Человек с картины

На мешке с гипсовой штукатуркой написано, что смешивать её надо в пропорции один килограмм смеси на пол-литра воды. И обязательно всыпать порошок в воду, а не наоборот. Потом мешать две минуты, дать постоять три минуты, а затем снова перемешать и приступить к работе, пока она не застыла. Минхо вяло смотрит на инструкцию, прикидывая, как быстро он сможет измазать целый килограмм раствора, учитывая, что работать придется стоя на стремянке, с задранными кверху руками. Возможно, он немного переоценил себя, когда решил самостоятельно заняться реставрацией потолка, но он уже заделал течь в крыше на чердаке: кое-как обтянул плёнкой и скотчем. Это не продержится долго, но до прихода кровельщика вполне проживет. Он должен прийти уже со дня на день, о чём Минхо почти забыл из-за всего, что происходило в последнюю неделю. А сегодня утром он отчётливо вспомнил, как договаривался с мастером. Эта мысль сама появилась в голове, когда опухшие веки открылись, и глаза резануло ярким белым светом. Кровельщик. Минхо звонил ему. И он должен прийти в этот четверг. Можно было бы подождать и начать ремонт уже после того, как дыру заделают, но трясущиеся лёгкие и стянутый в узел желудок толкнули его к стремянке и шпателю. Первым делом он решил заделать ужасающее желтое, похожее на гнойник, пятно в коридоре второго этажа, прямо рядом с лестницей. Минхо смотрел на него всякий раз, как поднимался, и ему хотелось поскорее избавиться от его мерзкого присутствия в доме. Бумажный мешок хрустнул, ножницы уверенно резанули его, лёгкий серый порошок посыпался в воду, быстро, как песок в перевёрнутых песочных часах. По инструкции нужно мешать две минуты. Минхо посмотрел, как гипс горкой осел на дно пластикового ведра, и выдохнул, подбирая с пола длинную палку. Лучше было бы мешать миксером, но покупать его ради того, чтобы заделать пару дырок, как-то расточительно. Можно перемешать и вручную. Он погрузил палку в воду и сделал два тяжёлых оборота, жидкость быстро стала вязкой и мутной, как вода у берега реки, если её потревожить. — Десять…двенадцать… — прошептал Минхо, вслух отсчитывая каждый оборот. На сорок шестом руки забились, а вязкая жижа начала затягивать палку в себя. На сотом пальцы и ладони, сжимающие деревяшку, загорелись, будто их приложили к горячему боку металлического чайника. На сто двадцатом Минхо остановился. Руки совсем разболелись и отяжелели, повисли, как два толстых каната, стоило ему отпустить палку. Через три минуты он повторил процедуру, как было сказано на мешке. Густая гладкая субстанция заняла половину ведра. Чёрт, и как с этим подняться к потолку? Придется занять самую верхнюю ступеньку ведром, а самому спуститься на одну вниз. Стремянка скрипнула, когда он раздвинул её, ножки лязгнули по полу. Минхо ухватился руками и потряс её, проверяя, стоит ли она вообще. Металл задребезжал, но ножки не сдвинулись с места. — Ладно, — выдыхает Минхо, поднимая с пола ведро и ставя его на верхушку, а затем делает первый неуверенный шаг на нижнюю ступеньку, похожий больше на шаг по пиратской доске, будто одно неуверенное движение — и он окажется в океане, кишащем акулами, готовыми вонзить свои зубы в его тело. На деле стремянка лишь легко поскрипывает под его весом. Где-то в глубине дома тихо тикают часы. И холод, окружающий его, совсем не холод глубин океана, а лишь упавшая ещё на пару градусов температура на улице. Он поднимается, сжимая в одной руке шпатель, и придирчиво осматривает пожелтевшую штукатурку. Что-то внутри заставляет его ткнуть острым углом шпателя в центр пятна. Кажется, что если сделать это, уголок шпателя провалится во что-то мягкое, проткнет пятно, и из него, как из опухоли, засочится что-то склизкое и мерзкое. Он медленно поднимает руку и тычет в потолок — ничего не происходит. — Разумеется, — шепчет Минхо себе под нос и зачерпывает немного штукатурки