Эдемов сад

Аида стояла неподвижно. Ветер шевелил выбившиеся пряди волос у виска, но она даже не моргнула. Внутри неё не было ни гнева, ни гордости, ни желания доказать свою правоту. Она сняла китель — медленно, аккуратно, повесила на перила крыльца. Расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Никакого оружия на ней не было. — Хорошо, — сказала она. Одно слово. Без вызова. Без бравады. Просто согласие. Леви поднял бровь — едва заметное движение, которое никто, кроме Аиды, не уловил. — Ты уверена, лейтенант? — спросил он. В его голосе не было насмешки. Только холодное предупреждение. — Я не делаю того, в чём не уверена, капитан, — ответила Аида, делая шаг в центр плаца. Толпа расступилась, оставляя им пространство — круг диаметром метров пятнадцать, утоптанную землю, усыпанную сухой травой и мелкими камнями. — Держу пари, капитан вырубит её за минуту, — шепнул Гюнтер Петре. — Не надейся, — ответила Петра, не отрывая взгляда от Аиды. — Посмотри на её стойку. Она не новобранец. Леви вышел в круг. Снял свою кожаную куртку — бросил Ханджи, та поймала, не переставая улыбаться с предвкушением. Остался в простой белой рубашке с закатанными рукавами, открывавшей жилистые, сильные предплечья. Аида была среднего роста для женщины — выше многих солдат, но перед Леви она чувствовала разницу. Он возвышался над ней на полторы головы, его плечи были шире, руки длиннее. Каждое его движение выдавало силу, которую она не могла противопоставить напрямую. Её преимущество могло быть только в скорости и технике. Она приняла это как факт. Никакого страха. Только учёт. — Правила? — спросил Леви, разминая шею. — До касания земли или сдачи, — ответила Аида. — Без смертельных ударов. — Я спрашивал не об этом, — Леви усмехнулся уголком губ. — Я спросил, нужны ли тебе правила послабже? Аида не ответила. Она просто встала в стойку — низкую, пружинистую, вес на передней ноге, руки перед собой, ладони раскрыты. Леви мгновенно узнал этот стиль: не армейская стандартная техника, не кадетская база. Что-то другое. Более жёсткое. Более… опасное. Он перестал усмехаться. — Ханджи, — бросил он через плечо. — Считай. — Три… — начала Ханджи, её голос звенел от восторга. — Два… Один! Леви атаковал первым. Это было его преимущество — скорость. Он закрыл разделявшие их четыре метра быстрее, чем глаз успел зафиксировать движение. Его правая рука пошла в корпус — коротко, хлёстко, с расчётом выбить дыхание. Но Аида не была на месте. Она ушла в сторону — не назад, куда отступают новички, а вбок, ломая линию атаки. Кулак Леви прошёл в сантиметре от её рёбер, и в тот же миг её нога описала дугу, целя в его опорную голень. Леви перепрыгнул. Едва заметным движением, без видимого усилия. Приземлился, тут же развернулся — и снова пошёл в атаку. Теперь он бил серией: левый — правый — левый в корпус, затем ложный замах в голову. Аида блокировала первые два удара предплечьями, от третьего ушла, корпусом отклоняясь назад так, что позвоночник, казалось, должен был хрустнуть. Ложный замах в голову она прочитала — и вместо того, чтобы подставить блок, нырнула под руку, пытаясь захватить Леви за пояс. — Ого, — выдохнул Оруо. Леви не дал захватить себя. Он резко опустил центр тяжести, вбивая пятки в землю, и прямым толчком отбросил Аиду от себя. Она отлетела на два шага, но удержала равновесие. Первая схватка заняла меньше десяти секунд. Никто не коснулся земли. — Неплохо, — сказал Леви. В его голосе не было насмешки. Только холодное признание факта. — Я быстрее, чем ты думал, — повторила Аида ровным голосом. — Но не быстрее тебя. Она шагнула вперёд — сама, впервые за весь бой. Леви приготовился, но её атака оказалась не прямой. Аида била не в корпус и не в голову — она била по рукам, по предплечьям, короткими, резкими ударами, которые не должны были причинить боль. Их цель была другой: утомить, заставить опустить руки, открыть корпус. Но Леви был выше. Его руки были длиннее, и он использовал это — держал дистанцию, не позволяя Аиде подойти достаточно близко для её любимых захватов. — Она не может до него добраться, — заметил Купер. — У него преимущество в росте. — Она знает, — ответила Элиза. — Смотри. Аида изменила тактику. Она перестала бить в корпус и начала работать по ногам. Низкие удары, подсечки, попытки сбить Леви с его идеальной стойки. Леви уходил, прыгал, но это требовало энергии. Он начал дышать чаще. — Она его изматывает, — тихо сказала Петра Марку. — Смотри, капитан уже не так быстр. — Он всё равно быстрее неё, — ответил Марк. — Пока да. Но смотри, как она двигается. Она не тратит ни одного лишнего движения. Леви понял, что ее просто так не взять. Эта женщина не пыталась победить его силой — она пыталась выиграть время, заставить его ошибиться. И он почти ошибся. Он рванул вперёд, выбрасывая руку для захвата. Аида не стала уклоняться — она шагнула внутрь его атаки, оказалась опасно близко, и коротким, резким ударом вогнала ладонь ему под подбородок. Голова Леви дёрнулась назад. На секунду — всего на секунду — он потерял равновесие. Аида не упустила момент. Она схватила его за руку и дёрнула вниз, пытаясь перевести борьбу в партер, где её рост перестал бы быть недостатком. Леви