Сломай меня, если сможешь

Школьный день в академии всегда тек по одному и тому же руслу. Он был предсказуем, словно график биржевых торгов, и строг, как подпись нотариуса на векселе. Лекции сменяли друг друга с хронометрической точностью, преподаватели с хорошо оплаченным безразличием задавали вопросы тем, кто и без того знал ответы с пеленок. Ученики — будущие политики и владельцы корпораций — сидели за полированными партами. На их лицах застыло одно универсальное выражение: спокойная, непроницаемая вежливость, за которой могло скрываться всё что угодно — от скуки до сложных финансовых расчетов. Воздух в классах, пахнущий дорогим деревом и свежим антисептиком, казалось, был насыщен электростатическим напряжением чужих амбиций. В этой идеально выверенной системе координат место Рёмена Сукуны было пустотой. Его отсутствие на математике было таким же привычным, как и его внезапные, ленивые появления в другое время. Пустовала парта и на истории, и на экономике. И только на последнем занятии, когда зимнее солнце уже окрасило стены аудитории в глубокий янтарный цвет, кто-то заметил его в дверном проеме. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, словно сама архитектура здания была создана, чтобы служить ему опорой. Его взгляд, тяжелый и равнодушный, медленно скользнул по рядам, проверяя, существует ли еще этот маленький мирок без его величества. Убедившись, что всё на своих местах, он так же бесшумно исчез, растворившись в полумраке коридора, как хищник, мелькнувший за окном. Абсолютной противоположностью этой темной, мерцающей пустоте был Годжо Сатору. Белоголовый наследник отвечал на вопросы с такой безупречной плавностью, словно читал суфлерский текст, висящий прямо в воздухе. Ему было скучно от собственной правильности, и эта скука была почти осязаема. Рядом с ним, как изящное, но необходимое дополнение к идеальному костюму, находилась Наоми. Темноволосая красавица выводила конспекты аккуратным, каллиграфическим почерком, изредка вставляя короткие реплики. В них не было громкости, но была та особенная, холодная уверенность, от которой в аудитории становилось чуть тише. Вместе они были воплощением статуса — отточенное, почти незаметное движение двух людей, привыкших быть в центре внимания и делать это так естественно, будто сама вселенная выстроилась вокруг них по умолчанию. Когда последний звонок, дребезжащий и нестройный, разорвал тишину, ученики хлынули в коридоры, чтобы раствориться в морозных сумерках за воротами академии. Зимний воздух стал гуще, прозрачнее и холоднее. Он оседал инеем на ресницах и заставлял глубже прятать подбородок в шарфах. Наоми вышла из корпуса позже всех. Она не спешила вливаться в общий поток. Её шаги были размеренными, спокойными, каблучки форменных туфель четко отстукивали ритм по припорошенной первым снежком дорожке. Длинные, тяжелые темные волосы скользили по спине, и за ней, в морозном воздухе, тянулся тонкий, едва уловимый шлейф — запах шоколада, корицы и ванили, такой неуместно-домашний и теплый в этом мире строгих линий и холодных взглядов. Она свернула за угол внутреннего двора, туда, где старая стена спортивного корпуса образовывала слепую зону, невидимую для камер наблюдения. Глухое, забытое богами и администрацией место. И остановилась. Там стоял он. Рёмен Сукуна. Он курил, опираясь спиной о шершавую бетонную стену. Поза была расслабленной, даже ленивой, но в ней чувствовалась звериная, собственническая грация — это место принадлежало ему по праву сильного. Сигаретный дым ленивыми, тяжелыми полосами поднимался в морозное небо, смешиваясь с паром от его дыхания. Татуировки, темной вязью стекающие по шее и ныряющие под расстегнутый воротник рубашки, на фоне бледной, алебастровой кожи