на шпатель. Первый мазок толстым шлепком ложится на желтизну. Минхо криво размазывает его в разные стороны, потом берет больше, мажет шире, входя во вкус. Это не так уж и страшно. Почти то же самое, что открыть ворд и написать первое предложение. За него обязательно зацепиться второе, а дальше слова польются сами, как вода из крана. Штукатурка толстым слоем ложился поверх заражённого участка потолка, застывая матовой рябой поверхностью. Минхо растягивает её по краям, чтобы не было заметно, что тут что-то есть. Когда высохнет, надо будет зашкурить, и тогда разница совсем исчезнет. Минхо спускается со стремянки и осматривает свою работу — если смотреть снизу, то уже выглядит неплохо. В воздухе стоит тяжёлый запах влажной побелки и гипса, и едва уловимый аромат кофе, который Минхо варил себе на завтрак. Получился он как-то не так. Слишком горький и тяжёлый, не такой как в кофейне. «Не такой, как у Джисона» — звучит тихий голос в голове, от которого по телу проходит дрожь. В груди всё отяжелело и застыло, будто и туда налили гипсовую смесь. Он старался не думать о том, что произошло, потому что если он начнет думать, то додумается до того, что побежит собирать вещи, кинет их в машину и умотает отсюда, взвизгнув шинами, потому что это единственный разумный выход из ситуации, когда ты узнаешь, что твой сосед — чёртов вампир с блестящими клыками и мертвой хваткой. Не разумным будет остаться и начать замазывать дыры в потолке, как будто ничего не случилось. Как будто это кому-то нужно. По правде, ему не хотелось бежать. Ему было страшно, так страшно, что он до сих пор не может стереть с глаз отпечаток чужого лица, искаженного злым гневом, но вместе со страхом в кровь проникло любопытство, которое оказывало ещё более губительное воздействие. Губительность его заключалась в том, что Минхо хотелось знать ответы на вопросы. Они ещё не сформировались до конца, плавали расплывчатыми тенями в глубинах сознания, но Минхо чувствовал их нарастающий вес. Задать их он не мог пока что даже себе, и мысли о том, что произошло, будили в груди тревогу, от которой сердце неравномерно пульсировало в горле. Поэтому он и задвинул их куда подальше, взялся за шпатель и начал делать то, что должен был сделать ещё неделю назад. Это знакомая тактика, к которой он прибегает чаще, чем хотелось бы. Точно так же он мыл дома полы каждый день, вместо того чтобы писать диплом. А позже с удвоенным усердием учил японский, когда должен был закончить текст для заказчика и сдать. Ещё было такое, что он три часа потратил на приготовление кимчи-чигге, когда над головой висел важный звонок по поводу собеседования. Ему не хотелось звонить, звонки — это каждый раз стресс, от которого потеет спина, но на работу его порекомендовал его преподаватель, который почему-то питал к Минхо уважение, так что не позвонить было нельзя. Можно было только откладывать до последнего, занимая себя чем угодно, кроме того, чем действительно нужно было заняться. Сейчас точно так же не хотелось думать о том, что наковальней повисло над головой. Всё в порядке, пока висит. Плохо будет, когда упадет. Засыхающая штукатурка похожа на криво наклеенный пластырь, но это лучше, чем желтушный синяк на и так больном доме. Минхо сдвинул стремянку в другой конец коридора и сделал всё то же самое, прикидывая, что можно было бы съесть на ужин. Монотонная работа погружала его в глубины сознания. Белый матовый потолок перед глазами покрывался скачущими мурашками, если смотреть достаточно долго. Они крутились, как фрагменты в калейдоскопе. На ужин можно сварить рис и съесть его с консервированным тунцом, который Минхо накупил в магазине на пару недель вперёд. Цены здесь совсем не как в Чикаго, две банки продаются за доллар-двадцать-пять. В два раза дешевле чизбургера. Шпатель мазнул поверх тонкой трещины в старом покрытии, стирая её, как ластик карандаш. С