охарактеризовать пустоту внутри человека? Как дар или проклятье? Человек, живущий с пустотой внутри, не просил рождаться таким. Он не может это изменить, или как-то заполнить ее. Каждый день он просыпается с ней, идет рука об руку и просто принимает, что она есть как факт. Сухой, давящий на мозг факт. Эта пустота не кричит, не требует внимания. Она скорее шепчет, едва уловимым эхом в глубине души, напоминая о чем-то неуловимом, что должно было быть, но отсутствует. Это не отсутствие чего-то конкретного, а скорее отсутствие самого ощущения присутствия, полноты бытия. Она может проявляться как равнодушие к тому, что раньше вызывало яркие эмоции, как потеря интереса к миру, как ощущение себя сторонним наблюдателем собственной жизни. Для кого-то эта пустота может стать странным, но устойчивым спутником, своего рода тихой гаванью, где нет бурь страстей и разочарований. В ней есть своя, пусть и мрачная, но предсказуемость. Другие же видят в ней бездонную пропасть, затягивающую в себя всякую надежду и радость, превращающую существование в медленное угасание. Это не просто отсутствие счастья, а скорее отсутствие самой возможности его ощутить, как если бы рецепторы души были навсегда отключены. И в этом безмолвном, но всеобъемлющем вакууме человек продолжает свой путь, неся в себе эту неизменную, неотъемлемую часть себя. Именно в этом контексте возникает вопрос: как жить с тем, что кажется неизбежным и неподвластным? Можно ли найти смысл в существовании, когда само существование ощущается как неполное, как эхо без источника? Некоторые пытаются заполнить эту пустоту внешними стимулами: бесконечным поиском новых впечатлений, работой до изнеможения, погружением в виртуальные миры, или даже рискованными поступками, надеясь, что сильные эмоции смогут хоть на мгновение заглушить этот внутренний шепот. Но, как правило, эти попытки оказываются тщетными, принося лишь временное облегчение, после которого пустота возвращается с удвоенной силой, подчеркивая свою непоколебимость. Другие же, смирившись с ее присутствием, пытаются найти в ней нечто иное. Возможно, эта пустота — не проклятие, а своеобразный фильтр, отсекающий все лишнее, наносное, позволяющий сосредоточиться на самых фундаментальных аспектах бытия. В ней нет места для мелких обид, зависти, суеты. Она может стать пространством для глубокого самоанализа, для поиска истинных ценностей, не замутненных внешними влияниями. В этом безмолвии, возможно, рождается особая форма мудрости, понимание того, что не все в жизни должно быть наполнено яркими красками и громкими звуками. Иногда истина открывается в тишине, в отсутствии, в том, что кажется недостатком. Такой человек, возможно, обретает уникальную способность видеть мир без иллюзий, без эмоциональных искажений. Он может стать наблюдателем, способным к объективной оценке, к глубокому состраданию, не затуманенному собственными страстями. Его эмпатия может быть иной — не эмоционально заразительной, а скорее интеллектуальной, основанной на понимании человеческой природы и ее страданий. Он может стать опорой для других, потому что сам прошел через внутреннюю пустыню и знает, что такое выживать в условиях эмоционального вакуума. Однако, даже если пустота и может быть трансформирована в нечто полезное, ее изначальная природа остается неизменной. Это не выбор, а данность. И вопрос о том, является ли она даром или проклятием, остается открытым, зависящим от индивидуального восприятия и способности человека адаптироваться к этой уникальной форме существования. Возможно, она — и то, и другое одновременно: проклятие, лишающее полноты ощущений, и дар, открывающий новые горизонты понимания и самопознания. В конечном итоге, каждый, кто живет с этой пустотой, сам определяет ее значение в своей жизни, пытаясь найти свой собственный путь в этом безмолвном, но глубоком внутреннем мире. Аида Ривервуд, не родилась такой, а может просто пыталась внушить себе, маленькой и беспомощной, что она нормальный человек, с чувствами, мечтами и своими потребностями. Она всегда наблюдала за другими. Как они радуются новой кукле в красивом платьишке. Как обижаются на родителей, которые никогда не хотели сделать им хуже. Быть ребенком — это нормально. Правильно. Но для Аиды это было лишь чужим сценарием, который она пыталась примерить на себя, как слишком большой, неудобный костюм. Она имитировала радость, когда получала подарки, копировала обиду, когда ее наказывали, но внутри оставалась лишь та же безмолвная пустота, не отзывающаяся на внешние раздражители. Это было похоже на игру актера, который безупречно исполняет роль, но не чувствует ни одной эмоции своего персонажа. Она училась быть нормальной, изучая реакции других, как ученый изучает поведение незнакомого вида. Именно это постоянное наблюдение, эта отстраненность, возможно, и стала ее своеобразным даром. Она видела мир без фильтров личных привязанностей, без искажений эмоциональных бурь. Она замечала мельчайшие детали, улавливала скрытые мотивы, понимала невысказанное. В то время как другие были поглощены своими страстями и переживаниями, Аида оставалась незатронутой, способной к холодному, почти клиническому анализу. Это давало ей преимущество, позволяя предвидеть