Эдемов сад

Жар пришёл на рассвете. Аида почувствовала его раньше, чем открыла глаза — сначала как далёкий, едва уловимый звон в ушах, потом как тяжесть в каждом позвонке, будто кто-то налил свинец в её кости. Она лежала на спине, глядя в потолок с той самой трещиной, которую изучила за месяц до мельчайших изгибов, и ждала, когда боль стихнет. Боль не стихала. Сначала ныло сломанное ребро — тупая, ноющая боль, ставшая её постоянным спутником. Потом подключилась спина: швы, разошедшиеся в четвёртый раз, горели огнём. Потом — запястья. Каждое сердцебиение отдавалось в обожжённой коже пульсирующей острой болью. Температура поднялась внезапно. Кожа горела, но внутри было холодно — тот особый, костный холод, который бывает только у людей с заражённой кровью. Инфекция. Аида села. Мир качнулся — стены накренились, пол поплыл из-под ног. Она зажмурилась, пережидая приступ головокружения. В ушах стоял звон — высокий, пронзительный, как укус комара. Когда открыла глаза, перед ними всё ещё плыли чёрные точки, плавающие в мутном, сером мареве. Она заставила себя встать. Каждое движение давалось с трудом. Повязка на груди ослабла за ночь, и кость сместилась сильнее — она чувствовала это под кожей: острый, неестественный бугор, который двигался при каждом вдохе, царапая внутренности. Лёгкое с левой стороны едва расправлялось — каждый вдох отдавался тупой, давящей болью, будто кто-то сжимал его в кулаке. Она перетянула ребро заново. Наложила полосу плотной ткани — туго, до хруста, до чернеющих пятен перед глазами. Затянула узел. Кость хрустнула — она услышала этот звук, отчётливый, как треск сухой ветки, — и боль вспыхнула с новой силой, застилая глаза красным. Аида замерла, боясь вдохнуть. Секунда. Две. Три. Боль отпустила — не ушла, но стала тупее, глуше. Она натянула рубашку. Белая ткань коснулась спины — там, где швы разошлись в четвёртый раз, а воспалённая кожа горела даже от прикосновения воздуха. Аида не вздрогнула. Застегнула китель — длинные рукава до запястий, высокий воротник. В зеркале — чужое лицо: серое, с землистым оттенком, с ввалившимися глазами, окружёнными тёмными, почти чёрными провалами. Губы потрескались, в уголках запеклась кровь. На лбу — испарина, крупные капли пота, которые стекали по вискам и терялись в воротнике. Она стерла пот тыльной стороной ладони. Обожжённое запястье отозвалось острой, режущей болью — кожа там была тонкой, как папиросная бумага, и при малейшем движении трескалась, сочилась сукровицей. Аида не обратила внимания. Она вышла. Каждый шаг давался с трудом. Пол под ногами казался зыбким, будто она шла не по камню, а по болотной трясине. В ушах звенело. Где-то на периферии сознания пульсировала мысль: сегодня будет хуже, чем вчера. Намного хуже. Она спустилась по лестнице, держась за перила — не потому, что нуждалась в опоре, а потому, что без них могла упасть. Рука скользила по дереву, пальцы плохо слушались. Обожжённая кожа на ладонях натягивалась, трескалась, но Аида не разжимала хватку. На плацу её уже ждали. * * * День она выстояла. Стояла под серым небом, отдавала приказы, следила за тренировками. Голос не дрожал. Спина была прямой. Ни один мускул на лице не выдавал того, что происходило внутри — там, где жар плавил остатки её воли, превращая каждую мысль в густую, тягучую массу, которую приходилось процеживать сквозь зубы. К девяти утра она перестала чувствовать кончики пальцев на правой руке. К одиннадцати — мир начал расплываться, терять чёткость, будто кто-то налил воды в масло. К часу дня она поняла: её тело держится только на упрямстве. Мышцы дрожали от напряжения, но не подводили. Кости ныли. Лёгкое горело при каждом вдохе. Она не пила. Не ела. Не садилась. Солдаты смотрели на неё — на своего командира, на лейтенанта Ривервуд, которую считали железной. Они не видели, как под кителем бьётся её сердце — слишком быстро, слишком слабо, как у загнанной лошади. Не видели, как бледнеют её губы, когда она делает очередной вдох. Не видели, как сжимаются её кулаки, когда боль становится невыносимой. К трем часам дня Аида поняла, что ей нужно сесть. Она отошла за угол склада — туда, где никто не мог её увидеть. Прислонилась спиной к стене. Швы на спине отозвались острой, режущей болью, но она не обратила внимания. Ткань рубашки под кителем промокла насквозь — кровь сочилась из разошедшихся ран, пропитывая бинты, которые Леви наложил прошлой ночью. Скоро они снова разойдутся. Нужно перевязаться. Она не двинулась с места. Просто стояла, прижавшись спиной к холодному