его зарплатой тут можно неплохо жить, особенно если не нужно платить никому за аренду. Он мог бы просыпаться каждое утро во сколько хочет, завтракать вчерашними круассанами из кофейни, несколько часов тратить на работу, а всё остальное вовремя проводить в глубоком кресле наедине со своим романом. Или в кабинете, за широким столом из орешника, с открытым настежь окном, из которого будет доноситься далёкий стук дятла и шелест, с которым верхушки елей касаются низкого неба. Он мог бы раз в месяц выбираться в Филадельфию, ходить там в театр или в музей, или шататься по маленьким книжным магазинам в поисках чего-то стоящего. Он мог бы затеряться в лесах Пенсильвании навсегда, так же, как он пытался затеряться в шуме Чикаго, но так до конца и не сделал этого. За окном вспорхнула крупная ворона, прорезав ватную тишину хлопаньем размашистых крыльев. За этим сюда приехал Джисон? Скрыться от чего-то? Затеряться? Не легче ли было бы затеряться в толпе? Стать одним из миллиона человек, живущих где-нибудь в Бруклине или на окраине Дэлавера? Наверняка там проще найти жертву, в больших городах каждый день что-то происходит, люди пропадают безвести из собственных запертых квартир, а преступников так никогда и не находят. Если бы Минхо был вампиром, он бы именно так и поступил. Глупо прятаться от людей, когда они твоя еда. Только если… Только если нет других источников питания. Минхо мажет остатки штукатурки со шпателя на пятно, медленно соскребая излишек. Вчера в больнице Джисон не собирался ни на кого нападать. Он что-то покупал, и Минхо не идиот, чтобы не догадаться, что именно хотел купить Джисон. Банки крови существуют в каждой больнице, даже в таком мелком городке, как Дойлстаун, и если Джисон и хотел что-то купить в больнице поздно ночью, то именно донорскую кровь, бережно упакованную в пластиковый пакетик. Он пьет кровь оттуда, как апельсиновый сок из тетрапака? Через трубочку? Или вонзает клыки и представляет, что сосет теплую кровь из человеческой шеи? Или из запястья, как он делал с К. Мерзкий холодок прокатывается по пищеводу. Минхо морщится, сжимает губы, ощущая во рту горький привкус. Зачем он представляет это? В голове сами собой вырисовываются кадры: густая кровь перекатывается под бледными пальцами; клыки протыкают пластик, осушают его, заставляют слипнуться в тонкую пластинку; багровый цвет на губах; черные глаза; язык, слизывающий остатки крови. Шпатель со звоном падает на пол, шпаклёвка брызгает в стороны, тяжёлые капли липнут к стенам, к джинсам Минхо, орошают темные деревянные доски пола. Короткий взрыв затихает, оставляя после себя изумлённую тишину и Минхо, вцепившегося в холодную ручку стремянки. Испуганное сердце стучит между рёбер, а живот разгорается от злости. — Чёрт возьми! — кричит он в пустоту и спускается по ступенькам, чтобы пойти взять где-нибудь тряпку, пока разбрызгавшийся раствор не засох. По окну бьёт разбушевавшийся ветер, злой, каким себя чувствует Минхо. Почему так трудно совладать с собственной головой? Ощущение мокрой тряпки в руках мерзкое. Он трет пол, чтобы ни следа не осталось. Резко и сильно. Колени упираются в холодный пол. Вот бы и мозг можно было так отскребсти. Если бы Минхо мог, он бы вымыл все мысли из него, и некоторые воспоминания тоже. Сотри воспоминания о вчерашнем — и никаких навязчивых мыслей больше не будет. Не придется убегать из собственной головы и прятаться в глубинах дома со шпателем в руках. Но он хотел знать. Незнание ещё более мучительно, чем знание, даже если не знаешь, что с этим знанием делать. Колени начинают ныть. Минхо шумно выдыхает, отбрасывая тряпку в сторону. Его злит неопределенность. Что ему теперь делать? Забыть и жить как раньше? Обратиться к психологу? Написать книгу о том, как он поехал в Пенсильванию и встретил там вампира? Поступить так, как обычно поступают герои книг — нырнуть в пучину