удержался. Но его рука, зажатая в захвате, начала неметь. — Чёрт, — прошипел он, вырываясь. Они расцепились. Оба тяжело дышали. На лице Аиды не было ни боли, ни гнева — только концентрация. Леви впервые за долгое время смотрел на противника с чем-то, похожим на уважение. — Четыре минуты, — объявила Ханджи. — Ничья пока. — Это не ничья, — сказал Леви. — Это разведка. Он снова пошёл в атаку — но на этот раз иначе. Он использовал свой рост. Он бил сверху вниз, заставляя Аиду поднимать руки высоко для блока, открывая корпус. Его удары падали как молоты — тяжело, методично, безжалостно. Аида блокировала. Раз. Два. Три. Четвёртый удар она пропустила — кулак Леви врезался в её плечо, и она пошатнулась. Пятый пришёлся в блок, но рука уже онемела. Шестой она не увидела — он прилетел в челюсть снизу. Голова Аиды мотнулась в сторону. Кровь полилась из разбитой губы. — Лейтенант! — крикнул Марк, делая шаг вперёд. — Стоять, — рявкнул Купер, хватая его за плечо. — Не лезь. Аида не упала. Она даже не пошатнулась. Медленно повернула голову обратно, посмотрела на Леви снизу вверх — и в её глазах не было ничего. Ни боли. Ни страха. Ни гнева. Только холод. Леви, увидев этот взгляд, на мгновение замер. Он видел такое раньше — только у себя в зеркале. Эта женщина была его отражением. Таким же холодным. Таким же безжалостным. Таким же… пустым. — Ты кто такая? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только она. — Солдат, — ответила Аида и атаковала. Она била теперь по-другому — не экономно, не расчётливо, а с каким-то пугающим спокойствием. Каждый её удар был смертельным, если бы она хотела убить. Она била в горло, в пах, в колени — туда, куда ей было легче достать из-за разницы в росте. Леви уходил, блокировал, но ему приходилось прилагать всё больше усилий. Он понял, что допустил ошибку. Он недооценил её. Принял за обычного офицера Военной полиции — вышколенного, дисциплинированного, но не опасного в ближнем бою. Но эта женщина… она была создана для убийства. В каждом её движении читалась смерть. Леви перестал сдерживаться. Он вошёл в ближний бой так, как умел только он — скользящими движениями, ломая ритм, сбивая с толку ложными замахами. Его кулаки работали как поршни: быстро, тяжело, безжалостно. Первый удар пришёлся в корпус Аиды — она выдохнула, но не отступила. Второй — в плечо, третий — в блок, четвёртый она пропустила в рёбра. Аида согнулась, но не упала. Она схватила Леви за руку и, используя его же инерцию, попыталась бросить через бедро. Леви удержался — его центр тяжести был слишком низок, ноги слишком сильны. Но Аида не отпускала. Она вцепилась в его предплечье и начала заламывать руку, работая на разрыв сустава. — Хорошо, — выдохнул Леви, чувствуя, как сустав начинает хрустеть. Он резко крутанулся, вырываясь, и нанёс ответный удар — коленом в бедро Аиды, от которого та едва не подогнулась. Она отступила на шаг, хромая. Леви посмотрел на неё сверху вниз. Кровь на её губе, заплывающий глаз, дрожащие руки — но она всё ещё стояла. — Сдавайся, — сказал он. Не потому что хотел унизить, а потому что увидел: её левая нога почти не держит вес. — Ты не сможешь нормально двигаться. Аида подняла голову, встречая его взгляд. Ей приходилось смотреть снизу вверх, но в этом взгляде не было покорности. — Я не сдаюсь, — ответила она. И снова пошла вперёд. Леви вздохнул. В этом выдохе не было злости — только сожаление. Он сделал шаг навстречу и встретил её прямой атакой. Она блокировала — но блок был слабым, рука дрожала. Леви отвёл её руку в сторону и нанёс удар в открывшийся корпус. Аида согнулась. Второй — в голову. Её колени подогнулись. Третий — в солнечное сплетение, добивающий. Аида рухнула на колени, потом на четвереньки. Грудь ходила ходуном, лёгкие горели огнём, перед глазами плыли чёрные пятна. Но она не легла. Она встала на одно колено, подняла голову и посмотрела на Леви снизу вверх. — Ещё? — спросил он. Она попыталась подняться. Ноги не слушались. — Вставай, — сказал Леви. — Ты же солдат. Аида встала. Шатко, на подкашивающихся ногах, но встала. Подняла руки в стойку — руки дрожали, пальцы плохо сгибались. Леви посмотрел на неё и опустил руки. — Хватит, — сказал он. — Я ещё могу, — ответила Аида, и в её голосе впервые прозвучало что-то, похожее на эмоцию. Упрямство. Чистое, звериное упрямство. — Знаю, — сказал Леви. — Поэтому хватит. Он повернулся к строю. Солдаты молчали. Даже Оруо не нашёлся, что сказать. — Запомните, — произнёс Леви, обводя взглядом разведчиков и военную полицию. — Это — солдат. Не важно, в какой форме. Не важно, из какого корпуса. Важно, что она не сдалась, когда могла. Важно, что она встала, когда не могла стоять. Он посмотрел на Аиду. Та стояла, опустив руки, тяжело дыша. Кровь капала с подбородка на грудь, левый глаз почти закрылся, правая рука висела плетью. Она была ниже него на полторы головы, избитая, уставшая — но не сломленная. — Лейтенант, — сказал Леви. — Я вас недооценил. Больше этого не повторится. Аида кивнула. Одно короткое движение. — Я тоже, — ответила она. — Тебя. Леви усмехнулся — впервые за всё время. Не зло, не насмешливо. Просто усмехнулся. — Лечить ее, — сказал он Ханджи. Он развернулся и пошёл прочь, но через