камню, и ждала, когда закончится приступ головокружения. Мир качался. Темнота на периферии зрения сгущалась, сжималась, превращая поле зрения в узкий тоннель, в конце которого маячил единственный свет. Если я упаду — они увидят. Если увидят — начнут задавать вопросы. Если начнут задавать вопросы — я не смогу ответить, не солгав. А я не умею лгать. Она заставила себя сделать шаг. Второй. Третий. Она выстояла. К пяти часам, когда тренировки закончились и солдаты разошлись по казармам, Аида осталась на плацу одна. Она стояла посреди утоптанной земли, глядя в одну точку на горизонте. Ветер шевелил её волосы — выбившиеся пряди, которые она не заметила и не убрала. Завтра будет хуже. Послезавтра — ещё хуже. А потом — либо организм справится, либо… Она не закончила мысль. Не нужно было. Вечером она снова перевязывалась в своей комнате. Повязка на груди ослабла окончательно. Сломанное ребро сместилось сильнее — под кожей образовался неестественный бугор, который двигался при каждом вдохе. Кожа над ним покраснела, воспалилась, стала горячей на ощупь. Аида наложила новую полосу ткани. Затянула. Кость хрустнула снова — и на этот раз боль была такой, что перед глазами потемнело. Она не вскрикнула. Не вздохнула. Только сжала зубы так сильно, что заныла челюсть. Швы на спине разошлись в трёх местах. Она не стала их зашивать — не было сил. Просто наложила новые бинты сверху, прижимая края ран, и замотала туго, до онемения, до того, что перестала чувствовать кожу под тканью. Запястья кровоточили — струпья сошли, когда она перетягивала ребро. Аида не обработала их. Только натянула рукава кителя пониже. Она легла на кровать. Не раздеваясь. Сапоги на ногах, оружие под подушкой. Жар не спадал. Она смотрела в потолок, и внутри неё не было ничего. Только боль. Только жар. Только та тяжесть, которая давила на грудь при каждом вдохе, напоминая: она ещё жива. Жаль. Ночь пришла, как всегда, незаметно. Тьма за окном сгустилась, и звёзды, которые Аида так любила, спрятались за тучами. Левая сторона груди горела огнём. Аида чувствовала, как под рвущейся тканью копошится что-то чужое, горячее — не боль, не страх, а само присутствие смерти, которая дышала ей в лицо, обдавая ледяным холодом. И этот холод был единственным, что приносило облегчение. Инфекция. Горячка. Заражение крови. Она знала все стадии. Учебники по полевой медицине, которые она зубрила в академии, всплывали в памяти обрывками — сухие, безжизненные строки, которые сейчас обретали плоть и кровь. Первая стадия: жар, слабость, озноб. Вторая: нагноение ран, сепсис. Третья… Третьей она не успела вспомнить. В дверь постучали. Один раз. Коротко. Аида не ответила. Дверь открылась. Леви вошёл — бесшумно, как всегда, но в его движениях не было привычной плавности. Он был напряжён, как натянутая тетива. В серых глазах — холод, но под этим холодом Аида, если бы умела смотреть, разглядела бы тревогу. Он уже знал. Знал, что она не спала. Знал, что она не ела. Знал, потому что солдаты докладывали ему — кому же ещё, когда их собственный командир отказывается покидать плац и забывает, что такое аппетит. Но главное — он знал, потому что видел её сегодня на построении. И видел, как она бледнеет, когда думает, что никто не смотрит. — Ты выглядишь как труп, — сказал он. Голос ровный, без эмоций. Но в этой ровности была сталь — та самая, которая появлялась, когда он готовился к бою. — Комплимент, капитан, — ответила Аида, даже не повернув головы. Голос её был слабым — слабее, чем вчера. Но она всё ещё контролировала его. Каждое слово было выверено, лишено интонации, как у механизма, который работает на последнем заряде батареи. — Это не комплимент, — Леви подошёл к кровати. Сел на край — не спросив разрешения. — У тебя жар. — Нет. — Ты грешишь? — Не умею. — Тогда не лги. Я вижу. Аида промолчала. Они сидели в темноте — она на кровати, он на краю. Расстояние между ними было не больше вытянутой руки, но Леви чувствовал пропасть, которая разверзлась между ними за эти дни. Она стала глубже. Шире. Безнадёжнее. — Меня уже перевязали, — сказала Аида. — Я справлюсь. — Ты не справляешься. — Справляюсь. — Ты истекаешь кровью, Ривервуд. Твои швы расходятся каждый день. У тебя сломано ребро. Инфекция. Жар. — Он перечислял факты ровным, бесстрастным голосом, но каждое слово было как удар. — Ты не ела трое суток. Не спала. Ты на грани. И ты говоришь, что справляешься? Аида наконец повернула голову. Посмотрела на него. В её глазах — пустота. — Я — солдат. Солдаты не жалуются. — Есть разница между