Человек с картины

Пол под ногами ледяной. Даже сквозь подошвы кед Минхо чувствует, как мёрзнут пальцы. Температура на улице упала до плюс восьми и грозилась опуститься ещё ниже, к самой земле, покрыть её изморозью и стянуть в оковы. Зимой почва, как камень, — такая же тяжёлая и неживая. Слабый сквозняк сочится сквозь тонкие просветы между досками. Наверное, стоит разжечь камин в гостиной. Он не согреет весь дом, но хотя бы одну комнату. У Минхо никогда и нигде не было камина, он о таком только читал. Обычно это были рассказы из позапрошлого столетия, о богатых увядающих господах, страдающих кошмарами; о воронах и обнищании. Не слишком позитивно, больше печально и романтично. Находить романтику в грусти и тишине легче, чем в смехе и яркости, по крайней мере для Минхо. Черт, может быть и правда стоит начать писать дарк романы? С чем камин точно не справится, так это с той штукой, которую Минхо закрыл в самой дальней комнате на втором этаже. Он просто не мог находится вблизи нее. Аккуратные, точные мазки. Деревянная рама. Сковывающий ужас и тошнота, которую он чувствовал рядом с той картиной, походили на отравление. Это не тот понятный дискомфорт, который испытываешь, глядя на картины Босха. Его картины намеренно уродливы, люди едва узнаваемы. Они похожи на психоделический кошмар под температурой. Эта картина красива. Когда он спустил картину с чердака, принес в кабинет и поставил у окна, он смотрел на нее так долго, даже не уверен сколько. Кажется, что несколько часов. Отойти не получалось, как и понять. Минхо рассматривал человека, считал, снова смотреть и думал. Или не думал. Четких мыслей в голове и не было, только неясный шум из нескольких голосов и шипения, гудков и звона. Настоящий пчелиный улий посреди города. Он смотрел на него с картины. Пристально и пугающе осознанно, как может смотреть только живой человек, находящийся с тобой в одной комнате. Как твое собственное отражение в грязном зеркале. От этой картины ощущалась зловещая печаль. По легенде, Браголин писал своего «Плачущего мальчика», держа перед сыном зажженную спичку. Мальчик до смерти боялся огня и плакал, а отец продолжал писать. Эта картина другая. Кажется, что не художник мучил своего натурщика, а наоборот. Есть в этом взгляде что-то тяжёлое и властное. И печальное. Эти глаза видели намного больше, чем Минхо мог вообразить, хотя на вид парню едва ли было больше двадцати пяти. Как и Джисону. Но это не мог быть Джисон. Это невозможно. Минхо понимал это кристально четко — его сосед не мог быть изображён на картине тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года. Это мог быть его предок. Или это совпадение. Или какая-то тупая шутка. Но это не он. Это разумно, а Минхо разумный человек, даже если у него есть свои странности. И всё же это пугало. Как часто в жизни случаются такие совпадения? Что ты селишься по соседству с парнем, от которого всем нутром чувствуешь мертвенный холод, а потом находишь на чердаке его точную копию, запечатленую на холсте позапрошлого века. От мыслей начинала болеть голова, поэтому Минхо запер картину, как дикое, больное животное, вылечить которое не получилось бы в любом случае. Он решил, что подумает об этом завтра, но когда завтра наступило, ничего не прояснилось. Даже небо стало на несколько тонов темнее. Поэтому теперь он стоял на первом этаже, морозил ноги и раскладывал книги с чердака в стопки. Особой системы на было, он открывал каждую книгу, пролистывал её, оценивал, насколько сильно пожелтели страницы и истрепался корешок. Читал пару строк. Вертел её в руках и откладывал в сторону. Через полчаса руки начали ныть от холода, нос забился из-за старой пыли, спрятавшейся между бумажных складок, но монотонность успокаивала. Это как игра в три-в-ряд после тяжёлого рабочего дня. Приятно собирать одинаковые кристаллики в ряды и смотреть, как они улетают с поля. Ровные стопки дают ему ощущение контроля, по правде говоря, мнимого. Большинство книг художественные. Старые, с толстыми переплетами, каких сейчас не делают. Оскар Уайльд, Чарльз Диккенс, поэты Озёрной школы, Гюго. Часть книг точно принадлежала тёте Джихе, более