несколько шагов остановился. — Ривервуд, — бросил он через плечо. — Да, капитан? — Ты держалась… достойно. И ушёл, не дожидаясь ответа. Встала ровно. И только тогда — на одно короткое мгновение — её пальцы правой руки, висящей вдоль тела, чуть заметно сжались в кулак. И тут же разжались. Никогда больше. Никогда. Я не та девочка, которая бросается на обидчика с голыми руками. Аида осталась стоять посреди плаца. Солдаты расходились молча, не глядя друг на друга. Только Ханджи подбежала к ней с аптечкой. — Это было невероятно! — затараторила майор, открывая флакон с йодом. — Ты видела его лицо? Он правда удивился! Я думала, он вообще не умеет удивляться! — Майор, — сказала Аида тихо. — Что? — Оставьте меня. Ханджи открыла рот, чтобы возразить, но посмотрела в глаза Аиды — и закрыла. Отошла в сторону. Аида подняла голову к небу. Солнце уже поднялось высоко, звёзд не было видно. Но она знала, что они там. Просто ждут вечера. Она вытерла кровь тыльной стороной ладони, подобрала с земли свой китель и, хромая, направилась в здание. Никто не увидел того, что произошло в её глазах в тот момент, когда она переступила порог. Но если бы кто-то посмотрел, он бы заметил: в этой ледяной пустоте, которую Аида носила внутри себя, зажглась крошечная искра. Не тепла. Не радости. Уважения. К себе. К нему. К тому, что они оба — солдаты. И этого было достаточно. * * * Аида шла по коридору старого штаба, оставляя за собой кровавые следы. Каждый шаг отдавался тупой болью в левом бедре — туда пришёлся удар коленом Леви, и теперь нога плохо сгибалась. Правую руку она прижимала к груди — после седьмого блока она почти не чувствовала пальцев. «Левая нога — нагрузка 40%. Правая рука — 30%. Три ребра — ушибы средней тяжести. Рассечение губы. Гематома левой орбиты. Прогноз полного восстановления — четверо суток. Частичной боеспособности — завтра к утру». В комнате было тихо. Только за окном кричали вороны да где-то вдалеке звенела лошадиная сбруя. Аида подошла к умывальнику. В мутном зеркале отразилось чужое лицо — разбитое, опухшее, с запёкшейся кровью на подбородке. Она отвернулась. Ей не нужно было смотреть, чтобы знать, как она выглядит. Она разделась — медленно, потому что каждое движение причиняло боль. Рубашка прилипла к рёбрам там, где Леви попал в корпус. Сняв её, Аида увидела в отражении тёмные пятна, которые уже расползались по бокам. Синяки. Много синяков. Она достала аптечку — стандартный набор военной полиции: бинты, йод, примочки от отёков, игла с ниткой на случай швов. Обработала рассечение на губе — йод защипал, но она даже не поморщилась. Наложила повязку на ребра — туго, чтобы зафиксировать. Смазала мазью заплывающий глаз. Всё это она делала механически, без мыслей. Руки работали сами — память тела, доведённая до автоматизма. Когда с аптечкой было покончено, Аида села за стол. Перед ней лежал план тренировок, написанный накануне. Она взяла перо и внесла правки — ровным, чётким почерком, как будто ничего не случилось. «07:00 — полигон: полоса препятствий. Ввести дополнительные упражнения на отработку ближнего боя с противником, превосходящим в росте и весе. 13:00 — спарринг смешанными парами. Увеличить продолжительность до двух часов». Она отложила перо. Перечитала. В коридоре послышались шаги. Тяжёлые, уверенные — не солдатские. Аида узнала их, не поднимая головы. Дверь открылась без стука. Леви вошёл в комнату, остановился на пороге. Он успел умыться и переодеться — белая рубашка, тёмные штаны. На руке, чуть выше запястья, багровел свежий синяк — там, где Аида пыталась вывернуть ему сустав. Он молчал. Аида тоже. Они смотрели друг на друга — он сверху вниз, она снизу вверх. В этой тишине не было напряжения. Было что-то другое. Что-то, что оба не могли назвать. — Ты не умеешь сдаваться, — наконец сказал Леви. Не вопрос. Утверждение. — Нет, — ответила Аида. — Это плохо. Иногда сдаться — значит выжить. — Я не боюсь умереть. Леви усмехнулся — той же странной усмешкой, что и на плацу. — Это видно, — сказал он. — И это глупо. Он прошёл в комнату, сел на стул напротив неё. Теперь они были почти на одном уровне — но даже так разница в росте чувствовалась. Он был массивнее, шире, тяжелее. И она только что прочувствовала это на собственных рёбрах. — Где училась? — спросил он. — В военной полиции — Не этому учат в Военной полиции, — Леви кивнул на её руки, на стойку, которую она показывала на плацу. — Это не армейская техника. Аида помолчала. В её глазах не было колебаний — только холодный расчёт: говорить или нет. — Частный инструктор, — сказала она наконец. — Зачем солдату Военной полиции частный инструктор? — Зачем, солдату ружье? Леви прищурился. Он слышал подтекст — не в её словах, а в том, чего она не сказала. Обычно такие навыки прививают тем, кто растёт в опасности. Или тем, кому угрожают. Он не стал спрашивать дальше. Не потому, что не хотел знать. А потому, что знал: она не ответит. Леви смотрел на неё с новым интересом. Эта женщина не просто дралась — она анализировала бой в реальном времени, запоминала ошибки, делала выводы. Через минуту после окончания схватки у неё уже был готов план на следующий раз. — Ты проиграла, — сказал он. — Но ты единственная, кто