тем, чтобы не жаловаться, и тем, чтобы умирать от собственного упрямства. — Я не умираю. — Пока нет. — Леви встал. Прошёл к окну, остановился, глядя в темноту. Спина его была напряжена. Руки сжаты в кулаки. Он молчал долго — так долго, что Аида подумала: он ушёл. Но он не ушёл. Он просто стоял, смотрел в ночь и думал. — Знаешь, в чём твоя проблема, Ривервуд? — сказал он наконец, не оборачиваясь. — В чём? — Ты не ценишь свою жизнь. Ты считаешь, что она ничего не стоит. Что ты — инструмент, расходный материал, пустое место. Аида молчала. — Я не знаю, что с тобой сделали, — продолжил Леви. — Не знаю, кто и зачем. Но я знаю одно: ты не имеешь права умирать. — Почему? — тихо спросила Аида. Леви повернулся. Посмотрел на неё. В его глазах — холод, сталь, ничего лишнего. Но в этом «ничего» было что-то, от чего у Аиды внутри, там, где была пустота, что-то дрогнуло. — Потому что я не хочу хоронить ещё одного солдата. Он вышел. Леви не пошёл в свою комнату. Он спустился на первый этаж, прошёл в пустую канцелярию, сел за стол, на котором лежали стопки бумаг — рапорты, донесения, списки личного состава. Взял перо. Обмакнул в чернила. Перед ним лежал чистый лист. Он не умел писать письма. Не умел выражать словами то, что чувствовал. Он вообще не умел говорить — только действовать. Но сейчас слова были нужны. Потому что своими руками он не мог её спасти. Потому что его бинты, его мазь, его ночные бдения — всё это было каплей в море. Ей нужна была помощь. Настоящая. Та, которую мог дать только тот, кто стоял выше. Он написал два письма. Первое — Эрвину. Короткое, рубленое, как выстрелы. «Ривервуд при смерти. Инфекция. Сломано ребро. Множественные раны. Отказывается от лечения. Нужен приказ главнокомандующего об отстранении. Приезжай». Второе — Нику Виллу. «Лейтенант Ривервуд в критическом состоянии. Подробности — при личной встрече. Требуется ваше вмешательство. Немедленно». Он не подписался. Не запечатал конверты. Просто сложил листы, вложил в конверты и написал адреса. На рассвете письма ушли с посыльным. Эрвин Смит и Ник Вилл прибыли на следующий день, к вечеру. Ник Вилл — главнокомандующий Военной полиции — вошёл в старый штаб Разведкорпуса так, будто входил в свой собственный кабинет. Высокий, прямой, в безупречном мундире, с наградами на груди и бесстрастным лицом, не выражавшим ни эмоций, ни даже намёка на них. Только глаза — проницательные, цепкие — скользили по коридорам, отмечая каждую деталь. За ним следовали два адъютанта — молодые офицеры с одинаково серьёзными лицами. Эрвин Смит шёл рядом. Он был спокойнее — даже слишком. Его золотистые волосы блестели в свете масляных ламп, а взгляд — глубокий, изучающий — был устремлён не столько на стены, сколько на то, что за ними. — Капитан Аккерман, — Эрвин кивнул Леви, который встретил их у входа, — вы сказали, что ситуация критическая? — Я сказал, что она при смерти, — ответил Леви. — Это разные вещи. Вилл бросил на него короткий, оценивающий взгляд. — Где лейтенант? — В своей комнате. — Проводите. Аида сидела на кровати, когда они вошли. Она успела переодеться — в чистую рубашку и китель, застегнутый на все пуговицы. Волосы убраны в тугой узел. Спина прямая. Руки на коленях. Только бледность — неестественная, землистая — выдавала её состояние. Вилл, Эрвин и Леви вошли почти одновременно. Леви закрыл дверь и остался у порога, скрестив руки на груди. Смотреть на это ему было тяжело — тяжелее, чем на титанов. Но он не отвернулся. — Лейтенант Ривервуд, — голос Вилла был ровным, официальным. — Объясните своё состояние. — Я здорова, сэр, — ответила Аида. Голос пустой, как всегда. — Вы выглядите так, будто вас переехала повозка. — Выглядеть — не значит быть. — Не играйте со мной в слова, лейтенант. — Вилл шагнул ближе. — Капитан Аккерман написал мне, что вы при смерти. Я проделал путь в несколько часов, чтобы увидеть это своими глазами. И я вижу. Вы бледны, ваши руки дрожат, под глазами — синяки. Вы либо больны, либо ранены. И то, и другое требует лечения. — Я не нуждаюсь в лечении, сэр. — Вы нуждаетесь в подчинении приказу. Аида подняла глаза. Посмотрела на Вилла. В её взгляде не было ни вызова, ни покорности — только та пустота, которая была её лицом. — Приказ, сэр? — Вы отстраняетесь от командования до полного восстановления. — Вилл говорил чётко, разделяя каждое слово. — Ваши обязанности временно переходят к капитану Аккерману. Вы остаётесь здесь, в штабе, под его присмотром. Пока врач не даст заключение, что вы здоровы, вы не покидаете свою комнату. Не