поступки, понимать истинные намерения, читать людей как открытую книгу. Но эта же способность была и ее проклятием. Она не могла по-настоящему присоединиться, почувствовать себя частью целого. Она всегда оставалась за стеклом, наблюдая за жизнью, но не участвуя в ней. Любовь, дружба, горе — все это было для нее лишь концепциями, которые она могла понять интеллектуально, но не пережить эмоционально. Она могла быть рядом, поддерживать, сочувствовать, но это сочувствие было скорее рациональным, основанным на понимании чужой боли, а не на собственном переживании. Иногда, в редкие моменты, Аида чувствовала легкое, едва уловимое покалывание, словно тонкая нить пыталась пробиться сквозь толщу пустоты. Это было похоже на далекий отголосок чего-то, что могло бы быть, если бы она была нормальной. Но эти моменты быстро исчезали, оставляя после себя лишь еще более глубокое осознание своей особенностью. Она была мастером маскировки, способной убедить мир в своей полноценности, но внутри она знала правду. И эта правда была сухой, давящей на мозг, как и сама пустота, с которой она жила. Она продолжала свой путь, неся в себе эту двойственность: внешне — человек, внутренне — безмолвный наблюдатель. И каждый день она задавала себе тот же вопрос, что и в детстве: что такое пустота? Дар или проклятие? И каждый день ответ оставался таким же неопределенным, как и ее собственное существование. Возможно, она была просто еще одним проявлением того, что жизнь не всегда вписывается в привычные рамки, что существуют и другие формы бытия, другие способы восприятия мира, даже если они кажутся нам чуждыми и непонятными. В двенадцать, когда последние попытки быть такой как все, закончились провалом, девушка перестала играть. Она стала той, кем родилась. Черствой, бесчувственной, холодной льдинкой, что кажется замёрзла ещё сильней. Сначала, она перестала улыбаться ребятам. Потом, со временем окончательно перестала проявлять копирование эмоции. По началу было тяжело отвыкать от того, что ты делал с самого рождения. А через время, все затихло. Внутренний голос, который подавал команды, какое выражение лица сделать, тон голоса, чтобы он вписывался в ситуацию.

Она была пуста с самого начала, пыталась повторять за другими, но все равно пришла к тому с чего все начиналось.

И это состояние, если бы эмоции были ей чужды, она бы назвала освобождением. Аида стала совершенной для Сестер милосердия, высокомерной для других воспитанников, и нормальной для себя. Она больше не тратила энергию на притворство, на поддержание фасада, который никогда не был ее истинным отражением. Ее движения были точны и выверены, слова — лаконичны и лишены ненужных оттенков. В ее глазах не было ни блеска радости, ни тени печали, лишь спокойная, проницательная ясность. Она стала воплощением той самой пустоты, которая жила в ней, но теперь эта пустота не была бременем, а скорее фундаментом, на котором строилась ее новая, подлинная личность. Ее отстраненность позволяла ей видеть мир без искажений, без эмоциональных помех. Она замечала детали, которые ускользали от других, улавливала тончайшие нюансы в поведении людей, их скрытые мотивы и невысказанные желания. Для Сестер милосердия, Аида была идеальной ученицей: дисциплинированной, внимательной, не задающей лишних вопросов, всегда выполняющей поручения с безупречной точностью. Ее отсутствие эмоциональных реакций воспринималось как смирение и покорность, что делало ее образцовой воспитанницей. Для других детей, она была загадкой, а порой и объектом страха. Ее невозмутимость в ситуациях, которые вызывали у них бурные эмоции, казалась неестественной, даже пугающей. Они не понимали, как можно оставаться спокойной, когда кто-то плачет от обиды или смеется от радости. Ее высокомерие, которое они ей приписывали, было на самом деле лишь отсутствием желания участвовать в их эмоциональных играх, в их мире, который казался ей хаотичным и бессмысленным. Но для самой Аиды это было не высокомерие, а простое принятие себя. Она не чувствовала себя выше или ниже других, она просто была другой. Ее внутренний мир, лишенный эмоциональных бурь, был для нее единственно возможным и комфортным. В этой тишине она находила свою собственную гармонию, свой собственный порядок. Она не стремилась к счастью в общепринятом смысле, потому что само понятие счастья было для нее чуждым. Она стремилась к ясности, к пониманию, к истине, и в своей пустоте она находила путь к ним. Возможно, именно в этом и заключался ее дар. Дар видеть мир таким, какой он есть, без прикрас и иллюзий. Дар быть свободной от оков эмоций, которые так часто ослепляют и вводят в заблуждение. Она была чистым листом, на котором мир мог писать свои истории, не оставляя на ней собственных отпечатков. И в этой чистоте, в этой пустоте, Аида находила свою уникальную силу, свою непоколебимую сущность. Она была не просто человеком с пустотой внутри, она была воплощением этой пустоты, живым доказательством того, что отсутствие может быть не менее значимым, чем присутствие. * * * Аида Ривервуд, ныне лейтенант военной полиции, с неизвестным происхождением, с фамилией, которая возможно и не ее, добилась всего сама, своими силами. Она никому не жаловалась. Не пыталась