событий, будто ты бессмертный? Он обладатель свободы воли, он может прямо сейчас подняться на ноги, пойти в дом напротив, постучать в дверь и… И что? — Боже, как холодно, — шепчет Минхо, содрогаясь. Ещё один порыв ветра, особенно жестокий и яростный, разбивается об окна. Ладно. Возможно, сейчас самое время зажечь наконец камин. В поленнице рядом с камином лежит несколько деревяшек. Минхо никогда раньше не занимался таким, даже костры не разводил, но это не должно быть сложно. Он укладывает три полена в нишу и подсовывает под них старую газету, одну из тех, что стопкой сложены рядом с поленницей. Наверное, тетя именно так их и использовала. Спичка загорается с шипением, Минхо осторожно подносит её к бумаге и смотрит, как огонь перекидывается на нее. Оранжевые языки растут и начинают облизывать сухое дерево. — Ну, давай, — шепчет Минхо, вытягивая руки ладонями к огню. Разгорающийся жар греет задубевшие пальцы. Воздух наполняется запахом теплого древесного дыма. Минхо поднимается на ноги, хрустя коленями, и идёт на кухню. Щелкает по кнопке чайника. Разрывает упаковку чайного пакетика. Пар клубится в стылом воздухе, а потом и в чашке. Первый глоток обжигает язык, и Минхо морщится от неприятного ощущения. И всё же, что ему делать теперь? Убей Джисон его вчера ночью, и думать бы не пришлось, и это так странно, что он не убил. Минхо хмурится, отхлебывая чай. Он говорил что-то про охотника. Принял Минхо за охотника? И такое бывает? Охотники на нечисть, как в «Сверхъестественном»? А может, притвориться одним из них, нагнать страху и пригрозить, что позвонит своим, если Джисон хотя бы посмотрит в его сторону? С другой стороны, Джисон отпустил его именно тогда, когда понял, что Минхо ближе к полудохлому кролику, чем к охотнику. Голова разбухает от путаных мыслей. Он роняет ее на руки, трет глаза основаниями ладоней и глубоко вдыхает, устав от гудения в мозгах, — и замирает. Запах теплохо дыма горчит на языке и щекочет горло. В чём дело? Разве камин должен так сильно вонять гарью? Он разгибается и принюхивается, как охотничий пёс, в несколько шагов пересекает кухню и влетает в гостиную, тормозя на пороге, потому что комната от пола до потолка тонет в едком сером дыму. — Чёрт… — растерянно произносит он, прижимая ладонь к носу и губам. Лёгкие начинают тяжелеть в грудной клетке, взгляд мельтешит по комнате в поисках чего-то, чем можно потушить огонь. Так быть точно не должно. — Чёртчёртчёртчёрт, — бормочет он, забегая обратно на кухню и хватая полупустой чайник. Сдёргивая с крючка кухонное полотенце, он прижимает его к лицу и почти бегом бросается обратно в комнату, но останавливается на пороге, застигнутый врасплох чем-то, чего он не ожидал увидеть. В густом дыму темная фигура, повёрнутая к нему спиной, движется к камину, огибая диван и кресла. Раздается тяжёлый лязг металла, ещё более тяжёлый стук. Минхо кашляет, чувствуя, как дерет горло; глаза наполняются слезами, ему приходится отвернуться, когда спазм кашля сжимает грудь. — Выйди отсюда, дышать нечем, — отрывисто звучит над ухом. Чьи-то руки ложатся на его спину и подталкивают обратно в кухню, Минхо слепо шагает, повинуясь человеку, продолжая надрывно кашлять. — Что… — сипло пытается спросить Минхо, закашливаясь по-новой. Будто куча рыбьих костей в горле застряла. Он едва может открыть глаза, их щипет. Оказывается, от дыма щипет глаза. — По… потушить… — Я открыл заслонку, сейчас дым вытянет в трубу. Сядь сюда, — его мягко толкают в плечи, под задницей будто сам по себе возникает стул. А в глазах всё плывет от слез. Но голос он, кажется, узнаёт. Позади него шумят створки окна, и в спину начинает дуть холодом. Он с силой трет глаза, помаргивается, ресницы все равно слипаются из-за влаги, но зрение возвращается. Он оборачивается. Джисон стоит на его кухне, прислонившись бедром к столешнице, смотрит, прикусив губу клыком, в на лице