участвуете в тренировках. Не выполняете никаких заданий. В комнате повисла тишина. Аида смотрела на Вилла. Потом перевела взгляд на Эрвина. Тот стоял молча, его лицо не выражало ничего — только спокойное, изучающее внимание. Потом — на Леви. Тот смотрел в стену. Не на неё. — Вы не имеете права, — сказала Аида. — Имею, — ответил Вилл. — Я — главнокомандующий Военной полиции. Вы — мой подчинённый. Ваше состояние подрывает боеспособность отряда. Вы — угроза не себе, а другим. Если вы рухнете на плацу — что скажут солдаты? Что их командир — инвалид, который не может за себя постоять? — Я не рухну. — Вы уже на грани. — Это моё дело. — Это дело Военной полиции, — голос Вилла стал жёстче. — Вы не просто солдат, лейтенант. Вы — пример. Вы — лицо. Если вы сломаетесь — сломаются и другие. Я не допущу этого. Поэтому вы будете лечиться. Принудительно. Аида стиснула зубы. — Я не нуждаюсь в няньке. — А я считаю, что нуждаетесь. — Вилл повернулся к Леви. — Капитан, я передаю лейтенанта Ривервуд под вашу ответственность. Вы отвечаете за то, чтобы она не покидала комнату, не нарушала режим и выполняла назначения врача. — Есть, — коротко ответил Леви. — Это не ваше дело, — Аида посмотрела на Вилла. В её голосе — впервые — прозвучали металлические нотки. — Моё состояние — это моя проблема. Вы не имеете права совать нос в то, что вас не касается. — Ваше состояние — это проблема Военной полиции, — отрезал Вилл. — А моя проблема — вы. Потому что если вы умрёте, мне придётся объяснять Верховному главнокомандующему, почему его лучший лейтенант истекла кровью в собственном кабинете, отказываясь от лечения. — Я не умру. — Вы уже на полпути. Аида замолчала. Она смотрела на Вилла. В её глазах — пустота. Но за этой пустотой — если бы кто-то умел смотреть — таилась ярость. Глубокая, холодная, как вода в горной реке. — Вы не узнаете, почему я в таком состоянии, — сказала она. — Я не скажу. И не пытайтесь. Вилл прищурился. — Вы отказываетесь докладывать командованию об обстоятельствах, которые привели к потере боеспособности? — Я докладываю, что здорова и готова к исполнению обязанностей. — Это ложь. А вы, лейтенант, не умеете лгать. — Тогда примите это как факт: некоторые вещи вас не касаются. Эрвин, молчавший до этого, сделал шаг вперёд. — Лейтенант, — его голос был мягче, чем у Вилла, но в нём чувствовалась та же сталь, — мы не враги. Мы не хотим вам навредить. Мы хотим помочь. — Я не нуждаюсь в помощи, — отрезала Аида. — Ошибаетесь, — сказал Леви. Все повернулись к нему. Он по-прежнему стоял у двери, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемо. Только серые глаза — холодные, острые — смотрели на Аиду с выражением, которое она не могла прочитать. — Ты нуждаешься в помощи, Ривервуд, — повторил он. — Просто ты слишком упряма, чтобы это признать. — Я не просила тебя спасать меня, — ответила Аида. — А я не предлагал. Я исполняю приказ. — Удобное оправдание. — Как и твоя пустота. В комнате повисла тишина. Вилл посмотрел на Леви, потом на Аиду. Что-то в их взглядах — между ними — заставило его принять решение мгновенно. — Лейтенант Ривервуд, — сказал он, — вы отстранены. До особого распоряжения. Капитан Аккерман, вы отвечаете за неё головой. Если она умрёт — вы ответите перед Военной полицией. — Она не умрёт, — сказал Леви. — Трупом нам ещё не хватало. Он открыл дверь и вышел в коридор. Вилл и Эрвин переглянулись. — Мы ждём вашего полного восстановления, лейтенант, — сказал Вилл, направляясь к выходу. — Надеюсь, вы не заставите нас ждать слишком долго. Они ушли. Аида осталась одна. Она сидела на кровати, глядя на закрытую дверь. Внутри — ничего. Только боль. Только жар. Только та пустота, которая была её домом. Они не имеют права. Никто не имеет права указывать мне, что делать. Моё тело — моё оружие. Я сама решаю, когда ему сломаться. Но они всё равно ушли. И оставили её.