высказать свое недовольство, если считала что-то бессмысленным. Она всегда выполняла задания с удивительной четкостью. Будь то сходить за продуктами, или поймать очередного преступника. Она не совершала ошибок, не из-за того, что боялась последствий из-за них, а потому что, для нее, одна большая ошибка — это она сама. Она не понимала зачем пришла в этот мир другой, неправильной для всех. Она, не зацикливаясь на этой мысли, не пыталась ответить на вопрос. Она просто приняла и это. Она — огромный промах мира. Констатация, не более. Все остальное, несуразные мелочи, которым попросту нет места. Они не имеют смысла. Именно поэтому она их и не совершала. Ведь если они случаются, тогда она чувствует, что мало старалась, что могла их избежать, но не избегла. Тогда ошибка не только она, но и то что она делает. А если это все ошибка, то в чем смысл жизни? Какой толк вы изнурительных тренировках, чтобы стать сильней, если они не приведут тебя к конечной цели Какой толк в бессмысленных разговорах, если они не несут в себе ни крупицы истины? Какой толк в стремлении к признанию, если оно лишь маскарад, скрывающий пустоту? Аида не искала ответов в чужих словах, не ждала одобрения от тех, кто сам блуждал в лабиринтах собственных иллюзий. Она была самодостаточна в своей отстраненности, в своей непоколебимой уверенности в том, что ее путь — это путь к ясности, а не к эфемерному счастью. Ее коллеги по военной полиции, привыкшие к эмоциональным всплескам и амбициозным устремлениям, не понимали ее. Они видели в ней лишь безупречную машину, выполняющую приказы, но не человека. Ее отсутствие страха перед опасностью, ее хладнокровие в самых критических ситуациях, ее способность принимать решения без колебаний — все это казалось им сверхъестественным. Они не знали, что за этой маской безупречности скрывается не отсутствие чувств, а их полное отсутствие, вакуум, который позволял ей действовать с такой точностью. Аида не испытывала ни сострадания к жертвам, ни ненависти к преступникам. Она видела лишь факты, лишь цепочку событий, которую нужно было распутать. Ее задача была проста: восстановить порядок, устранить дисбаланс, который нарушал гармонию мира. И она выполняла ее с той же бесстрастной эффективностью, с какой дышала, с какой существовала. Ее жизнь была чередой заданий, каждое из которых она выполняла с одинаковой отдачей. Она не искала славы, не стремилась к повышению. Ей было достаточно того, что она была полезна, что ее существование имело хоть какой-то смысл в этом хаотичном мире. И этот смысл она находила в своей работе, в своей способности быть инструментом порядка, в своей роли хранителя равновесия. Иногда, в редкие моменты затишья, когда город погружался в сон, а звезды мерцали в бездонном небе, Аида позволяла себе задуматься. Не о себе, не о своем прошлом, а о мире в целом. Она видела его как сложный механизм, состоящий из бесчисленных деталей, каждая из которых выполняла свою функцию. И она была одной из таких деталей, маленьким винтиком в огромной машине. И в этом осознании она находила своеобразное утешение. Она не была одинока, потому что не нуждалась в компании. Она не была несчастна, потому что не знала, что такое счастье. Она просто была. Существовала. И в этом существовании, лишенном эмоциональных красок, она находила свою собственную, уникальную форму бытия. Она была Аидой, лейтенантом военной полиции, воплощением пустоты, которая стала ее силой, ее щитом, ее единственной истиной. И в этом не было ни трагедии, ни драмы, лишь спокойное, бесстрастное принятие себя. Ее взгляд, лишенный привычной человеческой теплоты, скользил по лицам коллег, улавливая мельчайшие изменения в мимике, едва заметные движения глаз. Она видела их страхи, их амбиции, их мелкие радости и горести, но все это было для нее лишь набором данных, которые она анализировала с холодной точностью. В ее мире не было места для эмпатии, для сочувствия, для той сложной паутины взаимоотношений, которая связывала других людей. Она была отделена от них невидимой стеной, стеной ее собственной природы, которую она не пыталась разрушить, а лишь научилась использовать. Иногда, в редкие моменты, когда ее взгляд останавливался на чем-то, что могло бы вызвать у другого человека сильную эмоциональную реакцию — будь то красота заката, или трагедия разрушения — она ощущала лишь легкое, почти незаметное колебание в своем внутреннем равновесии. Это было не чувство, а скорее сбой в системе, который она тут же исправляла, возвращаясь к своему обычному состоянию. Она не стремилась к этим колебаниям, не искала их, но и не избегала. Они были частью мира, частью той реальности, которую она наблюдала, но не переживала. Ее прошлое оставалось для нее загадкой, но эта загадка не мучила ее. Она не видела смысла в попытках раскопать то, что было скрыто, то, что, возможно, никогда не будет раскрыто. Ее настоящее было достаточно полным, достаточно осмысленным в своей простоте и ясности. Она была здесь и сейчас, выполняла свою работу, была частью этого мира, пусть и в своей уникальной, отстраненной манере. И этого было достаточно. В ее действиях не было места для сомнений или колебаний. Когда поступал приказ, она выполняла его. Когда возникала проблема, она