застыло что-то среднее между неловкостью и решимостью. Он отводит глаза, пробегая ими по деревянным ящикам и немытым чашкам, накопившимся за последние пару дней. — Заслонку в трубе надо открывать, чтобы дым шёл вверх, а не в комнату. Сейчас проветрится, и можно вернуться в комнату. Теперь нормально должно быть, — бормочет он. Минхо снова кашляет, выдавливая из горла остатки дыма и копоти, хватает чашку с чаем и глотает его несколькими большими глотками. Дышать становится легче. Когда он со стуком опускает чашку на стол, Джисон уже смотрит на него, в глубине темных глаз зреет решимость, побеждая сомнения. Он проводит языком по сухим губам и заговаривает: — думаю, нам надо поговорить. Если ты не против. Минхо пару секунд молчит. Будто кто-то могущественный услышал его мысли и предложил выход. Он кивает головой на стул напротив и ежится из-за холодного осеннего ветра, гуляющего по кухне. Глаза не отрываются от движений вампира. Он медленно подходит, отодвигает стул и опускается на него с грацией, которой не ожидаешь увидеть в такой обстановке. Сердце начинает стучать чуть быстрее. Минхо глубоко вдыхает, проглатывая чувство страха, вместе с дымом заполнившее грудь. Это не та острая паника, что была вчера, хотя причины бояться никуда не исчезли. Наверное. Рука сама собой тянется к ножу для масла, лежащему на столе. Джисон насмешливо фыркает, складывая руки на груди. — Во-первых, ты этим мне ничего не сделаешь. Во-вторых, если бы я хотел убить тебя, я бы сделал это вчера возле больницы. А ещё я спас тебя от сгорания заживо, мог бы и спасибо сказать. — Ага. Спасибо, — напряжённо отвечает Минхо, отзеркаливая его позу со скрещенными руками. На языке вертятся вопросы, которые он хочет задать, но ни один из них не кажется подходящим для первого. Нельзя начинать разговор с вопроса «почему ты не убил меня» или «что случилось с хозяином этого дома». Хотя, кое-что ему узнать нужно. — Как ты смог войти в дом? В дневнике написано, что вампиру нужно приглашение, чтобы переступить порог, и Минхо не помнит, чтобы выдавал его. Джисон прищуривается, окидывая его маслянистым взглядом. — Как много ты обо мне знаешь? — Достаточно, чтобы знать, что тебе нужно приглашение. — Оно у меня есть, — пожимает плечами Джисон. Минхо нелепо открывает рот, сам не зная, что хочет сказать. Понимание приходит с запозданием. — Значит, смена владельца ничего не решает, — произносит он не вопросом. — Как это работает? — Как и все остальное в мире — по своим законам. — Ого, — ухмыляется Минхо, — это самое размытое объяснение из всех, что я слышал. Сколько лет нужно прожить, чтобы научиться так отвечать? Джисон фыркает. — Если хочешь узнать сколько мне лет, так и спроси. — Что ещё я могу спросить? Джисон склоняет голову набок, удобнее устраиваясь на стуле. Поза становится более расслабленной. Это сюрреализм. Перед Минхо сидит парень, которого он уже десяток раз видел в кофейне: темные волосы, бледные синяки под глазами, внимательный взгляд. Почти нормальный. С нюансом. Из-за тумана в голове это едва ли ощущается реальным. — Думаю, у тебя много вопросов. У меня тоже есть несколько. Предлагаю задавать по одному по очереди. Я первый. — Почему ты первый? — Потому что свой один вопрос ты уже задал, — он улыбается мягко и слегка снисходительно, будто говорит с ребенком или с туповатым котенком. Чёрт, а Минхо для него и есть ребёнок, ему же лет сто пятьдесят как минимум. — Ты толком на него не ответил. — Но ты и без моего ответа пришел к своим выводам. — Господи, — Минхо закатывает глаза. — Ты всегда разговариваешь так размыто и надменно? — А ты всегда ходишь ночью в лес за незнакомцами? Минхо захлопывает рот. Чёрт, это… резонный вопрос, на который он не знает что ответить, но Джисону и не нужен ответ. Это попытка сбить спесь с Минхо. Удачная. Джисон хмыкает, слегка улыбаясь, и закидывает ногу на ногу. — Итак, мой первый