Или не оставили? Мысль оборвалась. Леви вернулся через час. Он не постучал. Просто вошёл — и застыл на пороге, глядя на неё. — Обувайся, — сказал он. — Что? — Аида подняла голову. — Я сказал: обувайся. Ты переезжаешь. — Куда? — Ко мне. Аида смотрела на него. В её глазах — пустота. Но в этой пустоте мелькнуло что-то — недоумение? Или просто усталость? — Зачем? — Затем, что в твоей комнате нет замка. А ты будешь нарушать приказ при первой же возможности. Я это знаю. Ты это знаешь. Поэтому ты будешь там, где я смогу за тобой следить. Он говорил ровно, холодно, как отдавал приказ на построении. Ни тени беспокойства в голосе. Ни намёка на то, что эта ситуация вообще его касается. Но Аида заметила. Она не могла не заметить — как его пальцы, обычно неподвижные, слегка сжимались и разжимались. Как его глаза — серые, холодные — иногда становились темнее, когда он смотрел на её повязку, проступившую кровью сквозь китель. Он беспокоится. Он не хочет этого показывать — даже себе. Но он беспокоится. Зачем? Я для него — никто. Чужой солдат. Чужой командир. Чужой человек. — Я не пойду, — сказала она. — Ты не выбираешь. — Я выбираю всегда. — Сейчас — нет. — Леви сделал шаг в комнату. — Ты подчиняешься приказу главнокомандующего. Я подчиняюсь тому же приказу. У нас нет выбора. Только исполнение. — Ты используешь это, чтобы оправдать своё вмешательство. — Использую. И что? Аида отвернулась. — Я не нуждаюсь в няньке. — А я не предлагаю быть нянькой. Я предлагаю быть капитаном, который не хочет, чтобы его подчинённая сдохла по собственной глупости. — Я не твоя подчинённая. — Формально — ты под моим присмотром. А присмотр — это ответственность. А ответственность — это когда я не сплю ночами, переживая, что ты истечёшь кровью во сне. Он сказал это так, будто речь шла о тактическом отчёте. Но Аида услышала. Она встала. Медленно — каждое движение давалось с трудом. Повязка на груди держала, но кость ныла, отдаваясь болью в плечо и в спину. Она взяла с кровати китель — не надела, просто перекинула через руку. — Хорошо, — сказала она. — Я пойду. — Умное решение. — Я не умная. Я устала спорить. Леви кивнул и вышел в коридор. Аида последовала за ним. Комната капитана Леви Аккермана оказалась не просто комнатой. Аида поняла это, когда он впервые провёл её через порог. За дверью обнаружилась небольшая прихожая — тесный закуток, где на вешалке висела его кожаная куртка, а на полу стояли сапоги, выстроенные в идеально ровную линию. Ни пылинки. Ни пятнышка. Дальше — кабинет. Просторное помещение с высоким потолком, где пахло старым деревом, чернилами и той особой, почти стерильной чистотой, которую Леви требовал от всего, что его окружало. Письменный стол — массивный, дубовый — стоял у окна, выходящего на тренировочный плац. На столе — аккуратная стопка бумаг, чернильница, перо. Ничего лишнего. Вдоль стен — шкафы с документами, на полу — тёмный, вытертый ковёр, приглушающий шаги. И дверь. В дальней стене — ещё одна дверь. — Спальня там, — коротко бросил Леви, кивнув в ту сторону. — Ванная отдельно. Всё, что он сказал. Ни объяснений, ни извинений за тесноту, ни обещаний, что это ненадолго. Просто факты. Аида прошла к той двери и открыла её. Спальня была меньше кабинета — ровно настолько, чтобы вместить широкую кровать, тумбочку и платяной шкаф. Опрятно, сурово, без единого украшения. Бельё на кровати — белое, накрахмаленное, заправленное так, что можно было монеты подбрасывать. На тумбочке — книга и стакан с водой. На подоконнике — ничего. Ещё одна дверь, за ней — ванная. Маленькая, но чистая, с чугунной ванной на львиных лапах, умывальником и полотенцами, сложенными стопкой. — Ложись, — сказал Леви, оставшись в дверях кабинета. Аида обернулась. — А ты? — В кабинете. На стульях. Как договаривались. — Ты не выспишься. — Высплюсь. — Ты говорил, что на стульях неудобно. — Я говорил, что труп нам не нужен. Неудобство переживу. Она не стала спорить. Легла на кровать — поверх одеяла, не раздеваясь. Сапоги сняла, поставила у тумбочки. Оружие положила под подушку — по привычке, хотя знала: здесь оно не понадобится. Леви ушёл в кабинет. Оставшуюся ночь она смотрела в потолок — чужой, без трещины, которую изучила до мельчайших изгибов. И думала о том, что этот человек, этот холодный, непробиваемый капитан, который должен был её ненавидеть, впустил её в своё личное пространство. Она не знала. И не хотела знать. Следующие три дня Аида Ривервуд провела в комнате капитана Леви Аккермана, запертая в четырех стенах, как зверь в клетке. Только клетка была чистой — до скрипа, до стерильного блеска, до той степени идеального порядка, которая вызывала у нее что-то отдаленно похожее на уважение. Она лежала на его кровати. Ей было приказано лежать, и она лежала, потому что приказ есть приказ, даже когда он исходит от человека, чью форму она презирала, а теперь — не знала, что с этим презрением делать. Леви не оставлял ее одну. Он сидел в кабинете за столом, разбирая бумаги, составляя расписания тренировок на время ее отсутствия, подписывая рапорты. Но каждые полчаса — ровно, как по расписанию — он вставал, подходил к двери спальни и смотрел. Не заходил. Просто смотрел. Стоял на пороге, скрестив