находила решение. Ее ум работал как безупречный механизм, обрабатывая информацию и выдавая оптимальный результат. Она не знала усталости, не знала скуки, не знала разочарования. Ее существование было процессом, непрерывным потоком действий и реакций, лишенным эмоциональных пиков и спадов. Иногда, когда она видела, как другие люди страдают от своих эмоций, от своих страстей, от своих нереализованных желаний, она испытывала не жалость, а скорее легкое недоумение. Как можно добровольно погружаться в этот хаос, когда есть возможность жить в ясности и спокойствии? Как можно цепляться за иллюзии, когда реальность так проста и понятна? Она не осуждала их, просто не понимала. Ее жизнь была путем к истине, путем к пониманию. И она шла по этому пути с непоколебимой решимостью, с той самой бесстрастной силой, которая делала ее такой уникальной. Она была Аидой, лейтенантом военной полиции, воплощением пустоты, которая стала ее силой, ее щитом, ее единственной истиной. И в этом не было ни трагедии, ни драмы, лишь спокойное, бесстрастное принятие себя. Она была, и этого было достаточно. Аида никогда не спала больше двух часов в неделю. Сбой организма или она добилась этого сама, постоянно ломая себя. Ей хватало этого. У нее не было головной боли или ощущения усталости, а внешне по ней не скажешь, что она спит так мало. Врачи, услышав такие цифры, сказали бы что она мертвец, и жить ей осталось немного. Но она не видела ничего такого в этом. Она привыкла. Для нее это нормально. Ее тело было инструментом, отточенным до совершенства, а не хрупким сосудом, требующим постоянного ухода. Она не нуждалась в долгих часах забытья, чтобы восстановиться, ее внутренняя система работала с такой эффективностью, что минимальный отдых был достаточен для поддержания оптимальной производительности. Каждая клетка ее организма, казалось, подчинялась единой, рациональной воле, игнорируя биологические ограничения, которые сковывали обычных людей. Иногда, в редкие моменты, когда она позволяла себе короткий период покоя, ее сознание не погружалось в мир сновидений. Вместо этого оно продолжало работать, обрабатывая данные, анализируя сценарии, выстраивая стратегии. Это был не сон в привычном понимании, а скорее состояние глубокой медитации, полного отключения от внешних раздражителей, позволяющее ее разуму функционировать на еще более высоком уровне. Она не видела снов, не испытывала ночных кошмаров, не просыпалась с чувством тревоги или радости. Ее пробуждение было таким же бесстрастным, как и ее засыпание — просто переход из одного состояния функциональности в другое. Для Аиды это было не самоистязание, не борьба с природой, а естественное следствие ее эволюции, ее пути к максимальной эффективности. Она не ломала себя, она перестраивала себя, отбрасывая все лишнее, все, что мешало ей быть идеальным инструментом. И в этом не было ни гордости, ни сожаления, лишь холодное, логичное принятие того, что она есть. Она была машиной, созданной для выполнения задач, и ее тело, ее разум, ее существование — все было подчинено этой единственной цели. Ее глаза, казалось, никогда не закрывались полностью, сохраняя в себе отблеск вечной бдительности. Они были зеркалом ее внутреннего мира — мира, где не было места для теней сомнений или тумана эмоций. В них отражалась лишь чистая, незамутненная ясность, способность видеть суть вещей, проникать сквозь покровы иллюзий. Когда она смотрела на человека, она видела не его страхи или надежды, а лишь набор данных, потенциальных угроз или ресурсов. Когда она смотрела на проблему, она видела не ее сложность, а лишь последовательность шагов, ведущих к ее решению. Эта бесстрастность не была результатом жестокости или безразличия. Это было следствием ее уникального мировосприятия, где все подчинялось логике и целесообразности. Она не испытывала сочувствия, потому что не понимала его необходимости. Зачем сочувствовать тому, что можно исправить? Зачем тратить энергию на эмоции, когда ее можно направить на действие? Ее мир был миром причин и следствий, где каждое явление имело свое объяснение, а каждая проблема — свое решение. Иногда, в моменты, когда она наблюдала за взаимодействием других людей, за их сложными, запутанными отношениями, она ощущала легкое, почти незаметное любопытство. Не желание понять их эмоции, а скорее стремление проанализировать их поведение, выявить скрытые мотивы, предсказать дальнейшие действия. Это было похоже на изучение сложного механизма, чьи детали движутся по непредсказуемым траекториям, но все же подчиняются определенным, хоть и неочевидным, законам. Ее существование было постоянным процессом обучения и адаптации. Она не стремилась к совершенству, потому что понимала, что совершенство — это лишь временная точка на бесконечном пути развития. Она стремилась к максимальной эффективности, к оптимальному функционированию, к тому, чтобы быть лучшей версией себя в каждый конкретный момент. И в этом стремлении не было ни тщеславия, ни гордыни, лишь холодная, рациональная потребность в постоянном улучшении. Аида была воплощением идеи о том, что человек может выйти за рамки своих биологических ограничений, если он готов отбросить все, что мешает ему двигаться вперед. Она