казались еще чернее. Розовые, выбивающиеся из всех мыслимых норм волосы растрепались сильнее обычного, а в ухе, когда он повернул голову на звук её шагов, тускло блеснули кольца пирсинга. Он заметил её сразу. Улыбка, медленная и опасная, тронула уголки его губ. — Ты неплохо целуешься, — сказал он. Голос был низким, спокойным, будто он обсуждал погоду или цену на бензин. — Хотел бы проверить это на себе. Наоми даже не изменилась в лице. Ни один мускул не дрогнул. Она лишь сделала несколько шагов вперед, сокращая расстояние между ними до опасного, и посмотрела прямо в его глаза — в эти бездонные омуты, где плескалась тьма. — Забудь, что там было, — её голос прозвучал ровно, властно, как приговор. — Тогда, возможно, я забуду, как ты сегодня дрался с Сатору и искал наркоту. Тишина повисла между ними, звенящая и острая, как лезвие. Сукуна не спеша затушил сигарету о бетон, растерев её подошвой дорогой, но безнадежно испорченной кеда. А в следующее мгновение его пальцы — горячие, сильные, не знающие отказа — резко сомкнулись на её запястье. — А то что? Это прикосновение было слишком грубым, слишком реальным для того стерильно-чистого мира, в котором Наоми существовала всегда. Мира, где всё было просчитано, где каждый жест был вежлив, а каждое прикосновение — дозировано. Здесь же была первобытная, пугающая сила. Она вырвала руку почти сразу, и звук пощёчины хлестко разрезал холодный воздух. Сукуна даже не моргнул. Он просто поймал её ладонь, которой она ударила его, на лету. Его хватка была железной, но не причиняла боли — только пленяла. И прежде чем Наоми успела что-то сообразить, он наклонился и медленно, с какой-то пугающей нежностью, провел языком по тыльной стороне её руки. От запястья до кончиков пальцев. Она замерла. Время будто сплющилось в одну бесконечно долгую секунду. Это было настолько неожиданно, настолько абсурдно, настолько выходило за все возможные рамки, что её мозг просто отключился. Мир сузился до ощущения его языка — горячего, влажного, шершавого — на её коже. Сукуна отпустил её. — Забавная, — тихо сказал он, и в его голосе не было насмешки. Скорее, довольное, сытое любопытство. Наоми отступила на шаг. Потом еще на один. Её глаза всё еще были прикованы к нему. Резко развернувшись, она ушла, не оглядываясь. Её шаги стали быстрее, почти бегом, но спина оставалась прямой. Она не понимала. Не понимала ни его реакции, ни этого странного, пугающего жеста, ни того, почему на тыльной стороне ладони до сих пор горело влажное тепло, а внутри всё дрожало мелкой, противной дрожью, не имеющей ничего общего со страхом. Потому что рядом с Сатору всё было иначе. Белоголовый наследник, её Сатору, её опора и гарант стабильности, едва ли не целовал её руку каждый раз, когда хотел поцеловать её в шутку. Он был аккуратным, контролируемым, предсказуемым. С ним было безопасно. Она нашла его на террасе академии. Годжо стоял у перил, глядя на заснеженный сад, и его белые волосы, казалось, впитывали в себя последний свет угасающего дня. Он обернулся на звук её шагов. — Ты… — Он лизнул мою руку, — выпалила она, перебивая. И вывалила всё сразу. Про двор, про пощёчину, про его слова и про этот безумный, влажный жест. Сатору слушал молча. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, даже расслабленным, но внутри мысль сложилась мгновенно, как ледяная головоломка. Он понял. И это ему не понравилось. Совсем. Потому что он прекрасно знал людей вроде Сукуны. Знал их повадки, их тактику. Сукуна не делал ничего просто так. Каждый его жест — это ход, это удар, это заявка на территорию. И сейчас он обозначил свою заявку на Наоми. Белоголовый медленно выдохнул. Его взгляд, устремленный куда-то в снежную даль, стал холоднее зимнего неба. — Значит так, — тихо, почти неслышно сказал он. Он уже понял, что задумал Сукуна. Тот бросил вызов. И Годжо Сатору, наследник клана, привыкший всегда и во всем быть первым, не позволит этому случиться. Ни за что. --- Вечер опускался на район тихо и аккуратно, словно горничная, бесшумно задергивающая тяжелые бархатные шторы. Даже воздух здесь, казалось, знал свое место: дома за высокими коваными воротами, утопающие в снегу и свете дорогих фонарей, принадлежали людям, для которых порядок и контроль были синонимами воздуха. Каждая мелочь имела свой вес, свое расписание и свою цену. Черный, как смоль, автомобиль семьи Годжо скользил по знакомой до каждой выбоины дороге плавно, почти бесшумно. Двигатель работал с той едва уловимой вибрацией, которая бывает только у машин, стоящих целое состояние. Внутри, в теплом полумраке салона, пахло дорогой кожей и морозной свежестью, которую принесли с собой пассажиры. На заднем сиденье, как и каждый день на протяжении многих лет, сидели Наоми и Сатору. Водитель, седой мужчина с идеальной выправкой, возивший их еще тогда, когда они едва доставали ногами до края сидений и спорили, кому сегодня сидеть у левого окна, давно не спрашивал, куда ехать. Маршрут был выучен наизусть: сначала тяжелые, чугунные ворота особняка Годжо, а через несколько сотен метров — более изящные, но не менее охраняемые, дома Наоми. Сатору сидел полуразвалившись, в своей извечной расслабленной позе. Одной рукой он упирался локтем в дверцу, другой лениво крутил телефон между длинных пальцев — жест, выдающий глубокую задумчивость, которую он даже не замечал за собой. Его белые, как первый снег, волосы мягко касались воротника форменного пиджака, солнцезащитные очки лежали в кармане, и в машине всё еще держался легкий, чистый аромат мяты и морозного воздуха, который всегда, сколько она себя помнила, сопровождал его. Наоми сидела рядом, полуобернувшись к окну. За стеклом проплывали знакомые особняки, каждый из которых был ей известен не хуже собственного. Ее длинные темные волосы тяжелой, живой волной лежали на плече, а пальцы машинально перебирали одну из прядей, накручивая и распуская — привычка, появлявшаяся всегда, когда мысли уходили вглубь, туда, куда не стоит пускать посторонних. Ее собственный, теплый запах шоколада и ванили смешивался с прохладой салона, создавая странный, но уютный коктейль. Сатору нарушил тишину первым. Его голос звучал легко, непринужденно. — Я сегодня выйду здесь. Наomi повернула голову, и в свете пролетающих фонарей блеснули её глаза. — Почему? Он пожал плечами, улыбнувшись одними уголками губ. — К Гето заскочу. Имя лучшего друга прозвучало привычно, будто пароль. Сугуру Гето был тем немногим, кого Сатору подпускал к себе по-настоящему близко. Их встречи обычно заканчивались громким смехом, бесконечными спорами о бессмысленных вещах и планами, которые никто не собирался выполнять, но которые было приятно строить. — Понятно, — кивнула она, и в её голосе не было ни вопроса, ни упрека. Машина плавно замедлила ход. Сатору наклонился вперед, к перегородке водителя. — Остановите здесь, пожалуйста. Водитель молча кивнул, и автомобиль мягко притормозил у тихого перекрестка. Сатору вышел, поправив пиджак. Холодный воздух тут же охватил его, но он, казалось, не замечал этого. Он наклонился к опущенному стеклу. — Не скучай, — его улыбка была легкой, привычной. Наоми усмехнулась, тряхнув волосами. — Я никогда не скучаю. Несколько секунд он просто смотрел на неё, и в этом взгляде, скрытом за легкой полуулыбкой, промелькнуло что-то, чего она не смогла разобрать. Что-то похожее на сомнение или вопрос. Но вместо слов он просто постучал костяшками пальцев по крыше машины — старый, еще детский жест, означавший «пока». Дверь