новые томики Сильвии Плат и Дафны Дюморье дышали её парфюмом и её мыслями. Насчёт остальных Минхо был почти уверен, что те книги жили в этом доме задолго до тёти. Они вписываются в образ богемного художника, который он сам себе успел нарисовать. Кого-то меланхоличного, в дорогой одежде и без цента в кармане. Истратившегося и пахнущего вином и масляными красками. Проводящего дни во снах, а ночи за мольбертом. С бокалом вина у камина и книгой в тонких пальцах. Одна книга отличалась от остальных. На ней не было написано ни названия, ни имени автора. Пустота. Тонкая черная кожа обложки мягко легла в руку, будто привыкла, что её держат именно так. Минхо повертел томик в руках и раскрыл, как и все остальные. Глаза замерли мгновенно, наткнувшись на рукописный витиеватый текст, написанный точно не шариковой ручкой. Чернилами глубокого черного цвета, пропитавшими бумагу. Он неосознанно задержал дыхание, моргая. Черт возьми, что ещё он вытащил с того проклятого чердака? В самом верху Минхо увидел дату. 16.01.1884. Пальцы крепче сжались, впились в обложку. Взгляд заскользил по записям. Чернильные буквы плелись кружевом по неразлинованным тонким листам. Некоторые точки над i смазались, связки в прописи сплелись, что прочитать сложно. Аккуратный почерк временами спешил и ускорялся, будто человек писал быстрее, чем физически мог. Минхо пролистал дневник до конца, не вчитываясь, выцепляя некоторые слова, пытаясь понять, есть ли в нем что-то кроме рукописных строк. Ничего. Он обрывался за три страницы до конца, на последних листах слова прилегали друг к другу плотнее, буквы плющились и дрожали. Их писали нетвердой рукой, болезненный почерк. Не такой, как в начале. Минхо вдохнул и захлопнул дневник, восхищённый и напуганный вещью, которую держал в руках. Когда он поднял глаза, комната вдруг показалась светлее, чем была, словно он вынырнул из темного подвала на дневной свет. Его вели долго. Дни шли за днями, а затем и месяца сменялись. И года. Последняя запись была датирована тысяча восемьсот восемьдесят шестым, после наступило молчание. Он перевернул дневник и уставился на пустую обложку. В голове вдруг наступила стирильная тишина, кажется, ровно в тот момент, когда он закрыл его. Под пальцами кожа слегка неровная, рельефная, в углу неглубокая царапина. Уголки обтрепались. Его часто брали в руки и открывали. Человек держал его при себе, возможно, клал на прикроватный столик перед сном, брал в кабинет и раскрывал до упора на столе, чтобы провести часы за записями. Это самое личное, что Минхо когда-либо держал в руках. Может ли он вообще читать его? Если бы кто-то нашел его личный дневник спустя сто пятьдесят лет и прочитал, Минхо почувствовала бы… Ну, вероятно, ничего. Он не может сказать наверняка, потому что в такой ситуации он никогда и не был, но разве есть разница после смерти? Минхо закусил губу, задумчиво рассматривая вещицу. Он сомневался, может ли копаться в барахле, свалившемся на него вместе с домом, что уж говорить о такой личной вещи. По-хорошему, он не имеет права читать. Не важно, что автор давно мертв, дневник ещё принадлежит ему. Уважение к человеку не умирает вместе с ним. Но если автор дневника тот же человек, что написал картину, в нем могут быть ответы. Обложка под пальцами продавилась. К чёрту. Если есть шанс, что он найдет ответ на вопрос, какого хрена тут происходит, он прочитает сраный дневник. Если мертвый художник против, то пусть кинет в Минхо вазой или поморгает светом. Тут это, кажется, и правда может случиться. Книги остались печально лежать незаконченными стопками на столе. Минхо опустился в кресло, обтянутое истертой парчой, и аккуратно раскрыл дневник на первой странице, на этот раз внимательно вникая в каждое написанное слово. «1884. 01. 