Эдемов сад

Через неделю Аида пошла на поправку. Не постепенно, не осторожно — словно организм, наконец, получив молчаливое разрешение, включил аварийную систему регенерации на полную мощность. Сломанное ребро срослось с бешеной скоростью, будто кости стыдились своей хрупкости и спешили искупить вину. Швы затянулись, оставляя после себя бледные, почти серебристые полосы — аккуратные, ровные, как страницы в медицинском журнале. Напоминание. Аида смотрела на них без зеркала — просто проводила пальцами по ключице, по рёбрам, по внутренней стороне запястья, где калёное железо оставило свой автограф. Кожа была гладкой, но чужой. Как новая форма, которую ещё не обносили. Она почти скучала по боли. Почти. Вечером, когда она впервые за долгое время вернулась в свой кабинет, воздух там показался ей затхлым и чужим. Стол, чертежи, стопка бумаг — всё осталось на своих местах, но пропало «её» ощущение. Будто комната за неделю без неё успела забыть, кто здесь хозяйка. Аида села в кресло, провела рукой по полированной столешнице. Внутри — ни волнения, ни облегчения. Только глухая, серая ровность. И тут в дверь постучали. Не Леви. Леви стучал иначе — коротко, по-хозяйски, даже когда входил не к себе. Этот стук был громким, взволнованным и абсолютно невоенным. — Лейтенант Ривервуд! Вы здесь? Мы к вам! Можно? — голос Сары Блитч врывался в кабинет раньше, чем её ноги. Аида не успела ответить «нет», потому что дверь с треском распахнулась, и на пороге возникли две фигуры — одна рыжая, лохматая, с рюкзаком за спиной и сияющей улыбкой; вторая ниже ростом, темноволосая, с аккуратной косой и внимательными глазами. — Аида! — Сара бросилась к ней, но на полпути затормозила, смутившись собственного порыва. Руки повисли в воздухе, не зная, обнимать или отсалютовать. — Ты… ты жива? То есть я вижу, что жива, но… чёрт, ты выглядишь… — Жива, — ровно ответила Аида, не вставая. — А выгляжу так, как выгляжу. Кира — вторая девушка — остановилась в дверях, разглядывая кабинет со спокойным, чуть насмешливым любопытством. — А у тебя тут мило, — сказала она. — И пахнет так же, как в штабе в Митре. Пылью и старыми приказами. — Садитесь, — Аида кивнула на два стула у стены. — Зачем приехали? Сара рухнула на стул с такой силой, будто неслась с горы и только теперь разрешила себе остановиться. — Командор Спринкл отправил. Сказал, что срок обучения подходит к концу, и на следующей неделе ваши солдаты должны показать, чему их научили. Полноценный экзамен. С демонстрацией, с разбором полётов, со всей этой… военной красотой. — Она махнула рукой, изображая что-то грандиозное. — Мы — курьеры. И, между прочим, специально вызвались. Я сказала: «Командор, мы с Кирой лично доложим лейтенанту, не доверяем посыльным». А он: «Езжайте, только не мешайте». — Мы не будем мешать, — добавила Кира, садясь рядом с Сарой и скрещивая ноги. — Мы просто посидим, посмотрим, как тут у вас всё… серьёзно. Аида посмотрела на них — на живые, подвижные лица, на эмоции, которые менялись каждую секунду, как облака. Сара уже успела сбегать к окну, заглянуть за штору и цокнуть от восхищения. Кира изучала портрет на стене с пристрастием искусствоведа. — Два дня, — сказала Аида. — Потом уедете. — Ага! — Сара обернулась, сверкая глазами. — Значит, показывай свою легендарную дисциплину. Мы хотим всё увидеть. Ужин в столовой старого штаба никогда не был тихим, но с появлением Сары и Киры он превратился в ярмарку. Солдаты военной полиции и разведчики — те, кто уже привык к напряжённому соседству — с любопытством косились на новеньких. Марк, раздавая похлёбку, чуть не пролил котелок, потому что Сара задала ему три вопроса подряд, не дожидаясь ответов. — А вы правда спите в одной казарме? А правда, что Леви проверяет пыль на шкафах белыми перчатками? Марк открыл рот, закрыл, потом выдал: — Перчатки он использует только для чистоты оружия. А лейтенанта лучше не спрашивать. Она сама расскажет, если посчитает нужным. — Она не посчитает, — хмыкнула Кира, ковыряя кашу. — Она принципиально не разговаривает больше двух фраз в час. — А ты откуда знаешь? — удивилась Сара. — Я с ней в одном штабе служила. Она, когда чай пила, три раза «спасибо» сказала за полгода. И то дважды — по уставу. Аида сидела в конце стола, в стороне от шума, и делала вид, что не слышит. Леви, занявший своё обычное место у окна, бросил на неё короткий взгляд — без слов, но с лёгким изгибом брови, означавшим: «И это твои подруги?» Она не ответила. Потому что не знала, как назвать то, что чувствовала, глядя на Сару и Киру — живых, шумных, неуставных. Не тепло. Не раздражение. Что-то среднее. — А в Разведкорпусе правда такие отмороженные? — спросила Кира громко, когда в столовую зашли несколько солдат в зелёных плащах. — Или они только выглядят страшно? Оруо, проходивший мимо, услышал и остановился как вкопанный. — Красивая, — сказал он, оглядев Киру с ног до головы. — Языком тоже красиво работаешь. А руками слабо? — Руками я работаю так, что ты три дня сидеть не сможешь, — ответила Кира, даже не повысив голоса. В столовой повисла секундная