руки на груди, и изучал ее взглядом — тем самым, холодным, оценивающим, который, казалось, видел больше, чем она хотела показывать. Аида чувствовала этот взгляд даже с закрытыми глазами. Он был тяжелым, как свинцовое одеяло, и таким же неумолимым. — Ты не спишь, — сказал он в первый день, где-то на пятый или шестой раз. — Нет. — Почему? — Не хочется. Леви помолчал. Потом вошел в спальню — впервые с того момента, как уложил ее сюда. Подошел к кровати, сел на край. Пружины скрипнули под его весом. — Ты должна спать. Организму нужно восстанавливаться. — Мой организм привык обходиться без сна. — Твой организм сейчас — дырявое ведро. И оно не спрашивает твоего мнения. Аида открыла глаза. Повернула голову — медленно, потому что каждое движение отзывалось болью в сломанном ребре. Леви сидел так близко, что она видела каждую морщинку у его глаз, каждый шрам на его руках. — Ты волнуешься, капитан? — Я исполняю приказ. — Ты уже говорил. — Повторю еще раз, если ты не поняла. — Я поняла. — Она отвернулась к стене. — Ты исполняешь приказ. И поэтому сидишь на моей кровати в три часа ночи, вместо того чтобы спать на своих неудобных стульях. — Стулья не мои. Я взял их из канцелярии. — Это должно что-то менять? — Нет. — Леви встал. — Спи, Ривервуд. — Не указывай мне. — Я капитан. Я указываю всем. Это моя работа. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. На второй день Аида попыталась встать. Не потому, что хотела нарушить приказ — хотя это тоже, — а потому, что лежать без движения было невыносимо. Ее тело, привыкшее к ежедневным изнурительным тренировкам, бунтовало против безделья. Мышцы затекали, суставы ныли, а голова, расколотая жаром на части, требовала хоть какого-то движения, чтобы разогнать тяжелую, липкую дурноту. Она села. Повязка на груди держала, но кость отозвалась тупой, ноющей болью. Она проигнорировала ее. Опустила ноги на пол. Встала. И тут же мир перевернулся. Стены качнулись, пол поплыл из-под ног, а перед глазами вспыхнули черные пятна, которые разрастались, смыкаясь в непроглядную тьму. Аида схватилась за спинку кровати, удержалась. Сжала зубы так сильно, что заныла челюсть. — Ты что делаешь? Голос Леви прозвучал от двери — ровно, без эмоций, но Аида уловила в нем ту самую сталь, которая появлялась, когда он готовился к бою. — Встаю, — ответила она, не оборачиваясь. — Я вижу. Вопрос был в другом: зачем? — Затем, что мне нужно в туалет. — Вон там. — Леви кивнул в сторону двери ванной. — До нее три шага. Ты могла бы доползти. Или позвать меня. — Я не собираюсь звать тебя, чтобы сводить в туалет. — Лучше звать, чем упасть и сломать себе что-нибудь еще. — Я не упаду. — Ты уже шатаешься. Аида выпрямилась. Заставила себя отпустить спинку кровати. Сделала шаг. Второй. Третий. Каждый давался с трудом, но она шла — прямо, ровно, не показывая, что мир вокруг продолжает вращаться с больной, неестественной скоростью. Леви не двинулся с места. Не предложил помощь. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел. Она дошла до двери ванной. Открыла. Закрылась за ней. Темнота, вода, холодный кафель. Аида прислонилась к стене, давая себе минуту передышки. Звон в ушах не стихал — он стал ее постоянным спутником, как и боль, и жар. Когда она вышла, Леви стоял на том же месте. Только теперь в его руках был стакан воды. — Пей. — Не хочу. — Надо. Она взяла стакан. Сделала маленький глоток. Вода была холодной, почти ледяной, с легким привкусом железа — из старого колодца, который никто не чистил годами. Она выпила половину. Вернула стакан. — Доволен? — Несомненно. — Я не жалуюсь. — Я не о тебе. Он ушел в кабинет, но дверь между комнатами осталась открытой. И следующие полчаса Аида чувствовала его взгляд на своей спине — сквозь стену, сквозь время, сквозь ту пустоту, которую она носила внутри. — Ты всегда такая раздражающая? — спросил Леви на третий день. Он сидел на стуле у кровати — не на краю, как в прошлый раз, а откинувшись на спинку, вытянув ноги. В руках — кружка с чаем. Серый пар поднимался над ней, смешиваясь с утренним светом, который пробивался сквозь щель в шторах. — Я не раздражающая, — ответила Аида. — Я непоколебимая. — Это одно и то же. — Для тех, кто не привык к дисциплине — возможно. — Я воспитывал солдат, которые были упрямее тебя. Те выли, но подчинялись. — Я не твой солдат. — Сейчас — мой. По приказу главнокомандующего. — Значит, я пленница. — Нет. Ты пациентка. Пленницам не меняют повязки два раза в день. Аида усмехнулась — точнее, уголок ее губ дрогнул, поднялся на миллиметр, тут