16 Вероятно, я схожу с ума. Другого объяснения я не вижу. Когда он поведал мне о своей природе, я ему не поверил. Всю жизнь я жил с мыслю, что любая мистика — это выдумки. Гадалки и говорители с призраками — это развлечение для богатых и уставших от жизни идиотов, готовых верить в любую чушь, способную развлечь их и пощекотать нервы. О таких, как он, я слышал от впечатлительных дам на званных ужинах, но там никогда не говорят ни о чем настоящем. Эти люди живут в своём собственном мире романтики и выдумок, они и сами не верят в свои слова. В каком же мире теперь живу я? В конце жизни меня упекут в психушку, как Обри, если я попытаюсь кому-то рассказать? Да. Те же самые люди скрутят меня и упрячут подальше, назовут сумасшедшим пьяницей. Лицемеры. Поэтому я собираюсь записать всё, что знаю, в этот дневник. Я никогда не дам его в руки ни одному живому человеку. Если сейчас вы читаете эти слова, значит я либо заперт в психушке, либо умер. Не примите мои слова за бред сумасшедшего. Я трезв и честен. У меня нет видений. Я знаю, что я видел и слышал. Видел я достаточно. Ещё одна причина начать писать этот дневник заключается в том, что я не хочу разоблачать его, но и не могу носить в себе эту тайну. Она сжирает меня изнутри. Это всё, что я хочу сказать сегодня. Мне нужно поспать, потому что ночью придет он и мы будем до утра разговаривать и читать книги из моей библиотеки. Я не стану рассказывать ему, что начал вести записи, ему это не понравится, а я не хочу его расстраивать. K.» Минхо поднял глаза от бумаги и уставился в точку на стене, не уверенный, что понял. Он не заметил, как сильно нахмурился во время чтения, и теперь ощущал напряжение в голове. Хотелось знать больше. И закрыть дневник тоже хотелось. Он перелистнул страницу. Следующая запись была написана через два дня после первой. «18.01.1884 Он только что ушёл. Он не сказал куда, но я знаю, что он пошел кормиться. Я вижу по его глазам, когда голод настигает его. Они чернеют и начинают пугать меня, хотя он никогда не просил моей крови. Но я забегаю вперёд. Наверное, стоит начать рассказ о нем с самого начала. И в первую очередь, вы должны знать, о ком я говорю.» В желудке что-то с холодом ухнуло вниз. Дрожащий выдох сорвался с губ. Минхо облизнул их, прежде чем вернуться к написанному. В голове пронеслись образы черных глаз, которые он видел в коридоре собственного дома, смотрящие на него с опаской и угрозой. «Вы когда-нибудь слышали и вампирах? Думаю, да. Слышали жуткие россказни о ночных демонах, нападающих на невинных девушек и выпивающих их кровь? Или предания о монстрах, потрошащих скот и людей? Не всё в них ложь, но и не всё правда.» Минхо мотнул головой, будто хотел не согласиться со словами, написанными на бумаге. Это бред. «Я клянусь, я говорю правду. Зачем мне лгать там, где никто этого не увидит? Предания о вампирах не вымысел. Они существуют, и я лично знаком с одним из них.» Нет. Он захлопнул дневник, рассерженный на самого себя за то, что решил, будто сможет найти в нём какие-то ответы. Вампиры? Да мужик крышей поехал! Что добавляли в алкоголь в девятнадцатом веке? Или он на морфии сидел? Вампиры. Нога напряжённо затряслась, отбивая пяткой по полу быстрые тук-тук-тук. Минхо коротко выдохнул. Конечно, это бред. Тогда за вампира могли принять обыкновенного больного человека. Или автор дневника галлюцинирровал. Начитался готических романов и выдумал этого вампира. Минхо уверен в этом на девяносто девять процентов. Но этот предательский один процент… Он плотно сомкнул губы. И снова открыл дневник. «Я познакомился с ним в прошлом году, когда он приехал в город из Старого света. Я заметил его сразу же, потому что такую красоту невозможно пропустить мимо глаз. Мне понравилась его тонкость и изящество, его густые кудри и пронзительный взгляд. Он быстро влился в местное общество, я встречал его на каждом званом ужине, на светских вечерах, куда звали и меня. Я не знал, чем он занимается. Ему и не нужно было обладать каким-либо талантом, чтобы быть замеченным. Люди хотели коснуться его лишь за то, какой он есть. Я ничем от них не о отличался, но был более везучим. J. оказался моим соседом. Думаю, это определило наши дальнейшие отношения и то, как сильно я привязался.» Минхо сглотнул. Маленькая, аккуратная «J.» ярко горела на пожелтевшей бумаге, сгоняя всю кровь от лица в ноги. Либо это ещё одно дурацкое, глупое, совершенно невозможное совпадение, либо… этого не может быть. «Простите, я отхожу от темы. У меня нет цели рассказать о нас. Только о