тишина, а потом Оруо расхохотался — громко, искренне, задиристо. — Мне нравится эта! Она наша! — Она военная полиция, — напомнила Сара. — Тем хуже, — Оруо вздохнул с комичной обречённостью. — Ладно, девушки, не мешайте нам ужинать. Завтра посмотрим, чего вы стоите. Тренировка на следующее утро стала спектаклем. Аида, уже одетая в форму, стояла у края плаца и командовала своим обычным тихим, но пронзительным голосом. Её солдаты работали как часы — чётко, слаженно, без лишних движений. Элиза крушила манекены сериями ударов, Купер с Марком отрабатывали захваты, Лилит таскала мешки с песком, даже не запыхавшись. Сара и Кира, которым Аида из принципа не дала поблажек, кривлялись. Сара, пытавшаяся пройти полосу препятствий, застряла на канате, болтаясь в метре от земли и истошно вопя: — Я не создана для такого! У меня рост маленький! Мне нужна лестница! — Лестниц в бою не будет! — крикнул Марк снизу, покатываясь со смеху. — А я скажу титану: «Подожди, я лестницу принесу»! Он подождёт? Кира, в свою очередь, демонстративно неспешно выполняла приседания с палкой, комментируя каждое движение: — Раз — я леди. Два — я принцесса. Три — я королева. Четыре — я хочу домой. Леви, наблюдавший за этим с крыльца, скрестил руки на груди и произнёс так, чтобы слышали все: — Военная полиция отправляет лучших курьеров. — Она отправляет единственных, кто согласился, — парировала Кира, не сбиваясь с ритма. — Остальные боятся вашей чистоты и капитана с лицом могильщика. Леви не ответил. Но уголок его губ дрогнул. Аида, проходя мимо, остановилась на секунду и тихо сказала, обращаясь к обеим: — Вы позорите форму. — Наша форма грязная, — жизнерадостно ответила Сара, наконец слезая с каната. — Её давно пора сжечь. Мы позорим только самих себя. Аида покачала головой — впервые не ледяным жестом, а почти устало, по-человечески. — Идиотки, — сказала она. И это прозвучало почти ласково. * * * Вечером, когда плац опустел и штаб погрузился в привычную, размеренную тишину, Сара и Кира вытащили бутылку вина. Настоящего, красного, с толстым слоем пыли на этикетке — добытого неизвестно где и какими путями. Сара держала её обеими руками, как младенец — погремушку, и сияла заговорщицкой улыбкой. — Командор Спринкл не узнает, — прошептала она, затыкая дверь кабинета Аиды щепкой. — А если узнает — скажем, что это лекарство. — От чего? — спросила Аида, сидя за столом с прямой, как колонна, спиной. — От душевной черствости, — ответила Кира, выковыривая пробку ножом. Пробка вылетела с громким хлопком. Вино плеснуло на стол, оставив тёмное пятно, похожее на засохшую кровь. Запах поплыл по кабинету — терпкий, чуть сладковатый, с нотками вишни и старого дуба. Аида повела носом, но ничего не сказала. — Ладно, давайте, — Кира разлила вино по трём кружкам — единственным подходящим сосудам, нашедшимся в кабинете. — За что пьём? — За то, чтобы следующая неделя прошла без трупов, — предложила Сара. — Оптимистично, — фыркнула Кира. — За выживание, — Аида взяла свою кружку, даже не взглянув на собеседниц. Они чокнулись — грубо, по-солдатски, керамика звякнула, и вино выплеснулось на пальцы. Первые глотки Аида пила как лекарство — морщась, задерживая дыхание, будто ожидала, что в кружке отрава. Сара и Кира, напротив, пили с удовольствием, причмокивали и переглядывались с видом заговорщиц, удачно провернувших тёмное дельце. — Вкусно, — Сара облизнулась. — Где я его взяла, кстати? — Ты сказала, что нашла в подвале, — напомнила Кира. — А я и нашла. Там целый ящик. Я три бутылки в рюкзак запихнула, остальные обратно задвинула. Никто не заметит. — Ты ограбила подвал Разведкорпуса, — констатировала Аида. — Я реквизировала, — поправила Сара. — На законных основаниях. Я гостья. Гостей положено угощать. — Тебя не угощали. Ты украла. — Детали. На третьей кружке Сара вдруг щёлкнула пальцами и замерла с округлившимися глазами. — Слушайте. А давайте позовём ту учёную? Ну, как её… майора Зое? У неё глазки такие безумные. Она точно оценит. — Ханджи? — Кира подняла бровь. — Ты хочешь споить майора Разведкорпуса вместе с лейтенантом Военной полиции? Это государственная измена. — Это дипломатия, — отрезала Сара и, не дожидаясь возражений, выскочила в коридор. — Не советую, — крикнула ей вслед Аида, но дверь уже хлопнула. Сара вернулась через пять минут, ведя за собой Ханджи, которая выглядела так, будто ей только что сообщили о конце войны и бесплатной раздаче печенья. Глаза майора горели, очки съехали набок, а на лице сияла та самая безумная, немного пугающая улыбка. — Вино! — воскликнула Ханджи, влетая в кабинет. — Настоящее? Красное? А сколько градусов? А если добавить в него чуть-чуть медицинского спирта, можно использовать как дезинфекцию ран! И как анестезию! И как топливо для… — Садись и пей, — перебила Кира, пододвигая к ней кружку. — Без лекций. Ханджи села, схватила кружку, сделала большой глоток и замерла с блаженным выражением лица. — О, — выдохнула она. — Оооо. Это хорошо. Это очень хорошо. Это даже лучше, чем тот самогон, которым нас угощали в одной деревне за стеной. Там после