вопрос: почему ты вчера пошёл за мной к больнице? Вопрос отправляет Минхо по спирали быстро спешащих мыслей. С одной стороны, у него есть вполне четкий ответ — дневник. С другой стороны, а правильно ли будет рассказывать Джисону о дневнике? Знает ли он о его существовании? Он может посчитать дневник угрозой своей безопасности. Или разозлиться на то, что Минхо прочитал его. Минхо сглатывает, сжимая в руках кружку. Он заберёт дневник, если узнает, что он здесь, Минхо бы так и поступил. Это практически инструкция к Джисону, бережно упакованная в кожаный переплет. Нет, терять такое нельзя. Из всех глупых поступков, которые Минхо уже успел совершить, это станет апогеем. — Я хотел убедиться, что мои догадки о тебе верны, — голос звучит ровно, хотя Минхо ничерта не спокоен. — Какие догадки? — прищуривается Джисон. — Я сказал, что знаю, кто ты, но до вчерашнего вечера я, на самом деле, не был уверен. Хотел убедиться. — Ты догадывался, что я вампир, и всё равно последовал за мной в лес? Ты самоубийца? — искренне удивлённо и слегка с претензией спрашивает Джисон, округляя глаза. — Откуда взялась твоя догадка? Минхо чувствует нервный жар, ползущий по шее. Чёрт, у него нет вразумительного ответа на этот вопрос. Догадки завязаны на картине и дневнике, не упомянув их, он не сможет ничего объяснить. Пульсирующие мысли несутся сквозь него. Голова уже ноет от напряжения. Пристальный взгляд вампира делает всё только хуже. Если он не может сказать правду, то остаётся только одно. — Я встречал таких, как ты, раньше, — как можно спокойнее врёт Минхо, глядя в прищуренные глаза. Джисон смотрит на него пристально, слегка хмурится, будто пытается одним лишь взглядом проникнуть внутрь головы Минхо. Боже, он точно не умеет читать мысли? Если умеет, Минхо в полной заднице. Во рту горчит от собственной лжи. Капля пота скатывается по спине, и в животе органы слипаются в один большой ком, но Минхо может поспорить, что на лице не видно ни намека на неуверенность в своих словах. Он умеет говорить всякий бред с серьезным лицом, правда, обычно делает это не перед древним вампиром, которого побаивается. — Хм, — задумчиво хмыкает Джисон и снова прикусывает губу длинным клыком. Если бы Минхо не был так напряжен, он бы рассмеялся — вампир выглядит комично, когда делает так. Как будто герой мультика или злодей из Скуби-Ду. Немного нелепый. — И ты— — Погоди, — перебивает Минхо, — ты сказал по очереди. Теперь мой вопрос. И смотрит, подняв брови. Джисон поджимает губы, машет рукой, разрешая Минхо задавать свои вопросы. Очень великодушно. Ну прямо крестный отец. Минхо прочищает горло. У него десяток вопросов, которые он хотел бы задать. Сколько ему лет? Какого черта вампир работает в кофейне? Что ему дадут ответы на эти вопросы? Утолят любопытство и только. Нужно начать с чего-то важного, от чего получится оттолкнуться. — Вчера ты назвал меня охотником, — начинает Минхо, осторожно поглядывая за реакцией. Джисон чуть кивает, не меняясь в лице. — Они тоже существуют? Ты думал, я хочу тебя убить? — Ну, ты следил за мной, хотя и не очень изящно. За вампирами мало кто пытается проследить, чаще всего это делают охотники. И я представить не мог, что человек без оружия пойдет за мной ночью, — расслаблено отвечает Джисон и не даёт Минхо больше сказать ни слова. — Моя очередь. Ты думал в центах есть серебро? Минхо цокает. В глазах Джисон сверкают насмешливые блики, а потом он и правда смеётся низким, густым смехом. — Ты на это решил потратить свой вопрос? — недовольно спрашивает Минхо. — А у нас разве ограниченное количество вопросов? — бледные губы улыбаются. — Да ладно тебе, не дуйся. Мне понравился твой трюк с монетами. — Ага, — бормочет Минхо, ощущая себя глупым ребёнком. — Да, я думал, там есть серебро. Моя очередь. Почему ты отпустил меня вчера? Вопрос вырывается сам, не обдуманный, но искренний. На несколько секунд