нём. Но «он» и «мы» неразрывно связаны в моём сознании. Я постараюсь не переносить это сюда. Простите, если нарушу своё слово. J. не был жутким, лишь немного странным, но эта странность так хорошо сплеталась с его тонкой натурой, что не казалось чужеродной или пугающей. Возможно, я и правда сумасшедший, но меня не напугало даже то, что он пил людскую кровь. Когда он поведал мне о своей природе, я знал его уже несколько месяцев. Он вошёл в мою жизнь, проник в мои мысли, очаровал меня, и я не стал противиться. Я хотел быть рядом с ним. Хотел видеть его в своем кабинете, изучающим книги на полках. С его приходом в мою жизнь я снова начал писать картины. Боже, я был готов принять его натуру в обмен на то, что его присутствие в доме давало мне силы брать в руки кисть. Теперь я не мирюсь ни с чем, мне не приходится. Сейчас я не вижу жизни без него. Он ушел кормиться, значит, он нападет на кого-то этой ночью. А я буду ждать его в уединении своего кабинета. Я почти уговорил его позировать мне для следующей картины. Я жажду написать его, увековечить его красоту на холсте, хотя это и будет не так уж ценно. Его красота и без меня будет жить вечно. К.» Минхо не был уверен, холодно ли ему из-за ветра, продувающего дом насквозь, или из-за того, что он только что прочитал. Вампир. J. Темные кудри и черные, пронзительные глаза. Кровь. Бледная кожа и голод в глазах. На страницах дневника был описан тот же человек, что и на картине. Тот же, кого Минхо видел своими собственными глазами наяву, на пороге своего дома. Он сказал, что хотел увековечить его на холсте, запечатлеть его бессмертную красоту. В голове шестерёнки двигались быстро и слаженно, пазл сходился, кусочки цеплялись друг за друга, проявляя изображение, увидеть которое Минхо боялся, но жаждал. Он провел за чтением дневника несколько часов. Дважды откладывал его, глубоко вдыхал, но снова брал в руки. Он закрыл дневник окончательно, когда живот заурчал от голода. Минхо поднял голову. В комнате потемнело, за окном ветки мотало из стороны в сторону сильным, порывистым ветром, от которого дрожали стекла и завывало в глубине каминной трубы. Вечер ещё не наступил, но стало так пасмурно, что без искусственного света читать уже некомфортно. Он спустил ноги с дивана и с кряхтением выпрямился — колени сковало из-за долгого сидения в одном положении, по икрам потекло ощущение песка. Он прошаркал на кухню, щёлкнул по кнопке чайника и открыл дверцу шкафчика, чтобы достать чай. Всё, что он прочитал в дневнике, устаканивалось в голове и оседало на места, как заварка в кипятке. А прочитал он много. Минхо не может сказать даже сам себе, верит ли он в то, что там написано. Внезапно, это оказывается слишком сложно решить. Есть вещи, которым он не может найти разумное объяснение. Да взять хотя бы чёртову картину. Этот К. описывает его внешность так, как сам Минхо мог бы описать внешность Джисона. Даже ощущения, которые тот вызывает — лёгкий страх и интерес, притяжение. Минхо чувствовал его. Будто смотришь на древний артефакт, который достали из египетской гробницы, и хочешь коснуться его, но боишься повредить или навлечь на себя проклятие. В дневнике были абсурдные вещи. Такое можно встретить в любом фильме о вампирах. Стереотипы, просочившиеся в массовую культуру. Типа того, что вампиры не могут зайти в дом без приглашения. А ещё они не выносят прикосновений серебра. Поэтому К. избавился от всего серебряного в доме. Серебро жжёт кожу вампира, на ней появляются кровавые волдыри, проходящие неделями. Вампиры спят, хотя делают это не так часто, как люди. J. предпочитает ночной образ жизни, но к его природе это не имеет никакого отношения. И едят они реже, достаточно одного раза в несколько дней. Правда, если голодание длится больше, то их внешний вид меняется — кожа иссушается, становится тонкой, хрупкой; глаза темнеют до цвета беззвездной ночи. Если вампир голоден, он слабеет, и чем дольше он находится в таком состоянии, тем выше его шансы впасть в анабиоз. Они не умирают, а засыпают, пока человеческая кровь снова не попадет в организм. Про то, как убить вампира, К. не пишет ничего. Солнца вампиры не