первой стопки у Петры язык посинел. — Язык посинел? — переспросила Сара. — Мы не поняли, от чего. То ли от самогона, то ли от яда. Но Петра выжила, так что вопрос закрыли. Сара подсела к Ханджи ближе и зашептала что-то на ухо, стреляя глазами в сторону Аиды. Ханджи слушала, кивала, а её улыбка становилась всё шире и шире, пока не достигла размеров, способных конкурировать с пастью титана. — Поняла, — сказала Ханджи громко. — Задача ясна. Лейтенант должна расслабиться. Принудительно. — Я не нуждаюсь в расслаблении, — ровно ответила Аида, даже не повернув головы. — Все нуждаются, просто некоторые об этом забыли, — Ханджи плеснула себе добавки и кивнула Саре. — Наливай ей. Полнее. Не жалей. Кружка Аиды снова наполнилась. Потом ещё раз. И ещё. Аида пила медленно, но методично — как выполняла все приказы: без удовольствия, без сопротивления, просто потому что так надо. Сначала вино казалось ей кислым и чужим. Потом — тёплым. Потом — почти приятным. Ханджи, напротив, пьянела быстро и эффектно. Глаза её заблестели, щёки порозовели, жесты стали шире, а голос — громче. После третьей кружки она уже рассказывала, как однажды пыталась оседлать титана. — Он встал на дыбы, представляете? Ну, не совсем на дыбы, титаны не умеют… но что-то похожее. И я так и повисла на шее, ногами болтаю, а снизу Леви орёт… ну, вы знаете, как он орёт. — Он не орёт, — поправила Аида. — Он делает голос громче. — Вот-вот. И кричит: «Ханджи, слезь, идиотка, это не лошадь!» А я ему: «Это не лошадь, это мечта!» Боже, как же давно это было… Она откинулась на спинку стула, залпом допила остатки и посмотрела на Аиду мутноватым, но всё ещё безумным взглядом. — А ты, лейтенант? Ты когда-нибудь делала что-то идиотское ради удовольствия? — Моя жизнь — одно большое идиотское действие, — ответила Аида. — Это не считается. Я про добровольное. Про то, что не по уставу. Аида задумалась. Надолго. Так надолго, что Сара уже открыла рот, чтобы пошутить, но передумала. — Я пыталась сбежать из приюта, — сказала наконец Аида. — Мне было двенадцать. Это было не по уставу. — И что? — Сара подала вперёд. — Поймали. Наказали. В комнате повисла тишина. Ханджи перестала улыбаться. Кира опустила кружку. — Жестоко, — тихо сказала Кира. — Справедливо, — ответила Аида. — По их меркам. Она выпила ещё. Кружка опустела, и Сара, опомнившись от короткого шока, тут же налила снова. — Ладно, — сказала она, — это была грустная тема. А давайте про мальчиков? — Про каких мальчиков? — насторожилась Кира. — Ну, — Сара многозначительно подняла бровь, косясь на Аиду, — говорят, капитан Аккерман проявляет к нашему лейтенанту особое внимание. — Это приказ, — отрезала Аида, но в голосе её вместо обычной ледяной ровности проскользнуло что-то похожее на хрипотцу. — Приказ, приказ, — закивала Сара. — Мы уже слышали. Ханджи, которая к этому моменту пребывала в состоянии лёгкого, но очень деятельного опьянения, вдруг издала звук, похожий на смех гиены и кудахтанье одновременно. — Леви? Внимание? — она схватила Аиду за руку, сжимая её с неожиданной силой. — Ты знаешь, что Леви впервые за десять лет попросил у меня бинты? Лично пришёл. Сказал: «Мне нужно». Я спросила: «Для чего?» Он промолчал. А потом я узнала, что он всю ночь сидел у твоей постели. — Он проверял швы, — повторила Аида, и на этот раз её голос прозвучал чуть менее уверенно. — Он не умеет проверять швы, — отмахнулась Ханджи. — Он умеет убивать. И чистить. И командовать. Швы — это моя работа. А он сидел и смотрел на тебя. Как… как на что-то важное. — На солдата, — поправила Аида. — На солдата, — согласилась Ханджи, но глаза её говорили совсем другое. Аида отвернулась к окну, но наливающуюся кружку не отставила. Выпила. Потом ещё. Кира, до этого хранившая нейтралитет, вдруг подала голос: — А я слышала, что ты, Аида, после ранения не спала несколько дней. И ела только через силу. И никому не жаловалась. — Солдаты не жалуются, — машинально ответила Аида. — Вот! — Кира ткнула пальцем в её сторону. — Это неправильно. Солдаты — такие же люди. У них есть слёзы, истерики, и желание выпить вина в компании идиоток, которые любят сплетничать. — Я не плачу. — А надо бы. — Зачем? — Чтобы легче стало. Аида повернулась к ней. В её глазах — всё ещё пустота, но пустота какая-то другая. Не холодная, не стерильная. — Легче не станет, — сказала она. — Никогда. — Откуда знаешь? — спросила Сара. — Я проверяла. — Проверяла неправильно. Надо с нами. Ханджи хлопнула по столу так, что кружки подпрыгнули. — Выпить! Всем! Сейчас! Лейтенант, не отставай! Это приказ майора Разведкорпуса. И если ты не выпьешь, я расскажу Леви, что ты называла его «милашкой» во сне. — Я не сплю в присутствии посторонних. — А с ним ты спишь? — моментально вскинулась Кира. Ханджи захихикала. Сара закатила глаза. Аида спокойно взяла кружку, поднесла к губам и произнесла, прежде чем сделать глоток: — Вы все — конченые идиотки. — Ага, — согласилась Сара. — Но ты нас любишь. — Не люблю. — Врёшь. — Не умею. — Научишься. Дальше — кружки мелькали, слова переплетались, и время потеряло свою привычную