же опустился. Этого хватило, чтобы Леви заметил. — Ты улыбнулась, — сказал он. — Нет. — Я видел. — Тебе показалось. — Мне никогда не кажется. — Тогда у тебя галлюцинации. Жар передается воздушно-капельным путем. Леви поставил кружку на тумбочку. Наклонился вперед, оказавшись так близко, что Аида видела мельчайшие крапинки в его серых глазах — темные, почти черные, как осколки базальта. — Я не болею, Ривервуд. — Все болеют. — Я — нет. — Даже тиф? — спросила она с той же пустой ровностью, но в голосе — если прислушаться — прозвучало что-то, отдаленно напоминающее вызов. — Особенно тиф. — Чума? — Тоже нет. — Оспа? — Ривервуд, — Леви выпрямился, — я пережил Подземный город. Я пережил титанов. Я пережил Эрвина Смита на утреннем совещании. Болезни боятся меня, а не наоборот. Аида молчала несколько секунд. Потом — едва слышно, так, что он едва расслышал: — Эрвин Смит — это не болезнь. Это стихийное бедствие. Леви замер. Потом — впервые за все время — он усмехнулся. Не одними глазами, как обычно, а уголком рта. Коротко, почти незаметно. Но этого хватило, чтобы комната стала чуть светлее. — Только не говори ему, — сказал он. — У него самомнения на троих. — Я не болтлива. — Это единственное, что я в тебе ценю. — Сейчас — лесть? — Нет. Констатация факта. В тот же день, ближе к вечеру, Аида попыталась сесть. Не встать — просто сесть, оперевшись спиной о подушку, чтобы видеть окно. Но едва она оторвала лопатки от матраса, как в дверях вырос Леви. — Лежать, — сказал он. Тоном, не терпящим возражений. — Я просто хочу сесть. — Лежать. — У меня затекла спина. — У тебя разошлись швы на спине. В трех местах. Если будешь сидеть — они разойдутся снова. — Я буду аккуратна. — Ты не умеешь быть аккуратной. Ты умеешь только терпеть. Это разные вещи. Аида замерла с подушкой в руках. Посмотрела на Леви. Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нее с выражением, которое она не могла прочитать. — Ты врач? — спросила она. — Нет. — Тогда не указывай мне, как сидеть. — Я капитан. Я указываю, как дышать, если потребуется. — Угроза? — Обещание. Они смотрели друг на друга. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой — как та, что бывает перед бурей, когда ветер затихает, а небо темнеет так, что становится видно звезды. Аида первой отвела взгляд. — Хорошо, — сказала она и опустилась обратно на подушку. — Но если я умру от пролежней — ты ответишь. — Не умрешь. Я переворачиваю тебя каждые два часа. Она повернула голову. Посмотрела на него — на его непроницаемое лицо, на его руки, сжатые в кулаки, на его плечи, напряженные под серой рубашкой. — Когда? Я не замечала. — Ты спала. Или делала вид. Неважно. Он развернулся и ушел в кабинет, не дожидаясь ответа. Аида осталась лежать, глядя в потолок — чужой, без трещины, которую она изучила до мельчайших изгибов. Он переворачивает меня. Каждые два часа. Когда я сплю. Или делаю вид, что сплю. Зачем? Он не обязан. Ему не приказывали. Приказ — следить, чтобы я не вставала. Не переворачивать, не поправлять одеяло, не смотреть на меня этим своим взглядом, от которого хочется спросить: «Что ты видишь? Что ты ищешь?» Она закрыла глаза. В темноте под веками — не пустота. Не боль. Не жар. Что-то другое. Что-то, чему у нее не было названия. Ночью — или уже под утро, Аида потеряла счет времени — она проснулась оттого, что кто-то поправлял одеяло на ее плечах. Движения были осторожными, почти невесомыми. Пальцы скользнули по краю одеяла, подтянули его выше, к подбородку. Коснулись ее щеки — холодные, шершавые, с мозолями на подушечках. — Ты не спишь, — сказал Леви. Не вопрос. Утверждение. — Нет. — Опять? — Опять. — Почему? — Не знаю. Он сел на край кровати. В темноте его лицо казалось высеченным из камня — острые скулы, глубокие впадины под глазами, тонкая линия губ. Только глаза — серые, холодные — отражали лунный свет, пробивающийся сквозь шторы. — Ты боишься, что не проснешься? — спросил он. — Нет. — Боишься, что проснешься? — Тоже нет. — Тогда что? Аида помолчала. Провела пальцами по одеялу — там, где он поправлял. Ткань была теплой от его рук. — Я боюсь, что ничего не изменится, — сказала она наконец. — Что я останусь такой же. Пустой. Сломанной. Даже когда все швы заживут. — Это не страх. Это правда. — Тогда зачем ты пытаешься меня спасти? — Я не пытаюсь тебя спасти, Ривервуд. — Леви наклонился ближе — так, что она чувствовала его дыхание на своем лице. Холодное, ровное. — Я просто хочу, чтобы ты это признала. Чтобы ты перестала врать себе, что пустота — это