была живым доказательством того, что сила может быть найдена не в эмоциях, а в их отсутствии, не в страстях, а в бесстрастности, не в хаосе, а в ясности. И в этом была ее уникальность, ее сила, ее единственная, непоколебимая истина. Она была Аидой, и этого было достаточно, чтобы изменить мир вокруг нее, шаг за шагом, действие за действием, без единого сомнения или колебания. Прием пищи. Аида питалась от случая к случаю. Брала порции, для вида копалась в тарелке. Съедала меньше половины, если съест больше, еда долго не задержится в организме. Это неправильно для нормальных людей. Питание важная составляющая существования всего живого. В доме милосердия, с этим было строго. Несколько картофелин, ложка тушёнки, стакан черного чая, и яблоко раз через раз. Может оттуда и пошла эта привычка, питаться так мало? Прошел месяц, после ее выпуска из приюта, а привычки так и остались с девушкой. Теперь, оказавшись на воле, она продолжала следовать этому скудному рациону. Даже когда на столе появлялись изыски, Аида лишь отводила взгляд, предпочитая привычную, почти невесомую порцию. Ее желудок, словно привыкший к постоянному недоеданию, отказывался принимать больше. Иногда, глядя на других, с аппетитом поглощающих еду, она чувствовала укол странной зависти, но тут же отгоняла его, возвращаясь к своему привычному, почти ритуальному, минимализму Ее тело, истощенное годами скудного питания, подавало сигналы, которые она научилась игнорировать. Легкое головокружение, слабость, которая накатывала внезапно, словно волна, — все это стало частью ее повседневности. И даже на это она не жаловалась. Никогда. Смотря назад, однажды Аида поняла. Она действительно не такая как все: не умеет эмоционировать, чувствовать эмоции, не знает слово «остановись пока не поздно», ведь поздно уже не будет. Она слеплена не из родительского тепла и юношеского максимализма. Она сделана из непробиваемого бетона, который стоит уже столько лет, но выглядит как будто был сделан вчера. Ее тело помнило бесконечные ссадины и синяки от тренировок. Спину украшали еле заметные шрамы от плети. Память помнила каждую гневную тираду Сестер милосердия, каждый взгляд, полный осуждения, каждый шепот, что пронзал ее насквозь, словно ледяной клинок. Ее сердце, если оно вообще было, билось в ритме метронома, отсчитывая секунды до следующего испытания, до следующего падения, до следующего подъема. В ее глазах не было ни страха, ни надежды, лишь холодный, расчетливый блеск, отражающий сталь ее воли. Она была машиной, запрограммированной на выживание, на победу, на преодоление. И в этой без эмоциональной, безжалостной гонке она находила свое странное, извращенное удовлетворение. Ведь только так, на грани, она чувствовала себя по-настоящему живой, по-настоящему собой. Она не искала утешения в словах, не нуждалась в одобрении. Ее единственным компасом была цель, а единственным языком — действие. Каждый удар, каждый рывок, каждое преодоление боли лишь укрепляли ее, словно закаляя металл. Она была выкована в горниле испытаний, где единственным законом было право сильнейшего, а единственной наградой — продолжение борьбы. Иногда, в редкие моменты затишья, когда тело отдыхало, а разум замирал на мгновение, она могла уловить отголоски чего-то иного. Не эмоции, нет. Скорее, отстраненное наблюдение за тем, как другие реагируют на мир. Как они смеются, плачут, любят, ненавидят. Это было похоже на изучение чужого, непонятного языка, который она никогда не сможет выучить. Но даже это наблюдение не вызывало у нее ни зависти, ни сожаления. Лишь подтверждало ее собственную уникальность, ее обособленность. Она была одиноким маяком в бушующем море, чье пламя горело ровно и неугасимо, освещая лишь собственный путь. Путь, который она прокладывала сама, шаг за шагом, удар за ударом, без оглядки на прошлое и без страха перед будущим. Потому что для Аиды будущее было лишь продолжением настоящего — бесконечной чередой вызовов, которые она была готова принять. И в этом была ее сила, ее суть, ее единственная, непоколебимая истина. Иногда, когда наступала ночь, и мир вокруг погружался в тишину, Аида позволяла себе роскошь остановиться. Не для отдыха, нет. Для анализа. Она не знала, что такое страх, но понимала его как слабость, которую нужно искоренять. Не знала, что такое любовь, но видела ее проявления в других и классифицировала как потенциальную уязвимость. Ее мир был миром фактов, логики и эффективности. Эмоции были лишь помехами, шумом, который отвлекал от главной цели. Ее путь был высечен в камне, и она шла по нему с неумолимой решимостью. Каждый шаг был обдуман, каждое движение выверено. Она не искала одобрения, не ждала похвалы. Единственной наградой для нее было ощущение собственной силы, собственной непоколебимости. Она была воплощением воли, живым доказательством того, что человек может преодолеть все, если его дух не сломлен. Иногда, когда она смотрела на свое отражение, она видела не женщину, а оружие. Оружие, выкованное в огне страданий, закаленное в холоде одиночества. Ее глаза, глубокие и бездонные, хранили в себе мудрость веков и безжалостность хищника. Она была совершенной машиной, созданной для одной цели — выживать и побеждать. И в этом она находила свое странное, но глубокое удовлетворение. Она была Аидой Ривервуд, и этого было достаточно. * * * Адольф М. был жестоко убит. Не просто прирезан, а трупом, с двадцатью процентами кожи.