военную чёткость. Аида чувствовала, как мир вокруг становится мягче: края столов округляются, свет лампы теплеет, а голоса подруг перестают резать слух и начинают убаюкивать. * * * Час спустя. Или два. Или три. Мир вокруг Аиды перестал быть прямоугольным. Сначала края столов поплыли, как старая акварель под дождём. Потом чернильница на столе начала двоиться, потом троиться, и Аида некоторое время смотрела на неё с академическим интересом, пытаясь определить, какая из трёх настоящая. Ни одна не казалась убедительной. — Мне кажется, или у меня проблемы с восприятием реальности? — спросила она, обращаясь к потолку. — Это называется «ты пьяная, детка», — жизнерадостно ответила Ханджи, сидевшая на стуле с ногами. Очки её давно съехали на кончик носа, но она не поправляла их уже полчаса, потому что каждый раз, когда тянулась рукой, теряла равновесие и чудом не падала. — Я не пьяная, — возразила Аида. — Я — временно дезориентированная. Это медицинский термин. — Медицинский термин — «алкогольное опьянение», — поправила Кира, пытающаяся застегнуть ремень на куртке уже пять минут. Пряжка никак не хотела попадать в дырочку, и это начинало её бесить. — А ты медик? — спросила Аида. — Нет. — Тогда молись не в своё дело. — «Молись»? — переспросила Сара, поднимая голову со стола. Глаза у неё были красные, щека отлежана, а на лбу отпечатался край бумаги. — Ты сказала «молись»? Аида Ривервуд, лейтенант военной полиции, человек без эмоций, только что сказала «молись не в своё дело»? — Сказала. И что? — А то, что это… — Сара не закончила, потому что вдруг начала икать. Икота была громкой, судорожной, и каждое всхлипывание сотрясало её маленькое рыжее тело. Ханджи захихикала. Кира бросила попытки застегнуть пряжку. Аида смотрела на Сара с выражением, которое можно было бы назвать озабоченностью, если бы она умела озабоченность. — Задержи дыхание, — посоветовала она. — Не помогает, — простонала Сара между всхлипами. — Выпей воды. — Нет воды. — Тогда замри. — Замерла. — Помогает? — Нет. — Тогда не знаю. Сара икнула ещё раз, громче предыдущего, и Ханджи не выдержала — расхохоталась в голос, свесившись со стула так низко, что чуть не рухнула на пол. Кира схватила её за воротник в последний момент, но сама потеряла равновесие и, дёрнув Ханджи на себя, они обе грохнулись на ковёр, переплетясь конечностями и очками. — Блядь, — сказала Ханджи с пола, пытаясь нашарить свои очки. — Это была ваша вина. — Моя вина, что ты неуклюжая коза? — возмутилась Кира, выбираясь из-под неё. — Ты меня дёрнула! — Я тебя спасала! — От чего? — От падения! — Я и так падала! — Ну и падала бы одна! Аида смотрела на них. Потом медленно, очень медленно поднесла кружку к губам — кружка каким-то чудом оказалась полной — и сделала глоток. Горло обожгло. Она не поморщилась. За последний час она перестала морщиться от вина. И вообще перестала контролировать лицо. — Вы похожи на котят, — сказала она. — На кого? — Кира замерла с открытым ртом. — На котят. Которые запутались в клубке. И падают. И пищат. Мило. Сара перестала икать и уставилась на Аиду, как на привидение. — Она назвала нас милыми, — сказала она. — Аида Ривервуд назвала нас милыми. Это сон? — Если это сон, то у меня тоже галлюцинации, — пробормотала Ханджи, наконец водружая очки на место. Одно стекло треснуло. — И вкусовые галлюцинации. Это вино реальное? — Всё реально, — ответила Кира, вставая на четвереньки. — И она пьяная. В стельку. Смотрите на её глаза. Они блестят. Аида подняла взгляд. Глаза у неё действительно блестели — не слезами, нет, той самой влажной, живой искрой, которую начисто смывает водка только на третьей стадии опьянения. — И чё? — спросила она. — «Что» с одним «ё»? — переспросила Ханджи с пола. — Говорю, и чё. — Аида отставила кружку и посмотрела на подруг с вызовом, которого в трезвом состоянии у неё никогда не было. — Ну, пьяная. Ну, блестят. И чё вы привязались? — Потому что ты никогда не бываешь пьяной, — сказала Сара, садясь прямо и вытирая слёзы. от икоты, не от чувств. — Мы тебя первый раз такую видим. Ханджи заржала. Сара заржала следом. Кира пыталась сохранить лицо, но через секунду тоже сдалась и выла в голос, уткнувшись лбом в колено. Аида смотрела на них — на этих идиоток, которые приехали за тридевять земель, чтобы напоить её дешёвым вином, украденным из подвала Разведкорпуса — и не понимала, почему внутри неё, там, где была пустота, вдруг стало тесно. — Вы дуры, — сказала она. — Сама дура, — ответила Кира. — Я серьёзно. Вы приехали. В такую даль. Чтобы… — она запнулась, пытаясь подобрать слово. — Чтобы… непонятно зачем. — Как непонятно? — возмутилась Сара. — Мы приехали тебя проведать. Ты же чуть не сдохла, лейтенант. А ты нам рапорты шлёшь, как будто ничего не случилось. Мы волновались. — Я не просила вас волноваться. — А мы не спрашивали. Кира достала из кармана носовой платок — белый, накрахмаленный — и демонстративно высморкалась. Звук был такой, что Ханджи замерла с открытым ртом. — У тебя начисто отсутствует женское воспитание, — констатировала Аида. — Я солдат, — сказала