закрылась с мягким, дорогим щелчком. И он пошел по пустынной улице — высокая, расслабленная фигура на фоне заснеженных особняков, с той лёгкой, небрежной уверенностью, которая всегда заставляла людей оборачиваться ему вслед. Машина снова тронулась. Наоми смотрела прямо перед собой, на удаляющиеся огни. И вдруг её посетило необычное, почти забытое ощущение: сегодня вечером в её большом, красивом доме будет… тихо. Слишком тихо. Обычно всё было иначе. По вечерам у них часто собиралась маленькая компания, сплавленная годами дружбы в нечто большее, чем просто приятельство. Младшая сестра Сатору, которой недавно исполнилось шестнадцать, врывалась в тишину с громкими, полными подросткового драматизма историями из своей школы. А брат-близнец Наоми, всего на несколько минут младше, но ведущий себя так, будто разница в их возрасте составляла как минимум декаду, тут же начинал спорить с Сатору о чем-то совершенно идиотском и оттого невероятно веселом. Они могли сидеть прямо на пушистом ковре в гостиной, заказывать горы еды из ресторанов, смотреть дурацкие фильмы или просто болтать до глубокой ночи, пока кто-нибудь из взрослых не делал им замечание. Наоми любила это. Она любила стабильность, предсказуемость, этот теплый, почти семейный хаос, который создавал иллюзию, что всё всегда будет так, как сейчас. Что ничего не изменится. Но в последнее время, особенно после сегодняшнего разговора с Сукуной, внутри неё поселилось странное, зудящее ощущение. Будто всё слишком… ровно. Будто гладкая поверхность её жизни — лишь тонкая пленка льда, под которой скрывается темная, холодная глубина. Будто где-то там, на периферии, должно было произойти что-то другое. Что-то, от чего внутри зарождалась эта непонятная дрожь. Машина остановилась у знакомых ворот. Водитель вышел, чтобы открыть дверь. — Хорошего вечера, мисс Наоми. Она кивнула, ступая на посыпанную солью дорожку. Но вместо того чтобы сразу пройти за калитку, она замерла у ворот, глядя на освещенные окна своего дома. И вдруг в памяти всплыло другое воспоминание. Вечеринки. Они гремели каждый вечер то в одном, то в другом особняке района. Музыка, ритмичными басами уходящая в землю, алкоголь рекой, громкие, пьяные разговоры, смех, шум, который родители, занятые своими делами, предпочитали не замечать. Наоми была там всего однажды. Очень давно. Она помнила, как музыка, тяжелая и пульсирующая, билась в стены, как воздух был спертым, густым от смеси алкоголя, пота и дорогих духов. И помнила, как в одной из комнат случайно увидела Рёмена Сукуну. Он сидел на диване, откинув голову назад. Две девушки, по обе стороны от него, судорожно удовлетворяли его. Одна впивалась поцелуями в его шею, другая ритмично двигала рукой у него между ног. Его лицо было расслабленным и отстраненным, словно происходящее его едва касалось. Сатору тогда резко схватил её за руку и выдернул из этого кошмара. — Не смотри, — сказал он тогда жестко, и в его голосе впервые не было привычной лёгкости. Она больше никогда не возвращалась на эти сборища. До сегодняшнего вечера. Наоми медленно, словно во сне, достала из кармана пальто телефон. Экран вспыхнул в темноте. Она открыла школьный чат, где уже несколько часов висел адрес сегодняшней вечеринки. Какой-то дом в другом конце района. Она посмотрела на адрес, потом на тихие, мирные окна своего дома. И вдруг уголки её губ дрогнули в едва заметной, совершенно незнакомой ей самой улыбке. Дом подождёт. А сегодня ей почему-то отчаянно, до дрожи в пальцах, не хотелось стабильности. Сегодня ей хотелось хоть краем глаза заглянуть в ту темную глубину, которая так пугала и манила её с самого странного разговора в пустом дворе академии. Она развернулась и быстро пошла прочь от дома, на ходу вызывая такси.