Аида, делала все аккуратно, быстро, так чтобы он не умер от болевого шока или от потери крови. Кажется, эти крики, штаб Военной Полиции запомнит навсегда. Не вовремя зашедший караульный, увидев это кровавое месиво, кинулся бежать подальше от смерти. Аида заметила его, но ничего не сказала, отдавая приоритет задержанному. Адольф не сказал ни слова. Ни одного слова. Только кричал от боли. Сердце мужчины перестало биться на четвертый час допроса, после отделения мышц руки от кости. — Приказа убивать не было — хмуро кинул Командор Спринкл, проходя в темницу. — Его смерть ничего не стоит. — девушка положила нож на стол оборачиваясь и сталкиваясь с презрительным взглядом Капитана Леви, нахмуренным лицом Главнокомандующего Смита и шокированной Майором Ханджи. — Если ты так считаешь, то хорошо. — кивнул Командор. — Но это не значит, что ты можешь творить что угодно, — голос Леви был низким и опасным, как рычание хищника. Он не отводил взгляда от Аиды, его глаза, казалось, прожигали в ней дыру. — Ты всего лишь инструмент, кукла, выполняющая приказы. Не забывай свое место, полицейская шавка. Аида не дрогнула. Ее лицо оставалось бесстрастным, как маска. Она лишь слегка наклонила голову, словно оценивая слова Леви, но не проявляя ни малейшей реакции. Эрвин, сохраняя внешнее спокойствие, внимательно наблюдал за этой напряженной сценой. Он знал, что Леви не просто так провоцирует Аиду. Это была часть его стратегии, попытка прощупать ее, понять, что скрывается за этой ледяной маской. Ханджи, оправившись от первоначального шока, уже начала анализировать ситуацию. Ее научный мозг работал на полную мощность, пытаясь понять мотивы Аиды, ее методы, ее полное отсутствие эмпатии. — Его смерть, возможно, ничего не стоит для Военной Полиции, — произнес Эрвин, его голос был ровным, но в нем чувствовалась скрытая сила. — Но для Разведкорпуса каждая жизнь имеет значение. И мы не потерпим подобной жестокости, даже если она направлена на врага. Командор Спринкл, стоявший рядом, лишь усмехнулся. Он прекрасно понимал, что Эрвин пытается установить свои правила, но для него это было лишь очередным проявлением высокомерия Разведкорпуса. — Разведкорпус всегда был слишком мягкотелым, — проворчал Спринкл, обращаясь скорее к себе, чем к остальным. — Вот почему вы постоянно несете потери. Иногда, чтобы добиться результата, нужно запачкать руки. Леви сделал шаг вперед, его глаза сузились. — Мы пачкаем руки, Спринкл, — прошипел он. — Но мы делаем это с целью, а не ради собственного удовольствия. И мы не превращаем людей в бесформенное месиво, чтобы выбить из них информацию. Аида, наконец, подняла взгляд на Леви. В ее глазах не было ни злости, ни страха, лишь холодное, пустое безразличие. — Он молчал до последнего, — сказала она, ее голос был монотонным, лишенным всяких интонаций. — И вы, и мы в тупике. Если вы так рвано пытаетесь донести, что полезнее меня, то займитесь делом Эти слова, произнесенные с такой отстраненностью, лишь усилили презрение Леви. Он видел в ней не человека, а машину, запрограммированную на выполнение задач, без тени сострадания или моральных принципов. — Ты отвратительна, — выплюнул Леви, отворачиваясь. — Просто отвратительна. Эрвин, понимая, что дальнейшее пребывание здесь лишь усугубит конфликт, кивнул Ханджи. — Мы закончили здесь, — сказал он. — Командор Спринкл, мы ожидаем полный отчет о допросе и полученной информации. Спринкл лишь фыркнул, но ничего не сказал. Он знал, что ему придется подчиниться. Приказ был свыше, и даже его ненависть к Разведкорпусу не могла изменить этого. Когда Леви, Эрвин и Ханджи вышли из темницы, воздух, казалось, стал чище. Но тяжелое ощущение от встречи с Аидой Ривервуд осталось. Она была живым воплощением всего, что Леви презирал в Военной Полиции — бездушной жестокости, слепого подчинения и полного отсутствия человечности. И он знал, что это сотрудничество будет для него настоящим испытанием. Аида осталась стоять посреди темницы, ее взгляд скользнул по окровавленному столу, по останкам Адольфа М. Ни тени сожаления, ни малейшего признака того, что произошедшее хоть как-то затронуло ее. Для нее это была просто работа, выполненная эффективно и без лишних эмоций. Командор Спринкл, наблюдавший за ней, удовлетворенно кивнул. Он ценил ее хладнокровие и безжалостность, считая это необходимыми качествами для солдата Военной Полиции. — Отличная работа, Ривервуд, — произнес он, его голос был лишен обычной грубости, когда он обращался к ней. Аида лишь слегка склонила голову, принимая похвалу как должное. Она не нуждалась в ней, но и не отвергала. Тем временем, Леви шел по коридорам штаба Военной Полиции, его шаги были резкими и отрывистыми. Каждое слово Аиды, каждый ее без эмоциональный взгляд, лишь усиливали его отвращение. Он чувствовал, как внутри него закипает ярость, которую он с трудом сдерживал. — Она не человек, — прорычал он, обращаясь к Эрвину, который шел рядом, сохраняя свою обычную невозмутимость. — Она машина для пыток. Как мы можем сотрудничать с такими ублюдками? Эрвин