продержался против меня больше пяти минут за последние два года. — Ты не дрался в полную силу, — ответила Аида. — Я знаю. Ты сдерживался. Леви не подтвердил и не опроверг. — Ты тоже, — сказал он. — Я видел. — Это была тренировка, а не бой насмерть. — Именно поэтому я не стал вырубать тебя окончательно. Они замолчали снова. Тишина в комнате была плотной, но не тяжёлой. Аида чувствовала странное облегчение — такое же, какое чувствовала ночью, глядя на звёзды. Словно этот молчаливый разговор с Леви давал ей ту же тишину, что и небо, усеянное миллионами светил. — Завтра в шесть утра, — напомнил Леви, поднимаясь. — Опоздаешь… — Я не опаздываю. — Я заметил. Он направился к двери, но на пороге остановился. — Ривервуд. — Да, капитан. — Ты говорила, что у тебя нет эмоций. Что ты просто солдат. Инструмент. Аида не ответила. Ждала. — Инструменты не чувствуют боли, — сказал Леви. — Но ты чувствуешь. Я видел, как ты вставала. Это не логика. Это упрямство. А упрямство — это эмоция. Он не обернулся. Сказал это в дверной проём, в пустоту коридора. — Думай об этом, лейтенант. На досуге. Дверь закрылась. Аида осталась одна. Она сидела неподвижно, глядя на закрытую дверь. Слова Леви застряли в её сознании, как заноза — не больно, но ощутимо. «Упрямство — это эмоция». Она не знала, прав ли он. Она никогда не считала упрямство чувством. Это была просто… настройка. Параметр. Как выносливость или сила. Что-то, что не даёт остановиться, когда логика говорит «хватит». Но если Леви прав… Если в ней есть хотя бы одна эмоция — значит, она не такой идеальный инструмент, каким себя считала. Значит, в её внутреннем мире, который она считала стерильным и пустым, есть трещина. Маленькая. Едва заметная. Но она есть. Аида встала, подошла к окну. На улице уже вовсю сияло солнце. Солдаты разошлись по территории — кто-то чистил оружие, кто-то вёл лошадей к водопою, кто-то просто сидел на траве, пользуясь редкой передышкой. Среди них она заметила Марка — тот что-то оживлённо рассказывал Петре, жестикулируя руками. Петра слушала, улыбаясь. Аида смотрела на них и не чувствовала ничего. Ни зависти. Ни одиночества. Ни тоски. Она отвернулась от окна, села за стол и снова взялась за план тренировок. Перо скрипело по бумаге, выводя ровные строчки. За окном кричали вороны. Где-то вдалеке смеялись солдаты. Аида работала. Как всегда. Как умела. Как должна была. Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и золотые тона, в дверь снова постучали. — Войдите, — сказала Аида, не поднимая головы. Вошла Ханджи. В руках она держала тарелку с горячей похлёбкой и ломоть хлеба. — Ты не была на ужине, — сказала майор, ставя тарелку на стол. — Я подумала, может, ты не можешь спуститься. — Могу, — ответила Аида. — Не захотела. — Из-за синяков? — Ханджи без стеснения уставилась на её лицо. — Выглядит жёстко, но не смертельно. Капитан Леви тоже сегодня не ужинал. Сидит в своей комнате, смотрит на свою руку. Аида молчала. Она взяла ложку, помешала похлёбку, но есть не стала. Просто смотрела в тарелку, давая Ханджи пространство говорить. — Знаешь, — Ханджи присела на край кровати, поджав под себя ноги, — я его никогда таким не видела. Правда. Я знаю Леви уже много лет. Мы вместе через такое прошли… Я видела его злым, видел уставшим, видел, когда он терял друзей, когда хотел убивать, когда ничего не хотел. Но чтобы он так смотрел на кого-то из военной полиции… я такого не помню. Она помолчала, теребя край своей рубашки. — Он тебя уважает. По-настоящему. Не потому, что ты сильная. Не потому, что ты не сдалась. А потому, что ты… другая. Понимаешь? Ты не такая, как они. Как все эти напыщенные индюки из штаба, которые только и умеют, что приказы раздавать и награды получать. Ты — настоящая. И он это почувствовал. Ханджи вздохнула, откинулась на спинку кровати, глядя в потолок. — Он вообще никого не уважает. Даже Эрвина, я думаю, не совсем. Эрвин умный, Эрвин стратег, Эрвин видит на десять шагов вперёд. Но Леви… он не про ум. Он про что-то другое. Про внутренний стержень. Про то, готов ли ты идти до конца, даже когда всё против тебя. И он увидел это в тебе. Она повернула голову к Аиде. — Ты знаешь, что Оруо весь день ходит тихий? Даже не шутит. Даже не огрызается. Петра сказала, что он впервые в жизни заткнулся. Потому что он понял: он бы не продержался против капитана столько, сколько продержалась ты. А он себя всегда считал крутым. И вдруг приходит какая-то лейтенант из военной полиции и делает то, на что он не способен. Это его сломало. В хорошем смысле. Ханджи улыбнулась — не своей обычной безумной улыбкой, а спокойной, почти грустной. — Мои ребята теперь по-другому на вас смотрят. Серьёзно. Раньше они думали, что военная полиция — это бумажные солдаты. Форма, пуговицы, доклады. А тут… ты. Которая встала. Которую капитан Леви не смог сломать. Это дорогого стоит. Она замолчала на секунду, собираясь с мыслями. — Знаешь, я ведь тоже сомневалась. Когда Эрвин сказал, что мы будем работать с военной полицией, я подумала: «Ну вот, ещё одна обуза». Я же учёный, я привыкла всё проверять, анализировать. И я подумала: чему вы нас можете научить? Вы даже не видели титанов вживую. Вы сидите за стенами и командуете. А