девушка, убирая платок. — Солдаты не сморкаются в такт. — А что они делают? — Они сморкаются громко. Чтобы враг боялся. — Это точно была шутка, — сказала Ханджи, перекатываясь на спину. Ещё час спустя. Ханджи лежала на ковре, раскинув руки и ноги, как морская звезда, и рассказывала, как однажды чуть не сожгла штаб, пытаясь создать зажигательную смесь из спирта, сахара и собственных волос. — Волосы горели очень красиво, — говорила она, глядя в потолок. — Синим пламенем. Слышишь, Ривервуд? Синим. А ты говоришь, что я идиотка. — Я не говорила, что ты идиотка, — возразила Аида, сидевшая теперь не за столом, а на полу. Как и когда она сползла со стула, никто не заметил. — Я сказала, что ты ненормальная. Это разные вещи. — А какая разница? — Идиотка — это про отсутствие ума. Ненормальная — про отсутствие инстинкта самосохранения. У тебя второй случай. — Спасибо, — Ханджи прижала руку к сердцу. — Это очень лестно. — Не за что. Кира сидела, прислонившись к шкафу, и перебирала какие-то бумаги, которые нашла на полу. Бумаги были Аидиными, чертежами модернизированного ружья, но Кира смотрела на них, как на иероглифы. — А что это? — спросила она, тыча пальцем в схему. — Улучшенный спусковой механизм, — ответила Аида. — Для SP-37. Он позволяет стрелять в перчатках. Потому что зимой пальцы немеют, и крючок не чувствуешь. А если не чувствуешь — мажешь. А если мажешь — ты труп. — А ты всегда думаешь о том, как не стать трупом? — спросила Сара. Она сидела на стуле, поджав ноги, и выглядела так, будто могла в любой момент заснуть или выдать очередную тираду. — Всегда, — ответила Аида. — Это моя работа. Думать о том, как выжить. Не только себе. Всем. — А о себе? — тихо спросила Сара. — О себе — тоже. Но в последнюю очередь. — Это неправильно. — Это правильно. Для солдата. — А для человека? — спросила Кира. — Для человека — не знаю. Я не человек. Ханджи вдруг села. Селá она резко, неуклюже, едва не треснувшись затылком о ножку стола. — Заткнись, — сказала она громко. — Заткнись, блядь, сейчас же. Ты человек. Самый, что ни на есть, человек. Просто дохуевший. Прости, прости, я выпью. Она выпила. Из кружки Киры, потому что свою уже не нашла. — У тебя не было детства, — продолжила Ханджи, вытирая рот рукавом. — Тебя сломали в детстве. Вынули всё, что могли. Но ты не перестала быть человеком. Ты просто… научилась прятаться. Так глубоко, что сама забыла, где лежит ключ. — У меня нет ключа, — сказала Аида. — И не было никогда. — Был. Просто ты выбросила его, потому что боялась, что кто-то найдёт дверь. Аида молчала. Внутри, там, где пустота, что-то пульсировало. Не боль. Не тепло. Просто… осознание. Что Ханджи, возможно, права. А возможно, нет. — Ты умная сволочь, — сказала Аида. — Я учёная. Это синоним. — Учёные — умные сволочи, которые сжигают штабы. — Не сжигают, а — проводят эксперименты. Это другая формулировка. — Юридически? — Морально. Сара, которая уже несколько минут сидела с закрытыми глазами, вдруг встрепенулась и заявила: — А я хочу жрать. — В столовой ничего нет, — сказала Кира. — Мы уже всё съели на ужине. — А в ваших рюкзаках? — спросила Ханджи с надеждой. Кира и Сара переглянулись. У них не было еды. Было вино (ещё одна бутылка, припрятанная на дне рюкзака у Киры), были сухари (три штуки, завалявшиеся ещё с дороги), и был кусок сала, который Сара стащила со стола командования, когда никто не видел. — Годится, — сказала Ханджи, когда они выложили всё на стол. — У нас есть вино, хлеб, сало и пьяный лейтенант. Идеальный вечер. — Я не пьяный лейтенант, — возразила Аида. — Я — лейтенант с временными когнитивными нарушениями. — Ты пьяный лейтенант, который только что назвал меня сукой. — Ненормальной, — поправила Аида. — Ненормальной сукой. — Ещё лучше. * * * — Я кое-что принесла, — сказала она с таким выражением, будто собиралась открыть портал в другой мир. — Что? — Кира приоткрыла один глаз. — Это секрет. — Ты только что сказала, что принесла. Секрета больше нет. — Подожди. Ханджи выползла из кабинета, шаркая ногами по полу, и через минуту вернулась, сжимая в руках початую бутылку мутноватой жидкости. Этикетка отсутствовала. Внутри плавали какие-то хлопья. — Что это, блядь? — спросила Кира, садясь прямее. — Самогон, — гордо объявила Ханджи. — Собственного производства. Леви просил вылить, но я спрятала. Для научных целей. — Для каких научных целей? — Аида, сидевшая у стены, открыла глаза. Она не спала — она просто отключила свет, оставив тело в режиме минимального энергопотребления. — Хотела проверить, можно ли использовать его как дезинфекцию ран в полевых условиях. — И? — Раны дезинфицирует. Но пациенты потом спят трое суток. — Ты проверяла на людях? — На Петре. Она проспала два дня и проснулась с надписью на лбу. — Какой? — Сара подползла ближе, заинтересованная. — «Я люблю титанов». Золотом. Несмываемым. В кабинете повисла пауза. Потом Кира сказала: — Чокнутая. — Учёная, — поправила Ханджи. — Открывай. Кира открыла бутылку. Запах был такой, что у Аиды заслезились глаза. Она не помнила, когда у неё последний раз слезились