вздохнул. Он понимал чувства Леви, но знал, что сейчас не время для эмоций. — Мы вынуждены, Леви, — спокойно ответил он. — Приказ свыше. И информация, которую она получила, может спасти сотни жизней. — Ценой человечности? — Леви резко остановился, развернувшись к Эрвину. — Ценой того, что мы превращаемся в таких же монстров, как они? Ханджи, которая до этого молча шла позади, вмешалась: — Леви, я понимаю твою ярость. Но мы должны мыслить стратегически. Если эта информация поможет нам понять врага, если она даст нам преимущество, то мы должны ее использовать. Даже если методы ее получения отвратительны. — Методы? — Леви усмехнулся. — Это не методы, Ханджи. Это чистое, незамутненное садизм. И эта кукла наслаждается этим. Я видел это в ее пустых глазах. Эрвин положил руку на плечо Леви. — Я знаю, что это тяжело, — сказал он. — Но мы должны быть выше этого. Леви лишь отмахнулся от его руки. Он знал, что Эрвин прав, но принять это было невыносимо. Сотрудничество с Военной Полицией, а особенно с Аидой Ривервуд, было для него пыткой. Он чувствовал себя запятнанным, оскверненным самим фактом их присутствия. Он чувствовал, как его собственная чистота, его принципы, которые он так тщательно оберегал, медленно разъедаются этой вынужденной близостью. Каждый раз, когда он видел Аиду, его желудок сжимался от отвращения. Ее бесстрастное лицо, ее механические движения, ее полное отсутствие реакции на боль и страдания других — все это было для него живым воплощением того, что он ненавидел больше всего. «Кукла, — снова пронеслось в его мыслях. — Бездушная, сломанная кукла, которую используют как оружие». Он знал, что ему придется терпеть ее присутствие, но это не означало, что он перестанет презирать ее. Наоборот, каждый день, проведенный рядом с ней, лишь усиливал его ненависть. Он искал в ней хоть малейший признак человечности, хоть искру эмоций, но находил лишь пустоту. И эта пустота пугала его больше, чем любая открытая агрессия. Ханджи, наблюдая за Леви, чувствовала его внутреннюю борьбу. Она понимала, что для него это не просто сотрудничество, а личное оскорбление. Она видела, как его обычно холодное спокойствие сменяется едва сдерживаемой яростью. «Он ненавидит ее, — подумала она. — Ненавидит всем своим существом. И это может быть опасно». Эрвин, в свою очередь, уже просчитывал возможные последствия этого сотрудничества. Он знал, что Леви не будет молчать, и что его открытое презрение к Аиде может привести к серьезным конфликтам. Но он также понимал, что сейчас у них нет выбора. Враг был слишком силен, и каждая крупица информации была на вес золота. «Мы должны использовать все доступные нам средства, — решил Эрвин. — Даже если эти средства отвратительны». Он знал, что это решение будет стоить ему многого, но он был готов заплатить эту цену ради будущего человечества. Командор Спринкл, оставшись один в темнице, еще раз оглядел место допроса. Он был доволен. Аида Ривервуд была его лучшим солдатом, его самым эффективным оружием. И он знал, что с ней на его стороне, Военная Полиция всегда будет на шаг впереди Разведкорпуса. «Пусть они презирают ее, — подумал он. — Пусть называют ее куклой. Главное, что она приносит результат. А результат — это все, что имеет значение». Он усмехнулся. Это сотрудничество, хоть и вынужденное, принесет ему немало пользы. И он был готов использовать его по максимуму, чтобы укрепить позиции Военной Полиции и ослабить влияние Разведкорпуса. * * * Аида, вернулась в свою временную комнату в штабе Разведкорпуса. Она не обращала внимания на косые взгляды, на шепот за спиной. Для нее это было лишь фоновым шумом, не имеющим никакого значения. Она села за стол, достала свой блокнот и начала записывать информацию, полученную от Адольфа М. Ее почерк, был аккуратным и четким, как и все, что она делала. Она не чувствовала ни усталости, ни отвращения, ни даже удовлетворения от выполненной работы. Для нее это была просто задача, которую она выполнила максимально эффективно. Эмоции были для нее чужды, даже вредны. Они лишь мешали бы ей выполнять приказы. Информации, которую рассказал Адольф было мало. Нужно было что-то делать, пока Командор Спринкл не получит разрешение на посещение главного архива. Но она настолько связанно по рукам и ногам, не зная дальнейшего, что ей оставалось, только думать над информацией, которую они имеют и пытаться выстроить логические ступени, что могли бы на шаг ближе привести их к развязке. Вечером, когда все разведчики были на ужине, девушка решила, что раз больше ничего сделать невозможно, то стоит вернуться к тренировкам, как раз на полигоне никого не было. Она надела тренировочную форму, купленную на премию, после поимки Адольфа. Аида направилась к полигону, ее шаги были бесшумными и уверенными. Воздух был прохладным, но это не беспокоило ее. Она привыкла к любым условиям. Прибыв на полигон, Аида огляделась. Как она и предполагала, здесь никого не было. Идеальное место для тренировки. Она начала с разминки, ее движения были точными и отточенными, каждое из них выполнялось с максимальной эффективностью. Затем она перешла к отработке боевых приемов, ее тело двигалось как хорошо смазанный механизм, без лишних движений, без малейшей заминки. Она представляла