потом пришла ты. Молчаливая. Холодная. Без эмоций. Я сначала решила, что ты просто заучка, которая вызубрила устав и думает, что война — это строчки в приказе. Она провела рукой по лицу, словно стирая прошлые сомнения. — А потом я увидела, как ты работаешь. Как ты проверяла оружие в пять утра, когда никто не видел. Как ты осматривала полигон, замечала каждую прогнившую доску. Как ты планировала тренировки — не потому, что тебе приказали, а потому, что ты считала это нужным. Ты не говоришь лишнего, но ты делаешь. И это… это редкое качество. В нашем мире, где все только и делают, что открывают рты. Ханджи встала, подошла к окну, встала рядом с Аидой. За стеклом темнело небо, зажигались первые звёзды. — Я хочу сказать тебе спасибо, — сказала она тихо. — Не за то, что ты подставилась под удары Леви. Не за то, что ты терпишь боль. А за то, что ты есть. Ты показала моим ребятам, что военная полиция — это не враги. Что мы можем работать вместе. Что у нас одна цель. И это… это важно. Очень важно. Она обернулась к Аиде. — Леви не умеет говорить такие вещи. Он вообще не умеет говорить. Но я умею. Поэтому я говорю за нас двоих. Ты достойна быть здесь. Не как наблюдатель, не как шпион, который пишет доклады главнокомандующему. А как солдат. Как равная. Как та, на кого можно положиться. Ханджи помолчала, глядя на звёзды. — Ты знаешь, я ведь боюсь. Не титанов. Не смерти. А того, что мы проиграем из-за того, что не доверяем друг другу. Внутренние распри, подозрения, старая вражда — вот что нас убивает. Не титаны. А мы сами. И когда я вижу, как ты смотришь на Леви, когда он смотрит на тебя… мне кажется, что, может быть, мы не безнадёжны. Может быть, мы сможем. Вместе. Она отвернулась от окна, посмотрела на Аиду. — Я не знаю, что у тебя внутри. Ты говоришь, что нет эмоций. Может быть. А может быть, ты просто научилась их прятать так глубоко, что сама забыла, как они выглядят. Но сегодня, когда ты встала после удара Леви, я видела твои глаза. В них было что-то. Не знаю, как это назвать. Упрямство? Гордость? Желание жить? Но что-то там есть. И это что-то — оно живое. Она улыбнулась. — Не теряй это. Пожалуйста. Даже если тебе кажется, что лучше быть пустой. Даже если мир учит тебя, что эмоции — это слабость. Не теряй. Потому что солдат без души — это просто мясо. А ты не мясо. Ты — человек. И я хочу верить, что однажды ты это почувствуешь. Ханджи подошла к двери, уже собираясь уходить, но остановилась. — Похлёбку съешь. — Она кивнула на тарелку. — Она вкусная, я сама варила. Ну, не совсем сама. Я давала указания. Но это почти то же самое. Она хотела сказать что-то ещё, но передумала. Просто кивнула и вышла, тихо притворив за собой дверь. Аида осталась одна. Она смотрела на закрытую дверь, потом на тарелку с похлёбкой. Пар уже почти не шёл — еда остывала. Она не знала, что ответить Ханджи. Может быть, ничего и не нужно было отвечать. Может быть, Ханджи и не ждала ответа. Она пришла не за этим. Она пришла, чтобы сказать. Чтобы поделиться. Чтобы… быть рядом. Аида взяла ложку и начала есть. * * * В шесть утра Аида стояла на плацу. Форма отутюжена, сапоги начищены, волосы стянуты в тугой узел. Синяки на лице никуда не делись — левый глаз заплыл ещё сильнее, губа распухла. Но она стояла ровно, не показывая боли. Отряд построился. Солдаты Военной полиции смотрели на неё с новым уважением — они видели вчерашний бой, видели, как их командир не сдалась, даже когда её избивали. Разведчики тоже смотрели иначе — не с насмешкой, а с интересом. Даже Оруо, обычно громкий и насмешливый, стоял молча, опустив глаза. Леви вышел на плац ровно в шесть. Он посмотрел на Аиду, на её разбитое лицо, на то, как она держится прямо, хотя каждый шаг, должно быть, причиняет ей боль. Он ничего не сказал. Только кивнул — коротко, едва заметно. Аида кивнула в ответ. — Начинаем, — сказала она. Голос был ровным, как всегда. — Сегодня на полигоне: отработка ближнего боя с противником, превосходящим в физических параметрах. Первая пара — я и капитан Аккерман. Покажу, какие ошибки нельзя повторять. Леви усмехнулся. — Ты уверена, лейтенант? — Абсолютно. Она вышла в центр плаца. Леви — следом. Солдаты замерли. Бой начался снова. Но на этот раз всё было иначе. Леви не атаковал первым. Он ждал, стоя в своей идеальной стойке, и смотрел на неё сверху вниз. Аида понимала: он даёт ей первый ход. Проверяет, выучила ли она уроки вчерашнего боя. Она шагнула вперёд — не прямо, а по дуге, уходя из его линии атаки. Леви развернулся, сохраняя дистанцию. Он не торопился. Он знал, что время на его стороне — её тело ещё не восстановилось, каждое движение стоило ей усилий. Аида атаковала неожиданно — не в корпус, не в голову, а в его выставленную вперёд ногу. Короткий, хлёсткий удар под колено. Леви не ожидал — его опорная нога подогнулась, и он на секунду потерял равновесие. Этой секунды Аиде хватило, чтобы войти в ближний бой. Она оказалась так близко, что его длинные руки стали бесполезны — он не мог размахнуться, не мог нанести полноценный удар. Аида вцепилась в его рукав, зафиксировала локоть и резко дёрнула вниз, пытаясь заломить руку. — Хорошо, — выдохнул Леви, чувствуя, как напрягаются его суставы. Он не стал вырываться — вместо этого он резко опустился, приседая, и выбросил ногу назад, пытаясь сбить Аиду с ног. Она перепрыгнула — едва-едва, но перепрыгнула. Захват ослаб, Леви вырвался и откатился в сторону, вскакивая на ноги. — Она его достала! — крикнул кто-то из разведчиков. — Она реально его достала! — Тише, — оборвал Купер. — Бой не окончен. Леви смотрел на Аиду по-новому. В его глазах горел холодный огонь — не гнев, а что-то другое. Азарт. Он не испытывал этого чувства давно. — Ты учишься, — сказал он. — Я анализирую, — ответила Аида. Они снова сошлись. На этот раз Леви не давал ей войти в ближний бой. Он держал дистанцию, используя свои руки, бил с дальней дистанции — не сильно, но быстро. Аида уходила, блокировала, но каждый удар отдавался болью в её ушибленных рёбрах. Она знала, что долго не продержится. Её тело было на пределе. Но она не собиралась сдаваться. — Зачем? — спросил Леви, пропуская удар. — Зачем ты это делаешь? Ты не победишь. Ты знаешь, что не победишь. — Я знаю, — ответила Аида, уходя от очередной атаки. — Я делаю это не ради победы. — А ради чего? Она не ответила. Вместо этого она шагнула вперёд, принимая удар на корпус — боль вспыхнула в рёбрах, но она не остановилась. Она схватила Леви за руку и, используя его же инерцию, бросила его через бедро. Леви упал. Впервые за этот бой — упал. Не на спину — он успел подставить руку, перекатился и вскочил. Но факт оставался фактом: капитан Леви Аккерман коснулся земли. Плац взорвался. — Она сделала это! — закричал Марк, подпрыгивая на месте. — Тише вы! — зашипела Элиза, но в её глазах тоже горело восхищение. Разведчики молчали. Они смотрели на своего капитана, который стоял, отряхивая форму, и на его лице не было гнева. Было удивление. — Ты меня уронила, — сказал Леви. Не вопрос. Констатация факта. — Да, — ответила Аида. — Один раз. Леви усмехнулся — на этот раз шире, чем вчера. — Этого достаточно, — сказал он. — Больше никто не мог. Он подошёл к ней, протянул руку. Аида посмотрела на его ладонь, потом на его лицо. — Я не нуждаюсь в помощи, — сказала она. — Это не помощь, — ответил Леви. — Это уважение. Аида взяла его руку. Ладони встретились — его, большая и грубая, и её, сбитая в кровь о его блоки. Он помог ей подняться? Нет. Она встала сама. Он просто держал её руку секунду лишнюю. Потом отпустил. — Хороший бой, лейтенант, — сказал Леви. — Хороший бой, капитан, — ответила Аида. Они разошлись. Солдаты аплодировали — негромко, сбивчиво, но искренне. Аида отошла к краю плаца, прислонилась спиной к стене. Боль пульсировала в рёбрах, в руке, в голове. Но внутри, там, где обычно царила пустота, было… спокойно. Леви построил отряд. — Сегодня вы видели, — сказал он, обводя взглядом солдат, — что значит не сдаваться. Что значит вставать, даже когда не можешь стоять. Это не учат в академиях. Это или есть в человеке, или нет. У лейтенанта Ривервуд — есть. Он помолчал. — Запомните это. И ведите себя соответственно. Он кивнул Аиде. Она кивнула в ответ. — Военная полиция с военной полицией. Разведчики с разведчиками. В строю послышалось недоумение. — Лейтенант, — подал голос Купер, — а почему не смешанные? Мы же всегда… — Потому что вы забываете базу, — перебила Аида. — Когда вы работаете с разведчиками, вы подстраиваетесь под их стиль. Вы начинаете бить быстрее, но грязнее. Вы перестаёте следить за стойкой. Вы забываете, что такое дисциплина. Она перевела взгляд на разведчиков. — А вы, когда работаете с военной полицией, начинаете играть в благородство. Вы сдерживаетесь. Вы боитесь показаться слишком жестокими. Вы забываете, что война — это не игра. Она вернулась в центр. — Сегодня вы будете драться со своими. Без скидок. Без поддавков. Покажите мне, чему вы научились за месяц. И покажите, что вы забыли. Аида достала список. — Пары: Марк Курт — Купер Стоун. Марк и Купер вышли вперёд. Марк был молод, горяч, нетерпелив. Купер — спокоен, опытен, выдержан. Идеальное сочетание. — Элиза Вейн — Лилит Лангер. Элиза, ветеран с холодными глазами, и Лилит, быстрая, но неуверенная. Элиза должна была научить её не бояться. — Винсент Варгас — Есения Блуд. Винсент — сильный, медленный, надёжный. Есения — ловкая, расчётливая, опасная. — Эда Йохар — будет работать с наблюдателями. Ты пока не готова к спаррингу. Эда опустила глаза, но не возразила. Она знала, что Аида права. — Разведчики: Леви, вы распределяете своих, — сказала Аида, поворачиваясь к капитану. Леви кивнул и вышел вперёд. — Петра — Оруо. Гюнтер — Эрд. Ханджи — будешь работать с новичками из исследовательского отряда. Остальные — в круг. Он отошёл к краю плаца, скрестил руки на груди. Будет наблюдать. Оценивать. Как всегда. Аида встала в центре, между двумя кругами — военной полиции и разведчиков. Она будет переходить от пары к паре, поправлять, показывать, объяснять. Её голос — ровный, безэмоциональный — звучал над полигоном, как метроном, отбивающий ритм. — Начали, — сказала она. Марк Курт против Купера Стоуна Марк атаковал первым — быстро, агрессивно, с криком, который должен был напугать противника. Купер спокойно ушёл в сторону, пропуская удар, и коротко ткнул Марка в бок — не сильно, но точно. — Не ори, — сказал Купер. — Крик не сделает тебя сильнее. Марк