глаза. — Это жидкость для снятия лака? — спросила она. — Нет. Это самогон из прошлогоднего компота, картофельных очисток и тайной любви. — Чьей? — Моей. К титанам. — Ханджи плеснула в кружки. — Пейте, девки. Завтра будет больно. Сара сделала первый глоток, закашлялась, покраснела, и сказала с уважением: — Вкус — как у алкоголя, которым мыли полы в казарме. До войны. — Это комплимент, — кивнула Ханджи. — Я принимаю. Аида взяла свою кружку. Посмотрела на мутную жижу. Понюхала. Подумала. И выпила залпом, как воду. Горло обожгло. Пищевод скрутило в узел. Желудок возмущённо дёрнулся. Аида не моргнула. Поставила кружку на пол и сказала: — Слабовато. — Ты, блядь, железная, — выдохнула Кира. — Я знаю. * * * В дверь постучали. Не постучали — ударили. Кулаком. Три раза. Так, что задребезжали стёкла в шкафу, а на столе подпрыгнули кружки, расплескивая остатки мутного самогона. Ханджи, сидевшая на полу с ногами, замерла с открытым ртом. Кира выронила сухарь. Сара икнула и прижала ладони ко рту, будто надеялась спрятаться. Аида повернула голову. Медленно. С той неестественной, преувеличенной осторожностью, которая бывает только у очень пьяных людей, пытающихся казаться трезвыми. — Войдите, — сказала она. Голос звучал ровно, но где-то в середине фраза споткнулась о невидимую кочку и съехала на полтона вверх. Дверь распахнулась. Аида подняла голову. Посмотрела на него снизу вверх. И в её взгляде — впервые — не было пустоты. Было что-то другое. Мутное. Тёплое. И совершенно, абсолютно неуместное. — Капитан, — сказала она. Голос её был ровным, но в конце фразы снова споткнулся. — Вы… пришли ругаться? — Я пришёл на шум. — А… — Аида задумалась. Слишком надолго. — А мы не шумели. Мы культурно… выпивали. Это не шум. Это… дипломатия. — Дипломатия, — повторил Леви. Голос его стал тише. И от этого ещё страшнее. — Межкорпусная, — уточнила Аида и кивнула собственным словам. — Мы укрепляли… связи. С майором. И с… — она посмотрела на Сару и Киру, будто видела их впервые, — с этими. Которые… приехали. Из штаба. Да. Она снова кивнула. Кружка выскользнула из пальцев, звякнула о пол и покатилась, оставляя тёмное пятно на пыльных досках. Леви смотрел на неё. Кровь отлила от лица. Скулы заострились, глаза сузились, челюсть сжалась так, что желваки побелели. Он только что мылся — волосы ещё не высохли, тёмные пряди прилипли ко лбу и вискам. И он не успел застегнуть рубашку. Белая, накрахмаленная, с идеально ровными складками — и распахнутая на три пуговицы сверху, открывая ключицы, широкую грудь и начало рельефного торса. Туда, где мышцы переплетались под бледной кожей, как канаты, натянутые до предела. Дыхание — ровное, спокойное — поднимало и опускало его грудную клетку с той механической, отточенной размеренностью, которая бывает только у людей, привыкших сражаться. Привыкших побеждать. Привыкших не проигрывать. Аида смотрела на него. На его лицо. На его глаза. На бледную кожу, просвечивающую в вырезе рубашки. На тёмные рубцы — старые шрамы, которые тянулись от ключицы к плечу, напоминая о том, сколько раз этот человек уже должен был умереть. И не умер. — У вас… рубашка расстёгнута, — сказала она. И в её голосе — впервые в жизни — не было стали. Леви не ответил. Только сжал челюсть сильнее. — Вы… простудитесь, — добавила она и икнула. Тихо. Почти незаметно. Но Леви услышал. — Ривервуд, — произнёс он. Её имя прозвучало как приговор. — Капитан, — ответила она с тем же пьяным, неуместным спокойствием. — Вы злой? Вы всегда злой, когда… когда тихо. Сейчас вы очень тихий. Значит, очень злой. — Я зол, — согласился Леви. Голос его был неестественно спокойным — той тяжелой, давящей тишиной перед бурей, когда всё живое замирает в ожидании удара. — Я зол, потому что мои подчинённые… — он обвёл рукой кабинет, не глядя на Ханджи, которая уже почти доползла до двери, — …пьют. В три часа ночи. В кабинете офицера Военной полиции. Вместо того чтобы спать и восстанавливать силы. — Твои подчинённые, — медленно повторила Аида, пробуя слово на вкус, — они… не мои. Я не твоя подчинённая. — Ты под моим присмотром. — Это… временно. Медицинская… формальность. — Формальность, — Леви усмехнулся — одними глазами, без звука. — Которая кончится, когда я скажу. А я говорю: спать. Аида смотрела на него. В её глазах что-то менялось — мутная пелена опьянения не скрывала, а скорее подчёркивала то, что обычно пряталось глубоко, там, куда не заглядывали даже сёстры милосердия. — Ты… — она запнулась, сглотнула, попыталась снова. — Ты не мой командир, Леви. Он замер. Она назвала его по имени. Впервые людно. Без звания. Без «капитана». Просто — Леви. В комнате стало тихо. Даже Ханджи перестала дышать. — Ты… — Аида поднялась. Неуклюже, опираясь рукой о стену, но поднялась. Встала напротив него — ниже на полторы головы, шатаясь, с кружащейся головой и мутным взглядом — но прямо. — Ты… даже пуговицы застегнуть не можешь. А командуешь. — Ривервуд. — Что? — она моргнула. Медленно. Слишком медленно. — Ты… ты думаешь, если ты такой… серьёзный. И страшный. И… — её взгляд скользнул по его