боятся. И они отражаются в зеркалах. Их можно ранить и пустить кровь, но рана быстро затянется, не оставив на коже ни следа. Что-то из этого К. записал со слов своего J. Многое в дневнике — наблюдения, которые он вел месяцами. Обрывки их бесед, которые, кажется, не заканчивались никогда. Минхо успел прочитать десять записей, охватывающих почти год жизни К. Он не хотел делать никаких выводов, даже не был уверен, что хочет верить в написанное. Это и правда слишком похоже на бред сумасшедшего отшельника, запершего себя в собственном доме и обдолбавшегося морфием до красочных галлюцинаций. Любой на месте Минхо откинул бы книжицу подальше и забыл о ней. Но пазл складывался так хорошо и ровно, что отрицать очевидное было бы глупо. Минхо не померещилось сходство. Картина существовала. Как и подтверждение того, что человек, изображенный на ней, имеет те же инициалы, что и его сосед. Чайник закипел. Минхо налил пышащий паром кипяток в заварник и накрыл крышкой, прикладывая замёрзшие руки к горячему стеклу. Больше он не трогал дневник этим вечером. Он остался лежать на краю стола, пока Минхо заканчивал разбор других вещей. Убирал книги в коробки и подписывал их, чтобы часть пожертвовать в местную библиотеку. Соблазн бросить дневник в кучу к ним и никогда больше не думать обо всех странностях, происходящих в этом доме, резко вспыхнул, но потух спустя четверть минуты. Минхо плотно сжал губы, закрывая коробку. Что-то не давало ему избавиться от дневника. Любопытство. Или страх. Или это дурацкое притяжение.

. . .

Минхо избегал работу с тех пор, как приехал в Дойлстаун, а значит, он не трогал рукопись и не проверял почту уже больше недели. Это не на сто процентов его вина — в доме нет интернета, а мобильный не ловит, у него не было возможности проверить письма и погуглить пару вещей, нужных для романа. О том, что бесплатный вай-фай есть в кафе в городе, он знал, но предпочитал задвинуть это знание подальше. Ладно, он прокрастинировал. Но сегодня продолжать в том же духе не позволила совесть и утренний звонок его издателя. Джек, его литературный агент, мягко поинтересовался, как у Минхо дела, и в этом простом вопросе Минхо услышал совсем иное. Сколько ты написал? Когда отдашь редакции хотя бы треть романа? Хотя бы один авторский лист? Когда ты ответишь на письма? Минхо понятия не имел, что людям от него надо. Периодически ему предлагали сотрудничество благотворительные фонды, пару раз его приглашали на литературные вечера книжные магазины и клубы. Но его роман вышел уже достаточно давно для того, чтобы его могли забыть. К сожалению, сейчас, если ты не публикуешь по одной книге в год, то о тебе никто не помнит. Неприятно, но это факт, который не изменишь. Хотя Стивен Чбоски написал свой второй роман через двадцать лет после издания первого. Но это скорее исключение. И Минхо далеко не Стивен Чбоски. Листья с деревьев окончательно облетели за последние дни, полные порывистого ветра и косого дождя. Потолком он так и не занялся. Посчитал, что пока идёт дождь, сильная влажность не даст штукатурке нормально просохнуть. Чёрт его знает, так ли это, но звучит логично. Дела наслаивались друг на друга, как тесто в слоёном пироге, Минхо хватался за разное и толком не заканчивал ничего. В голове и в действиях не было порядка, как и в доме. И в жизни. Кофейня с вай-фаем должна быть на главной улице, между магазином штор и продуктовым, так ему сказала та соседка, которая принесла пирог. Спрашивать, если ли у нее дома вай-фай, Минхо не стал. Раз она сама не предложила, значит, не горит желанием видеть в своём доме посторонних. Маленькие магазинчики в одноэтажных домах выглядят игрушечными, особенно из-за приклеенных на широкие окна разноцветных кленовых листьев, вырезанных из цветной бумаги. Ехать быстрее пятнадцати миль в час кажется неправильным, хотя разрешенный предел тридцать пять. Здесь всё какое-то медленное и маленькое, как во сне. Людей совсем немного — пара пешеходов, поднявших воротники из-за ветра, и несколько машин, припаркованных у обочины. Минхо паркуется рядом и выбирается на ветренную улицу, под ногами по тротуарной плитке размазываются