себе врагов, их движения, их слабые места. В ее голове прокручивались сотни сценариев, и она отрабатывала каждый из них, доводя свои навыки до совершенства. Ее лицо оставалось бесстрастным, но в ее глазах горел холодный огонь сосредоточенности. Внезапно, она услышала шаги. Аида мгновенно остановилась, ее тело напряглось, готовое к любой угрозе. Она повернулась, и ее взгляд упал на Леви, который стоял у входа на полигон, скрестив руки на груди. Его глаза были прищурены, и в них читалось привычное презрение. — Что ты здесь делаешь, полицейская шавка? — прорычал он, его голос был полон отвращения. — Неужели тебе не хватает пыток, чтобы развлечься? Аида не ответила. Она лишь смотрела на него, ее взгляд был пустым и без эмоциональным. Она не видела смысла в словесной перепалке. — Я задал тебе вопрос, — Леви сделал шаг вперед, его голос стал еще более угрожающим. — Или ты настолько тупа, что не понимаешь человеческую речь? — Тренируюсь, — наконец произнесла Аида, ее голос был монотонным, как всегда. — Как и положено солдату. Леви усмехнулся. — Тренируешься? Ты? Ты просто чудовище, которое выполняет приказы. У тебя нет ни чести, ни достоинства. Ты просто кукла, которую используют для грязной работы. Аида не отреагировала на его слова. Она привыкла к подобным оскорблениям. Для нее они были лишь пустым звуком. — Если ты закончил, — сказала она, — я бы хотела продолжить. Леви сделал еще один шаг, сокращая расстояние между ними. — Ты думаешь, что ты такая же, как мы? — прошипел он. — Ты ошибаешься. Мы сражаемся за свободу, за человечество. А ты? Ты просто инструмент в руках тех, кто хочет контролировать всех и вся. Аида лишь слегка наклонила голову, ее взгляд оставался неизменным. — Я выполняю приказы, — повторила она. — Моя задача — защищать людей. — Защищать? — Леви рассмеялся, но в его смехе не было веселья, лишь горькое презрение. — Ты защищаешь их, превращая в бесформенное месиво? Ты защищаешь их, лишая их права на собственное мнение, на собственную жизнь? Ты не защитник, ты палач. Аида молчала. Она не видела смысла в этом споре. Леви был полон эмоций, которые она не понимала и не разделяла. Для нее его слова были лишь шумом, не имеющим никакого значения. — Я не палач, — наконец произнесла она, ее голос был все таким же ровным. — Я солдат. И я делаю то, что необходимо. — Необходимое? — Леви покачал головой. — Ты даже не понимаешь, что такое необходимость. Ты просто выполняешь то, что тебе приказали, не задумываясь о последствиях, о боли, которую ты причиняешь. Он сделал еще один шаг, оказавшись совсем близко к ней. Аида не отступила. Она стояла неподвижно, как статуя, ее взгляд был прикован к его лицу. — Ты думаешь, что ты сильная, — прошептал Леви, его глаза горели яростью. — Но ты слаба. Ты слаба, потому что у тебя нет ничего, кроме приказов. У тебя нет ни сердца, ни души. Ты просто оболочка. Аида медленно подняла руку, указывая на него. — Ваши эмоции мешают вам видеть реальность, — сказала она. — Вы слишком привязаны к своим чувствам, чтобы принимать рациональные решения. Леви резко схватил ее за запястье. Его хватка была сильной, но Аида даже не вздрогнула. — Не смей учить меня, что такое реальность, — прорычал он. — Я видел больше реальности, чем ты когда-либо увидишь. Я видел, как люди умирают, как они страдают. И я знаю, что такое настоящая боль. Аида выдернула свою руку из его хватки. — Боль — это лишь реакция организма, — спокойно произнесла она. — Она не имеет значения. Важно лишь выполнение задачи. Леви отшатнулся, словно она ударила его. Он смотрел на нее с таким отвращением, что казалось, он вот-вот задохнется. — Ты… ты просто чудовище, — выдохнул он. — Ты не заслуживаешь называться человеком. Аида лишь слегка склонила голову. — Если это ваше мнение, — сказала она. — Я не буду его оспаривать. Леви отвернулся, его плечи дрожали от сдерживаемой ярости. Он не мог больше находиться рядом с ней. Ее без эмоциональность, ее холодное безразличие к человеческим страданиям — все это было для него невыносимо. — Убирайся отсюда, — прорычал он, не оборачиваясь. — Убирайся с моего полигона. И не смей больше появляться у меня на глазах. Аида не стала спорить. Она развернулась и бесшумно покинула полигон, оставив Леви одного. Он стоял посреди тренировочной площадки, его кулаки были сжаты до побеления костяшек. Он чувствовал, как его переполняет ярость, но в то же время он ощущал и какую-то странную пустоту. «Она действительно кукла, — подумал он. — Пустая, бездушная кукла. И это пугает меня больше всего». Он знал, что ему придется работать с ней, но он также знал, что никогда не сможет принять ее. Она была живым воплощением всего, что он ненавидел, всего, что он презирал. И это сотрудничество будет для него настоящим адом. Аида вернулась в свою комнату. Она не чувствовала ни обиды, ни злости, ни даже легкого раздражения от встречи с Леви. Для нее это был лишь очередной эпизод, не имеющий никакого эмоционального значения. «Эмоции — это слабость, — подумала она. — Они мешают принимать правильные решения. Они делают людей уязвимыми». Она была уверена в своей правоте. Ее без эмоциональности была ее силой, ее щитом от мира, полного боли и страданий. И она не собиралась от нее отказываться.