разозлился. Он снова пошёл в атаку — серия быстрых ударов, сбивчивых, неточных. Купер блокировал, уходил, блокировал. Он не отвечал. Он ждал. — Марк, — раздался голос Аиды. Она подошла к ним, остановилась в трёх шагах. — Ты тратишь энергию. Твои удары — это шум. Ничего больше. Марк остановился, тяжело дыша. — Что я делаю не так? — спросил он, вытирая пот со лба. — Всё, — ответила Аида. — Смотри. Она встала напротив Купера. — Атакуй меня, — сказала она Куперу. — Медленно. Купер поднял руку, занося для удара. Аида перехватила его запястье на полпути — мягко, но жёстко. — Видишь? — сказала она Марку. — Твой удар идёт по прямой. Соперник видит его за секунду до того, как ты начинаешь движение. Твоя рука напряжена — мышцы работают раньше, чем ты бьёшь. Это выдаёт тебя. — Теперь смотри, как надо.Она отпустила руку Купера. Аида встала в стойку. Её тело расслабилось — плечи опущены, руки висят свободно, ноги чуть согнуты. — Атакуй, — сказала она Куперу. Купер шагнул вперёд, выбрасывая правую руку. Аида не блокировала — она ушла в сторону, и её левая рука, расслабленная и мягкая, вдруг превратилась в плеть. Короткий, резкий удар — не в корпус, а в предплечье Купера, в ту самую точку, где мышца переходит в сухожилие. Купер дёрнулся — рука онемела. — Никто не ждёт удара по руке, — сказала Аида. — Все ждут в голову или корпус. Бей туда, где не ждут. Бей по рукам, по пальцам, по локтям. Сделай так, чтобы соперник не мог пользоваться оружием. Она повернулась к Марку. — Теперь ты. Атакуй Купера. Но не бей — коснись. Просто коснись его предплечья. Неважно где. Марк кивнул. Он шагнул вперёд, выбрасывая руку. Купер ушёл. Марк попытался снова — снова мимо. Он злился, спешил, его удары становились всё более предсказуемыми. — Стоп, — сказала Аида. — Ты думаешь. Не надо думать. Твоё тело должно работать быстрее, чем твой ум. Смотри. Она встала напротив Купера. — Ещё раз. Медленно. Купер занёс руку. Аида не смотрела на его кулак — она смотрела на его плечо. В тот миг, когда плечо дрогнуло, она уже начала движение. Её ладонь легла на его предплечье раньше, чем он успел выбросить руку. — Видишь? — сказала она. — Я не реагировала на удар. Я реагировала на подготовку к удару. Плечо движется раньше, чем кулак. Глаза меняют фокус раньше, чем рука. Ты читаешь соперника не по его действиям, а по его намерениям. Марк задумался. Потом кивнул. — Попробую ещё раз. Он встал в стойку. Купер — напротив. На этот раз Марк не бросился в атаку. Он ждал. Смотрел на плечи Купера. Смотрел на его глаза. Купер шагнул вперёд — и в тот же миг Марк нырнул под его руку, коснувшись пальцами предплечья. — Получилось! — крикнул он. — Тише, — сказала Аида. — Не кричи. Просто запомни это чувство. Теперь повтори. Сто раз. Пока не перестанешь думать. Она перешла к следующей паре. Когда последняя пара закончила спарринг, солдаты, тяжело дыша, разошлись в стороны. Пыль, поднятая десятками ног, медленно оседала на утоптанную землю. Аида обвела взглядом строй — потные, раскрасневшиеся лица, разбитые губы, свежие синяки. Она не чувствовала ничего. Ни гордости за своих. Ни злорадства. Просто констатировала: физическое состояние отряда — удовлетворительное. Боевой дух — повышенный. Дисциплина — хромает. — Построиться, — сказала она. Голос её был негромким, но солдаты подхватились так, будто услышали крик. Шеренги выровнялись. Тишина. — Обед через час, — продолжила Аида. — Сегодня дежурные по кухне — Марк Курт и Эда Йохар. Остальным — привести себя в порядок. Явка обязательна для всех. Опоздавших — накажу. Никто не спросил, как именно. Знали. Марк скривился — он ненавидел готовить. Но возражать не посмел. Эда, напротив, кивнула спокойно. Леви, стоявший чуть поодаль, кивнул своим. Разведчики поняли: капитан подтверждает приказ. Гюнтер первым направился к выходу с полигона, за ним потянулись остальные. Военная полиция осталась на месте. — Свободны * * * Штаб, доставшийся им от Разведкорпуса, был построен с размахом — на двести с лишним человек. Трёхэтажное здание из тёмного камня, с высокими потолками и широкими коридорами, где эхо разносило каждый шаг. В парадной столовой могли уместиться четыре отряда одновременно — длинные дубовые столы тянулись в три ряда, лавки стояли ровными линиями. Но сейчас здесь царила идеальная чистота. Полы были выскоблены до бледно-жёлтого дерева, ни пылинки на половицах. Столешницы блестели — их тёрли мокрым песком, а потом сухой тряпкой до зеркального блеска. Печь в углу была выбелена известкой, и даже на её чугунной дверце не было ни пятнышка сажи. Окна — высокие, стрельчатые — сияли так, будто их только что вставили. Разведчики, которых она успела увидеть за работой, драили каждый угол с таким усердием, будто от этого зависела их жизнь. И, возможно, так и было — капитан Аккерман не терпел грязи. Его люди знали: после уборки он проведёт пальцем по самой высокой полке, заглянет под кровать, проверит плинтусы. И если найдёт пыль — наказание будет суровым. Сама Аида ненавидела грязь не меньше. В Доме Милосердия чистота была единственным, что не зависело от сестёр — она могла контролировать хотя бы это. Свою комнату она драила до скрипа, форму стирала каждый вечер, сапоги начищала