мокрые листья. Не слишком эстетично. В лужах отражается низкое свинцовое небо, вспененное кучевыми тучами. Ещё немного — и снова ливанет. Дожди здесь идут чаще, чем в тропических лесах. Из-за такой влажности у Минхо пушатся волосы и лёгкие разбухают, дышать иногда становится очень сложно. И ему холодно, что бы он ни надел. Холодная влага пробирается под одежду и липнет к коже. Он спешит к двери кофейни, прижимая к себе сумку с ноутбуком, дёргает ручку, над головой брякает колокольчик — из глубины, как дыхание, вырывается густое тепло и запах кофе с корицей. Ощущение, похожее на дежавю, колет глубоко в сердце и приятно растекается в груди. Он никогда не был в этом месте, но был в десятке похожих, таких же маленьких кафешек, затерянных в глубинах Чикаго. С мягкими темно-зелеными креслами и деревянными столами, с низко висящими тусклыми лампами, жёлтый свет которых заполняет воздух, вытесняя промозглость, ползущую с улицы через щели в окнах. Они похожи на домики из подушек, в которых в детстве можно было спрятаться. В Чикаго Минхо иногда находит кофейню подальше от своего дома, лучше всего, если она на другом конце города. Доезжает на метро, садится за столик в углу, открывает книгу и выпадает из реальности. В самые лучшие дни он пишет сам. Не то, что можно издать, это скорее рассказы о себе и для себя. Не личные дневники, в таких текстах больше вымысла, чем правды, но и самого Минхо в них временами слишком много. Он выбирает столик у окна. Кладет сумку в глубокое кресло, вытаскивает кошелек и идёт к стойке, откуда звучит тихая музыка, она слабо трепещет в почти что тишине, и это не что-то с радио или из топ-100 новинок — прохладный женский вокал едва отделяется от меланхоличной гитары. За стойкой пусто. Минхо барабанит пальцами по деревянной столешнице, рассматривая меню. Он в любом случае возьмёт фильтр, берет его в девяносто процентах случаев, но всё равно всегда изучает меню в новых местах. Осенние новинки обведены оранжевой рамкой и украшены округлыми тыквами с весёлыми клыкастыми улыбками. Латте с имбирём, капучино с орехом и кленовым сиропом, американо с вишнёвым сиропом — называется кровавый четверг. Минхо фыркает. Почему четверг? На витрине с мягкой подсветкой блестят пышные, румяные круассаны. Такие большие и воздушные на вид, будто могут лопнуть, если их тронуть. — Извините, давно ждё… — Минхо рывком поднимает голову, когда слышит голос, и замирает так же, как и парень. — …те. Да быть не может. Опять? Джисон собирается за считанные секунды, завязывает болтающийся на шее фартук и встаёт за кассу, тыкая пальцем по клавиатуре. Почему, куда бы Минхо ни пошел в этом городе, он всюду натыкается на этого парня? Минхо скользит взглядом по его лицу и рукам с закатанными рукавами, по фартуку с вышитой эмблемой. Выглядит он… лучше. Джисон выглядит заметно лучше, чем в их последнюю встречу: вокруг глаз уже нет этих ужасающих сине-серых синяков, кажется, губы потеплели, налились цветом. Он нажимает несколько клавиш и поднимает голову, прямо глядя на Минхо. Темные кудри блестят под жёлтой лампой. — Ты что-то хотел заказать? — спрашивает он, поднимая брови. Чёрт. Если представить его в рубашке и с чуть более аккуратной прической, то получается один-в-один с картиной. Видеть его сейчас ещё более жутко, чем было раньше, до картины. Будто тот парень сошел с полотна в их мир. Или — если верить К. — это один и тот же человек. Поверить в дневник сложно, потому что это разрушит то, во что Минхо верил лет с восьми. Он перестал бояться темноты в восемь, потому что понял — ничего в ней нет. Под кроватью валяются только его старые солдатики, которых папа подарил ему на позапрошлый день рождения. В темном коридоре по ночам не летают призраки. Странные звуки из-за стены — это его соседка миссис Линд, у которой три кота и никакой семьи. Санта Клауса не существует. Подарки появляются под ёлкой потому, что мама кладет их туда ночью. Да у них даже дымохода не было, чтобы Санта мог в дом попасть, не через окно же он залезает. Хотя в их районе мужик, лезущий в окно, не показался бы такой уж паранормальщиной. Минхо не верит в монстров со второго класса, но