между ними повисает тишина, улыбка медленно сползает с лица Джисона, все эмоции теряют четкость и яркость, только в глазах остаётся тяжёлая, многолетняя усталость. Не злая и не острая. Она полупрозрачная, мутная. — А что я должен был сделать? — спокойно спрашивает Джисон. На языке вертится «убить», но произнести такое вслух кажется диким. Убить. Слово кислое и острое. От такого язык свернётся в трубочку и покроется язвами. Думать о таком нормально, но предположить вслух, что сидящий напротив человек мог бы убить, сложно. — Я не знаю, — честно отвечает Минхо. — Я выследил тебя и сказал, что знаю, кто ты такой. И следил за тобой до этого. — Так и что я должен был сделать? — Ты вампир, — как-то глупо прозвучало. Но что ещё ему ответить? — И? — Да боже мой, почему ты не убил меня? — вываливает Минхо, глядя в глаза. Джисон поджимает обескровленные губы, выглядя при этом слегка разочарованно. Минхо осознает, что Джисон не дышит и не дышал всё время, что они тут сидят. — Потому что я не убиваю людей, Минхо. Я не серийный маньяк, что бы ты там ни придумал. Тем более я бы не стал убивать кого-то за то, что он так по-идиотски проводит свои вечера. — Эй... — вяло возражает Минхо. — Это был идиотский поступок, — продолжает Джисон, не обращая внимания. — Тебе повезло, что я не кормлюсь естественным путём, другой вампир прижал бы тебя к стене и высосал столько крови, что домой пришлось бы ползти. Минхо сжимает челюсти. — А ты какой-то особенный, что ли? — Не единственный в своём роде, но не все вампиры перешли на донорскую кровь, некоторые всё ещё питаются людьми, — не обращая внимания на грубый тон, отвечает Джисон. Он замолкает, глядя на Минхо, которому нечего на это ответить. Он и правда поступил глупо, даже хуже тех людей, что в ужастиках спускаются в темный подвал или предлагают разделиться. Внимательные глаза скользят по его лицу. — Ладно, я понял, — понижая голос, произносит Минхо. Ему будто подзатыльник отвесили. — Твоя очередь. Джисон жмёт плечами. — На самом деле, у меня больше нет вопросов. Думаю, я всё понял. — Ты пришел, чтобы спросить, зачем я следил за тобой и правда ли я такой тупой, что не знаю, из чего делают центы? — удивлённо спрашивает Минхо, вылупляясь на вампира, поднимающегося на ноги. — Ну, да? Наверное. По большей части я хотел прояснить, почему ты увязался за мной, и что я не собираюсь тебя убивать, — Минхо ежится от слова, всё же произнесенного вслух. — Зачем тебе это прояснять? — Потому что я не люблю, когда за мной следят, — разводит руки Джисон. — А вчера ты меня здорово напугал. — Я тебя?! — Я думал, у тебя серебряный кинжал в ботинке спрятан! Откуда мне было знать, что… ну, ты понял. — Ага, понял, — бурчит Минхо и опускает глаза в пол. Пальцы Джисон постукивает по деревянной столешнице. Он смотрит и будто что-то обдумывает, или пытается вежливо уйти, хотя зачем тут вежливость. В таком разговоре последнее, чего ожидаешь, это обмена любезностями на прощание. Хотя прошло всё не так уж… плохо? — Ладно, я рад, что мы прояснили эту тупую ситуацию, — говорит наконец Джисон, поправляя капюшон. — Больше не следи за мной, пожалуйста. И не задвигай заслонку в камине, а то сгоришь. — Да… спасибо, что… — Не парься, — улыбается Джисон. Щеки немного округляются из-за улыбки. Так он становится совсем похож на обычного человека. Даже на очень молодого. Возможно, когда его обратили, он был даже младше Минхо. — Если что, можешь, ну, обращаться. — А? Ну, да, спасибо, наверное, — невнятно мямлит Минхо, растеряв все слова, которые знает. Джисон неловко машет на прощание, натягивает на голову капюшон и выходит в открытую дверь, резво сбегает по ступеням. Минхо смотрит ему вслед, оставаясь стоять в доме, пропахшем гарью. Сердце продолжает стучать между рёбер, он кладет на него ладонь, вспоминая, что оно у него есть. Чёрт возьми. Это самый странный разговор в его жизни.