лицу, шее, ключицам, задержался на той самой расстёгнутой пуговице, — …красивый. Не в моём вкусе, но… симпатичный. Для… для капитана. Леви не двинулся. Только ноздри его чуть раздулись — единственный признак того, что он вообще слышит. — Ты думаешь, — продолжала Аида, и её голос становился всё более внятным, будто опьянение не мешало, а помогало формулировать мысли, — что если пришёл, весь такой… мокрый. И в рубашке нараспашку. С грудью… — она запнулась, махнула рукой, — …рельефной. То я… испугаюсь? Сара издала звук, похожий на писк новорождённого котёнка. Кира закрыла лицо ладонями. Ханджи, наконец достигшая двери, замерла на пороге, понимая, что уходить уже поздно — слишком интересно. Леви медленно, очень медленно, поднял руку. Не ударить. Схватить. Его пальцы сомкнулись на её плече — выше локтя, там, где мышцы переходили в сухожилия. Крепко. Почти до боли. — Вставай, — сказал он. Голос сел, стал ниже. — Я уже встала, — ответила Аида, глядя на его руку, на его пальцы, побелевшие на сгибах. — Вставай и иди. — Не пойду. — Я сказал — встала. Пошла. В свою комнату. — Я в своей комнате. — Она не двигалась. — Это… кабинет. Но он мой. Значит, я — в… своей территории. Леви отпустил её плечо. Схватил за шкирку. Пальцы вцепились в воротник кителя — туда, где ткань была плотной, усиленной, — и рванули вверх, заставляя её подняться на цыпочки. Аида не вскрикнула. Не охнула. Только выдохнула — резко, судорожно, когда воротник сдавил горло. — Ты… — начала она. — Молчать, — оборвал Леви. Он развернул её к двери, увлекая за собой. Она не сопротивлялась — не потому, что не могла, а потому, что не видела смысла. Ноги плохо слушались, мир качался, и единственным устойчивым объектом в этом качающемся мире были его руки. — Ещё раз увижу вас здесь, — бросил Леви через плечо, — в увольнительной до конца года не будете. Все трое. Дверь за ними захлопнулась. Коридор был тёмным, холодным, пропахшим сыростью и старой краской. Леви шёл быстро — слишком быстро для человека, который тащил за собой другого. Аида не поспевала, спотыкалась, но он не сбавлял шага, только хватка на воротнике становилась крепче. — Ты… — она запыхалась, — сломаешь мне шею. — Не сломаю. — Обещаешь? — Нет. Он втащил её в свою комнату — ту самую, где она провела последние дни, — и захлопнул дверь ногой. Щёлкнул замок. Звук был громким, почти неприличным в ночной тишине. Леви отпустил её воротник. Аида покачнулась, сделала шаг в сторону, прислонилась к стене. Китель на плече смялся, воротник растянулся, из причёски выбились пряди — она не поправила их. Леви стоял напротив, уперев руки в бока. Рубашка — белая, расстёгнутая — распахнулась ещё шире, открывая грудь, живот, край тёмного рубца, уходящего за пояс брюк. Дышал он тяжело — не после бега, от ярости, которую сдерживал из последних сил. — Ты… — начал он. — Я, — перебила Аида. Голос её был ровным, но в этой ровности не было ни капли трезвости. — Я, капитан. Что ты хотел сказать? — Ты пьяна. — Ты уже говорил. — Ты ведёшь себя как… — Как кто? — она подняла голову. Глаза блестели. — Как человек? Как женщина? Как… — она запнулась, поискала слово, не нашла, — …как нормальная? — Ты ведёшь себя как идиотка, — закончил Леви. — Которая не понимает, чем рискует. — Чем? Чем я рискую, Леви? Она спросила это так просто, так искренне, что он на секунду потерял дар речи. Стоял, смотрел на неё — на её бледное лицо, на влажные глаза, на шею, где краснела полоса от воротника, — и не находил слов. — Ты… — начал он и замолчал. — Я, — повторила она. Он подошёл к ней. Вплотную. Так, что она чувствовала жар его тела через рубашку — белая ткань почти не скрывала ничего. Видела, как мышцы его груди напряжены, как бьётся пульс на шее — редкий, сильный, как удары колокола. — Ты играешь с огнём, Ривервуд, — сказал он тихо. — Ты не понимаешь, что делаешь. — А что я делаю? — она смотрела на него снизу вверх. Не отступала. Не боялась. — Ты провоцируешь меня. — Провоцирую, — согласилась она. — И что? Леви схватил её за плечи. Обеими руками. Вцепился в плечи с такой силой, что она услышала, как хрустнула ткань кителя — не порвалась, но натянулась до предела. Встряхнул. Один раз — коротко, резко, так, что голова Аиды мотнулась вперёд и назад, а волосы, выбившиеся из узла, упали на лицо. — Ты не соображаешь, — прорычал он. — Ты напилась как свинья и лезешь туда, куда не следует. — Куда не следует? — Аида не пыталась вырваться. Стояла, глядя ему в глаза, и улыбалась. Не улыбалась — кривила губы в странной, пугающей усмешке. — А куда не следует, Леви? Он встряхнул её снова. — Прекрати. — Что прекратить? — Играть со мной. — Я не играю, — сказала она. Голос её вдруг стал тихим — почти трезвым. — Я никогда не играю. Я делаю. Или не делаю. Сейчас — делаю. — Что делаешь? — Проверяю. — Что? — Терпение, — она смотрела на него. — Твоё… терпение. Насколько его хватит. Леви замер. Её глаза — мутные, влажные, почти безумные — не отрывались от его лица. Она не боялась. Не отступала. Не моргала. Он мог бы отпустить её. Мог бы развернуться и уйти — в кабинет, на стулья, куда