не уверен, кто стоит перед ним сейчас. Джисон поджимает губы, молча глядя на Минхо, и он отмирает. Моргает несколько раз, ещё раз смотрит в меню, дёргается, тянется за кошельком в заднем кармане джинс. — Да. Фильтр. Самый большой. Без сахара, — тараторит Минхо, не глядя на Джисона. — Ага. Что-то ещё? Может, выпечка? — без особого энтузиазма спрашивает он. Минхо косится на его губы, когда они двигаются. Неосознанно. Взгляд сам тянется туда, к пухлой нижней губе и изогнутой верхней, под которой блестят зубы. Обычные, человеческие. Выдох получается слишком шумным, Джисон косо смотрит на него, поднимая голову, будто это Минхо тут странный. Из кассового аппарата вылезает чек. — Два-пятьдесят, — произносит он, кладет чек на стол и отворачивается, чтобы сделать кофе. Машинально Минхо тянется за картой, чтобы оплатить кредиткой. Сейчас мало кто пользуется наличкой, это неудобно. Но рука замирает, когда в голову бьёт идиотская мысль. Вампиры не переносят серебро. Из чего отливают монеты в штатах? В школе что-то об этом говорили, кажется, на истории, но на историю Минхо ходил только потому, что нужно было набрать академические часы, а физика и химия стояли в списке приоритетов ещё ниже. Пятьдесят центов, кажется, на сколько-то процентов серебряные? В кошельке лежит немного налички: сотня, несколько по пятьдесят, две десятки, пятерка и восемь однодолларовых. Минхо тянет замочек отдела с монетами и набирает два доллара и пятьдесят центов. Пять монет ложатся в монетницу с глухим стуком. Минхо сглатывает, замирает в ожидании, когда Джисон закончит готовить кофе и повернется. Он чувствует себя охотником в засаде и идиотом. Даже не понимает, чего конкретно ждёт: что Джисон покроется волдырями и зашипит, как масло на сковороде, как только коснется денег; или что он спокойно возьмёт их, потому что люди не боятся серебра. Джисон делает фильтр ручным методом. Руки плавно двигаются, спиралью наливая воду в воронку. Густой аромат кофе забивается в нос, смешиваясь с запахом мокрого воздуха с улицы. Минхо стучит пальцами по деревянной столешнице, едва ли не считая секунды. — Ваш фильтр, — спокойно говорит Джисон, разворачиваясь с большой чашкой в руках, смотрит на Минхо с пару секунд, а потом опускает глаза вниз — на монетницу, на которой горкой лежат деньги. Его брови медленно поднимаются, удивлённо. Минхо чувствует, как в горле начинает печь. — Старомодно, — хмыкает Джисон через несколько секунд тишины, ставит чашку на стол и одним взмахом сгребает монеты. Со звоном они падают в пластиковый отсек, касса защелкивается. Минхо жадно пялится на ладони бариста, ожидая, когда уже он закричит от боли или начнет дымиться. Раз. Два. Три. Ничего не происходит. Кожа всё такая же бледная и ровная, чистая, даже не покраснела. Разочарование и удивление неожиданно волной накрывают Минхо. Он что, и правда думал, что парень задымится от пары пятидесятицентовых монет? Черт, он правда надеялся на это. Но почему? — Я могу ещё чем-то помочь? — неуверенно спрашивает Джисон. — Да, — Минхо прокашливается, берет себя в руки, — можно мне пароль от вай-фай? У вас же можно посидеть тут… — Да, конечно, сейчас напишу, — ручка быстро скользит по бумаге, Джисон пишет набор букв и цифр и протягивает розовый стикер Минхо, слегка улыбаясь. Хотя уголки его губ приподняты, глаза пристально наблюдают за Минхо без тени доброжелательности. Он напряжен, это видно и по тому, как подняты его плечи. Будто он готов броситься бежать в любую секунду, или броситься на Минхо. — Спасибо, — бубнит Минхо, вытягивая бумажку из крепкой хватки. Пальцы вздрагивают и на секунду — всего на мгновение — их руки соприкасаются. Контакт кожа к коже длится не дольше, чем требуется глазу, чтобы моргнуть, но Минхо успевает заметить, какая холодная у Джисона рука. Как металлическая труба качели зимой. Подержишь чуть больше — и точно примерзнешь. Джисон снова фальшиво улыбается, а в глазах сверкает нечто новое. Он заметил замешательство. Если бы Минхо был чуть менее разумным, он бы сказал, что Джисон понял, о чем Минхо думает. В чём Джисона подозревает. А знает ли Джисон о существовании картины? Если это он