до такого блеска, что в них можно было смотреться как в зеркало. Это была не привычка. Это была потребность. Поэтому, когда она впервые увидела казармы разведчиков — безупречные, стерильные, пахнущие воском и мылом — она почувствовала нечто, отдалённо похожее на одобрение. Леви был чистоплюем. Она — тоже. В этом они хотя бы не противоречили друг другу. Сейчас, входя в столовую, Аида машинально провела пальцем по косяку. Ни пылинки. Она взяла миску, молча подошла к котлу. Марк, увидев её, замер с ложкой в руке. — Лейтенант… я… — Наливай. Марк налил. Положил сверху кусок хлеба — больше, чем остальным. Аида села за пустой стол в центре. Не с военной полицией. Не с разведчиками. Отдельно. Справа и слева от неё тянулись пустые столы, начищенные до блеска. Ни пылинки. Ни крошки. Даже там, где никто не сидел, полы были выскоблены, а лавки протёрты влажной тряпкой. Леви, когда заступал на дежурство по хозяйству, заставлял мыть даже те помещения, которые не использовались. «Пыль не выбирает, где оседать», — говорил он. И его люди скрежетали зубами, но драили пустые комнаты, чердаки и подвалы. Аида одобряла это молча. Вслух — никогда. За правыми столами, где сидели разведчики, шум стоял такой, будто их было не пятнадцать, а все пятьдесят. Эхо подхватывало голоса, размножало их, разносило под высокими сводами. — Ты видел, как она двигалась? — Петра говорила тише обычного, но глаза её горели. — Я такого никогда не видела. Она же реально достала капитана. — Достала — не значит ударила, — буркнул Оруо, но в голосе его не было прежней уверенности. — Он всё равно её уделал. — Он всех уделывает, — заметил Эрд. — Это не аргумент. Аргумент в том, что она продержалась больше пяти минут. Ты бы продержался? — Я бы… — Ты бы лёг на второй минуте, — закончил за него Гюнтер, не поднимая глаз от миски. — И ныл бы потом три дня. Оруо покраснел, но промолчал. Гюнтер был старше, опытнее, и с ним спорить было себе дороже. — Всё равно она из военной полиции, — сказал Оруо, отодвигая пустую миску. — Форма та же. Значок тот же. А они все… — он запнулся, подбирая слово, — продажные. — Не все, — тихо сказала Петра, кивнув в сторону Аиды. — Посмотри на неё. Она вчера вместе с нами полы драила. До полуночи. Потом пошла периметр проверять. А сегодня утром вышла против капитана. Ты хоть одного «продажного» знаешь, кто так сделает? — А что ей оставалось? — огрызнулся Оруо. — Приказ — есть приказ. Она не по своей воле. За левыми столами, где сидела военная полиция, говорили тише, но не менее жарко. — Слышали, что разведчики говорят? — спросила Лилит, оглядываясь. — «Продажные». Они нас всех так называют. — Пусть называют, — Элиза отрезала кусок хлеба, положила в рот, прожевала медленно. — Словами сыт не будешь. — Но обидно же, — сказала Есения. — Мы ничем не хуже. Мы тоже рискуем. — Чем ты рискуешь? — усмехнулся Купер. — Бумажками в штабе? — Я патрулирую улицы. Я ловлю преступников. Я видела, как люди убивают друг друга за кусок хлеба. — Есения повысила голос. — Не надо меня учить, что такое риск. — Тише, — осадила её Элиза. — Не ори на весь зал. И без тебя шума хватает. Есения замолчала, но глаза её сверкали. — Они думают, что только они герои, — сказал Марк, подсаживаясь с миской. Он только что закончил мешать похлёбку и теперь наворачивал её с такой скоростью, будто не ел три дня. — Потому что за стены ходят. А то, что мы внутри стен порядок держим — это так, ерунда. — Порядок внутри стен — это единственное, что позволяет им возвращаться, — спокойно заметил Купер. — Если бы в тылу был хаос, они бы не продержались и недели. К концу обеда напряжение в столовой достигло предела. Оруо, успокоившись после разноса от Гюнтера, снова принялся насмехаться — теперь уже над формой военной полиции. — Вы видели, как они маршируют? — говорил он, жестикулируя. — Как будто на парад собрались. А в бою от этой красоты — один смех. — Оруо, — предупредила Петра. — Что? Правда глаза режет? Он не договорил. Потому что Аида села за их стол. Тишина наступила мгновенно. Даже эхо, казалось, испугалось и замерло. Оруо замер с открытым ртом. Петра выронила ложку. Гюнтер напрягся. Эрд побледнел. Аида сидела на краю скамьи, положив руки на стол. Её лицо было спокойным. Синяки, заплывший глаз, разбитая губа. — Продолжай, — сказала она Оруо. — Что? — голос Оруо сел. — Говори. Ты не закончил. Оруо сглотнул. Смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. — Ну давай же, — Аида чуть наклонила голову. — Ты так бойко рассуждал о военной полиции. О наших методах. О нашей дисциплине. Продолжай. — Я… я не хотел… — Хотел, — перебила Аида. — Ты хотел. Потому что тебе легче ненавидеть, чем понять. Легче смеяться, чем уважать. Она помолчала. — Я не прошу вас любить военную полицию. Не прошу верить нам. Не прошу забыть, сколько ваших погибло. Она обвела взглядом стол. — Я прошу одного: работать. Не как друзья. Не как союзники. Как солдаты, у которых один враг. И если вы не можете делать это из уважения — делайте из страха. Мне всё равно. Она встала и ушла. Они никогда не примут друг друга. Ни разведчики — военную полицию. Ни военная полиция — разведчиков. Слишком много лет ненависти. Слишком много крови. Но это не важно.