угодно, лишь бы не видеть этого взгляда. Мог бы приказать ей лечь спать — она бы послушалась, потому что привыкла подчиняться приказам. Даже пьяная. Даже сейчас. Даже ему. Но он не сделал ничего из этого. — Ты сама напросилась, — сказал он. — На что? — спросила она. Он не ответил. Он ударил. Не кулаком — открытой ладонью. Не в лицо — в плечо. Не сильно — но достаточно, чтобы она потеряла равновесие, покачнулась и, не удержавшись, рухнула спиной на кровать. Пружины жалобно скрипнули. Изголовье глухо ударилось о стену. Волосы Аиды разметались по подушке — светлые, почти белые в лунном свете. Она не пыталась встать. Лежала, глядя на него снизу вверх — с кровати, в которой он спал, на которой он сидел рядом с ней, когда она бредила в горячке, на которой перевязывал её раны. Бельё было белым, свежим, пахнущим мылом и чем-то ещё — тем особенным, чистым запахом, который бывает только в его комнате. Леви нависал над ней. Руки упёрлись в матрас по обе стороны от её головы. Белая рубашка распахнулась окончательно, открывая грудь — широкую, сильную, покрытую шрамами и тёмными рубцами, которые тянулись от ключиц до самого пояса. Мышцы перекатывались под кожей — напряжённые, готовые к любому движению. Аида смотрела на это, не отводя взгляд. — Леви, — сказала она. Его имя прозвучало не как просьба. Не как мольба. Как утверждение. — Что? — его голос был низким, хриплым, срывающимся. — Ты… злой, — она моргнула. — Очень. — Да. Злой. — Из-за меня? — Из-за тебя. — Почему? Он не ответил. Наклонился ниже. Так низко, что их лбы почти коснулись. Она чувствовала его дыхание — горячее, неровное — на своих губах. — Потому что ты не бережёшь себя, — сказал он. — Потому что ты лезешь в драку, когда должна лежать. Потому что ты пьёшь, когда должна спать. Потому что ты… — он запнулся, — потому что ты заставляешь меня волноваться. — Я не просила тебя волноваться. — Я знаю. — Тогда зачем? Он посмотрел на неё. В серых глазах — холод, сталь, ничего лишнего. Но в этом «ничего» было что-то, от чего Аида, если бы умела, задержала дыхание. — Потому что я не могу иначе, — сказал он. — Потому что ты… — он не закончил. Аида медленно, очень медленно, подняла руку. Пальцы — дрожащие, неуверенные — коснулись его щеки. Шершавая кожа, небритая, с колючей щетиной, которая царапала подушечки. Он не отстранился. Не двинулся. Только смотрел — на её лицо, на её глаза, на её губы, приоткрытые, с запёкшейся в уголках кровью. — Леви, — прошептала она. — Ты… дрожишь. — Нет, — ответил он. — Дрожишь. — Это от злости. — Нет. — Она провела пальцами по его скуле, спустилась к подбородку, остановилась на губах. — Это не злость. Он перехватил её руку. Сжал запястье — не сильно, но крепко. Там, где под кожей бился её пульс — редкий, слабый, но живой. — Ривервуд, — сказал он. — Аида. — Что? — Ты пьяна. — Знаю. — Ты не запомнишь этого завтра. — Запомню, — она качнула головой. — Я всё запоминаю. Всегда. Всё. Он смотрел на неё. Долго. Внимательно. Потом медленно, очень медленно, наклонился и коснулся лбом её лба. — Ты невозможна, — сказал он. Голос его сел, стал низким, почти неслышным. — Знаю. — Ты ломаешь меня. Потихоньку. Каждый день. Каждую ночь. Она не ответила. Он закрыл глаза. И остался так — стоя на коленях на кровати, нависая над ней, касаясь лбом её лба, сжимая её запястье, но не причиняя боли. Дышал тяжело, неровно — не после бега, от того, что сдерживал слишком долго. Аида смотрела на него. На его закрытые глаза. На тени под ними — глубокие, чёрные, как его прошлое. — Леви, — позвала она. Он открыл глаза. — Никогда не делай так больше, — сказал он. — Не пей. Не лезь в драку. Не умирай. Не заставляй меня… — он не закончил. — Не заставлять тебя что? — спросила она. Он не ответил. Он поцеловал её. Не в губы — в лоб. Коротко, почти по-отечески. Так, как целуют раненых, когда не знают, проснутся ли они. Так, как целуют тех, кого боишься потерять. Аида замерла. Его губы были горячими, сухими — и такими живыми, что у неё внутри, там, где была пустота, что-то оборвалось. Он отстранился. Встал с кровати. Рубашка — белая, расстёгнутая — сползла с плеча, открывая ещё один шрам — старый, давно заживший, но всё ещё заметный. — Спи, — сказал он. — Завтра будет тяжело. — Леви. — Что? Она помолчала. Потом медленно, очень медленно, улыбнулась. Не криво. Не пьяно. Не горько. Обыкновенно. — Спасибо, — сказала она. Он кивнул. Повернулся к двери. — Рубашку застегни, — сказала она ему в спину. — Простудишься. Он замер. Обернулся. — Я не болею. — Все болеют. — Я — нет. И вышел. Дверь закрылась негромко — без стука, без щелчка. Просто — закрылась. Аида осталась лежать на его кровати — на белых простынях, пахнущих мылом и им, — глядя в потолок, который не был её потолком. Внутри — не пустота. Не боль. Не жар. Что-то другое. Что-то, чему у неё не было названия. Она закрыла глаза. Подушка пахла Леви. И этот запах был единственным, что удерживало её на грани между сном и явью. — Идиот, — прошептала она в темноту. И, кажется, впервые за много лет — заснула без сновидений. Без кошмаров. Без пустоты.