изображен на полотне, знает ли он, что картина всё ещё хранится на чердаке дома Минхо? Если да, на что он готов пойти, лишь бы сохранить эту тайну? Если он и правда то, о чём написано в дневнике, что он может сделать с Минхо? Он медленно отходит от стойки с чашкой в руках, вяло волоча ноги по полу. Кресло затягивает его в мягкую, теплую глубину, это было бы очень уютно, если бы он не чувствовал на себе цепкий взгляд, сверлящий спину. Кофе хороший. Минхо силой воли заставляет себя отвлечься от того городского фэнтези, в которое угодил обеими ногами, и заняться реальными делами. Открывает ноутбук и кладет перед собой стикер с паролем. Письма на почте вываливаются на него, как из мешка. Мессенджер горит сотней оповещений о сообщениях. Минхо сжимает зубы, открывая первый диалог и печатая ответ Сынмину. По широкому окну скользят первые капли холодного дождя. Зачем он вообще пытается выяснить, связан ли Джисон с дневником и картиной? Было бы проще оставить это, выбросить картину и забыть. Заняться домом, продать его и заработать приличные деньги. Он мог бы продать его прямо сейчас. Получил бы чуть меньше из-за состояния, но и этих денег хватило бы на пару лет комфортной жизни. Он мог бы полностью посвятить себя писательству. Голос в голове едко шепчет: «как будто сейчас единственная проблема — деньги». На самом деле, Минхо вязнет в собственных словах, как в зыбучих песках, без возможности сделать и шаг вперёд. Возможно, именно поэтому его тянет в совершенно другое болото. Боже, да ему банально любопытно. Этот парень показался странным в тот самый момент, когда Минхо заметил его краем глаза в окне. Он спешил куда-то дождливой ночью, будто у него была цель, будто он голодное… животное. Холодный пот проступает на шее, когда мысль стрелой прошибает голову. Что, если той ночью Джисон выходил на охоту? К. писал, что вампиры кормятся раз в несколько дней. Они находят человека и выпивают его кровь. Когда ещё это делать, если не ночью? И потом, когда Минхо видел Джисона в магазине и у себя дома, он выглядел едва живым. Его глаза были чернее кофе в чашке. И эти синяки… Он был голоден — понимает Минхо. Если вампир голодает, его глаза темнеют, а кожа становится тонкой и сухой. Сердце бьётся о самые ребра, мысли в голове спешат, залезая одна на другую. Минхо опускает руки на стол, медленно вдыхая и выдыхая. Если бы в городе кого-то убили, об этом стало бы известно, это очень маленький город. А если бы жертва была ещё и обескровлена, то паника поднялась бы такая, что достала бы и до Минхо в его мрачном уединенном особняке. Голоден ли он сейчас? Минхо медленно оборачивается. Джисон стоит всё там же, за кассой, его руки сложены на груди, брови чуть нахмурены. Их взгляды встречаются. Тихая музыка почти заглушается шумом усилившегося дождя, колотящего по стеклам. Джисон смотрит на него, будто пытаясь прочесть мысли. Если бы он мог, он бы увидел в них самого себя. А вдруг он умеет читать мысли? Пока в дневнике не было ничего о сверхспособностях, но вампиры, кажется, могут делать что-то такое? Или такое было только в «Сумерках»? Вряд ли «Сумерки» хороший источник информации. Там вампиры и детей могли делать. Боже, у него сейчас взорвется голова — и тогда Джисон точно ни одной мысли прочитать не сможет. На лице Джисона дымкой висит всё та же настороженная задумчивость, что и обычно. Если подумать, он смотрел так на Минхо с их первой встречи, будто Минхо здесь не место, или его присутствие как-то угрожает Джисону. Наблюдать за тем, что тебе угрожает — хорошая тактика. Что, если все их встречи были не случайными? Нет, это уже паранойя. Минхо отворачивается, плотно смыкая веки, и сползает на кресле вниз, прячется за широкой спинкой от въедливого взгляда. Наблюдать за тем, что тебе угрожает, и правда хорошая тактика, но Минхо наблюдает за ним не поэтому. Ему, черт возьми, интересно. Таинственность окутывает всю сложившуюся ситуацию невесомой вуалью, сжимает горло Минхо и не даёт оторваться. Если быть честным перед собой, ему нравится то, в чем он оказался. Ему нравится разгадывать загадки, а это, вероятно, самая захватывающая загадка в его обыкновенной жизни.