нормально. — Это не ложь. — Ложь. — Его голос стал тише, почти шепотом. — Потому что если бы ты была пустой — ты бы не боялась. А ты боишься. Я вижу. Она смотрела на него. Он видит. Он всегда видит. Даже то, что я сама не хочу замечать. И это пугает меня больше, чем любая боль. — Леви, — сказала она. — Что? — Убери руку. Он опустил взгляд. Его пальцы лежали на ее запястье — там, где под тканью рубашки скрывались свежие шрамы от каленого железа. Он не заметил, когда коснулся. Или заметил, но не убрал. Леви убрал руку. — Извини. — Не извиняйся. — Почему? — Потому что тебе не за что извиняться. Он молчал. Она — тоже. Тишина в комнате стала другой. Не тяжелой, не давящей — а какой-то… полной. Будто кто-то наполнил ее чем-то невидимым, но осязаемым. Теплом? Нет, не теплом. Присутствием. — Спи, Ривервуд, — сказал Леви, вставая. — Не указывай мне. — Я капитан. Я указываю всем. Даже когда они спят. Она услышала, как он прошел в кабинет, как сел на стул, как скрипнули пружины. И как — спустя минуту, две, пять — он не зажег лампу. Сидел в темноте, как и она. Дышали в унисон — она не знала, специально или случайно. Это казалось ей самым странным из всего, что случилось за эти дни. На четвертый день жар спал. Аида проснулась оттого, что впервые за долгое время могла дышать полной грудью. Легкие расправлялись без боли, ребро ныло, но не стреляло при каждом вдохе, а голова — расколотая, тяжелая — стала легче, будто кто-то вынул из нее свинцовый груз. Она села. Осторожно. Медленно. Прислушиваясь к телу. Повязка на груди держала. Кость не хрустнула. Спина — там, где швы затягивались — чесалась, но не горела. — Жива? Леви стоял в дверях. В руках — поднос. На подносе — миска с кашей, ломоть хлеба, кружка чая. Пар поднимался над ней тонкой, дрожащей струйкой. — Жива, — ответила Аида. — Жаль. — У тебя был шанс меня уморить. Ты его упустил. — Не упустил. Просто решил, что ты заслуживаешь второго шанса. Он поставил поднос на тумбочку. Сел на стул у кровати — на этот раз не откинувшись, а подавшись вперед, облокотившись локтями на колени. — Ешь, — сказал он. — Приказываешь? — Убеждаю. — Не работает. — А что работает? Аида подумала. Взяла ложку. Помешала кашу — она была жидкой, почти похлебкой, с мелко нарезанными кусочками мяса, которые почти растворились в бульоне. — Твое молчание, — сказала она. — Когда ты молчишь — я начинаю сомневаться, что права. — Хорошо. Буду молчать чаще. — Не надо. Твое молчание меня пугает. Леви поднял бровь — единственную. — Я тебя пугаю? — Твое молчание, — повторила Аида. — Не ты. — Какая разница? — Ты — человек. От тебя можно ожидать глупостей. Твое молчание — это неизвестность. А неизвестность всегда пугает. — Ты боишься неизвестности? — Я ничего не боюсь. — Только что ты сказала, что я тебя пугаю. Точнее — мое молчание. — Это была не боязнь. Это была осторожность. Леви усмехнулся — на этот раз не одними глазами, а уголком рта. Почти улыбка. Почти. — Ты невыносима, Ривервуд. — Я знаю. — Ты даже не пытаешься это исправить. — А зачем? Меня и такую терпят. Он посмотрел на нее — долго, внимательно, тем особенным взглядом, который, казалось, видел больше, чем она хотела показывать. И сказал: — Терпят. Да. В тот же день, после обеда, Аида впервые за четыре дня вышла из спальни. Не потому, что ей разрешили — Леви как раз ушел на построение, оставив дверь незапертой, что было или проявлением доверия, или проверкой. Скорее второе. Она прошла в кабинет. Остановилась у окна, выходящего на плац. Солдаты стояли в шеренгах — ровно, как по линейке. Леви ходил вдоль строя, отдавая приказы короткими, рублеными фразами. Она видела его спину — широкие плечи, напряженные мышцы, руки, скрещенные на груди. Он всегда стоит так, когда командует. Словно ждет удара. Словно готовится к бою. Аида смотрела на него и не понимала, почему ее взгляд задерживается дольше, чем нужно. Почему она замечает, как свет падает на его волосы, как ветер треплет край его рубашки, как он поворачивает голову — и смотрит прямо на нее. Сквозь стекло. Сквозь расстояние. Сквозь все то, что было между ними. Он не подал знака. Не кивнул. Не улыбнулся. Просто смотрел — и она смотрела в ответ. Минуту. Две. Пока он не отвернулся первым, возвращаясь к солдатам. Аида сделала шаг назад. От окна. Прислонилась спиной к стене. Что это было? Проверка? Наблюдение? Или что-то другое — то, чему у меня нет названия? Она не знала. И, наверное, не хотела знать. Потому что знание требует чувств. А чувства — это то, от чего она отреклась много лет назад. Или нет?