Краш-тест

Обычно перед заездом мне не бывает страшно. Бывает волнение, бывает та самая, знакомая дрожь в поджилках, но никогда – настоящего, животного, леденящего душу страха. Но сегодня, пока я жду, когда погаснут огни стартового светофора, я буквально леденею от ужаса. Джейкоб пережил ночь. Перенес и вторую операцию. Моя знакомая врач с лестничной площадки, доктор Инес Мартин, сообщила мне об этом прямо перед тем, как я уехал из больницы. Казалось бы, мне должно стать легче, но в ее глазах читалась непроходящая тревога, а голос звучал с такой сдержанностью, будто она умоляла меня не питать иллюзий. «Ситуация все еще критическая, – сказала она. – Все еще очень плохо». Я пытался прорваться к нему около шести утра, плевать на все правила для посторонних, но дежурный администратор вежливо и неумолимо остановил меня: у медсестер утренний обход, и сейчас не пускают никого, даже родных. А теперь я несусь на скорости триста километров в час по главной прямой трассы Поль Рикар. Хорошо, что я уже ездил здесь раньше, потому что мой мозг полностью отключен – тело работает на автопилоте, помня каждую впадину и каждый бугорок асфальта. Всю ночь я изводил себя, листая ленту новостей на телефоне. Я прочел каждую статью об аварии, но все они писали одно и то же, поэтому я переключился на Instagram друзей Джейкоба. Самые близкие хранили молчание, если не считать тех, кто знал Пэррота и постил его фото. Зато более далекие знакомые Джейкоба выкатывали длинные нарциссические посты о том, как они «раздавлены». Его бывшая девушка, модель, выложила их общее фото с пляжа, где они обнимаются, с подписью: «Никогда не знаешь, что имеешь, пока не возникнет риск это потерять». Две тысячи лайков и около трехсот комментариев. Какой-то новостной сайт даже репостнул это с заголовком: «Девушка Николса скорбит, пока пилот F2 борется за жизнь». Девушка. Весь мир думает, что она, черт бы ее побрал, его девушка. Они встречались три месяца почти два года назад. Но теперь для всех она – его чертова единственная любовь. В отчаянии я даже разыскал e-mail его друга Нейта и отправил ему сообщение, спрашивая, слышно ли что-нибудь. Он ответил через полчаса: «Извини, чувак, пока ничего». Наверное, ему показалось это странным – с чего бы мне вообще спрашивать. Никто из его друзей ничего не знает. О нем. О нас. Моя машина влетает в первый поворот, и перед глазами вспыхивает навязчивая картинка: болиды Косты и Джейкоба, врезающиеся в Пэррота. Перед стартом мы провели минуту молчания в память об Эллисе. Его младшая сестра и отец стояли тут же, беззвучно плача на протяжении всей церемонии. В какой-то ужасной, низменной части души я им завидовал. Им хотя бы позволено открыто проявлять свое горе. А меня все утро люди спрашивали, что я думаю об аварии, и мне приходилось притворяться, будто я ничего не чувствую. По крайней мере, ничего сверх того, что должен чувствовать пилот, не знавший погибшего близко. Мэтти, мой напарник, нашел меня одним из первых. – Ты видел мои смс? – спросил он без предисловий, его лицо было непривычно серьезным. – Это просто пиздец. Я же знаю всех этих ребят. – Николс и Коста еще могут выкарабкаться, – вставил один из инженеров «Harper». Мэтти мрачно кивнул. – Даже если выживут, нет никаких гарантий, что обойдется без повреждений мозга. На таких-то скоростях? – он покачал головой. – Шансов почти нет. Я знаю, что это глупо, но до этого момента я даже не допускал мысли о повреждениях мозга. Должно быть, это отразилось на моем лице, потому что Мэтти нахмурился. – Ты в порядке, чувак? Выглядишь паршиво. – Нормально, – буркнул я. Но это была ложь. Я даже близко не в порядке, и мне определенно не стоило сегодня выходить на старт. Перегрузки в болиде F1 всегда запредельные, но я настолько истощен, что в поворотах перед глазами плывут темные пятна, а голову будто зажали в тиски. Я управлял машиной так откровенно плохо, что мой гоночный инженер уже спрашивает по радио, все ли в порядке с машиной. Я автоматически прибавляю, но меня уже обошли двое, и третий висит на хвосте. Травмы мозга. Я не мог думать ни о чем другом. Именно от этого умер Пэррот. Официально это еще не подтвердили, но я невольно подслушал разговор медиков на трассе. Они не сплетничали, просто говорили такими тихими, пустыми голосами, будто никогда не видели ничего более жуткого. Пятьдесят два круга спустя я пересекаю финишную черту на десятом месте. Это мой худший результат в сезоне, и я почти благодарен за повод выглядеть злым и несчастным, выбираясь из машины. На несколько минут я скрываюсь в своем трейлере, но от обязательств не сбежать. Мне нужно идти на пресс-конференцию, и я заранее знаю, какие чертовы вопросы мне там будут задавать. На пресс-конференции нас всего пятеро: Махоуни и Клейтон из «Crossfire Racing», Джош Фрай из «Torrent Racing», я и Мэтти, который умудрился прорваться с седьмого места на третье. Репортеры рассаживаются перед нами в непривычной тишине. Сегодня никому не хочется праздновать. – Итак, первый вопрос от Sky1, – произносит кто-то. Встает измотанный на вид седовласый репортер. Кажется, его зовут Пэт. – Сегодня была тяжелая гонка, – начал он. – Невероятно тяжелая. Очевидно, что после вчерашнего выходить на трассу было непросто. Расскажите, что вы чувствовали перед стартом. «Расскажите о своих чувствах». Ну что ж, Пэт, мой парень сейчас лежит без сознания в больнице и, возможно, умирает прямо в эту минуту, а мне даже не позволяют переступить порог его палаты. Я не спал почти тридцать часов, и если кто-то задаст мне хоть один вопрос о нем, если кто-то просто произнесет его имя вслух, я могу сорваться прямо здесь и сейчас. За всех нас отвечает Эрик Клейтон. – Да, это далось непросто. Никто из нас не хочет быть здесь сейчас. Уверен, и вы тоже не горите желанием тут находиться. Но мы обязаны, так что мы здесь. Это определенно тяжело, но... да. Думаю, мы все сегодня гонялись в память об Эллисе. – Джош, вы были довольно близко знакомы с Эллисом Пэрротом, – продолжает репортер. – Как вы держитесь? Джош провел рукой по лицу. Выглядит он почти так же паршиво, как я себя чувствую. – Да, я знал его еще по F2. Это… тяжелый удар. – Вы ведь и с Николсом немало вместе гоняли, верно? Сердце сжалось в ледяной ком. Я знал, что репортер не вкладывал в эти слова злого умысла, но звучало это так, будто Джейкоб уже мертв. Джош кивнул, и репортер продолжил. – Есть какие-нибудь новости о нем или об Антони Косте? – Я разговаривал с братом Джейкоба сегодня утром, – сказал Джош, и я поворачиваю голову в его сторону так резко, что перед глазами на миг все поплыло. – Очевидно, они не могут давать много информации, но... да. Ситуация серьезная. Это действительно тяжелое время для всех нас. А об Антони я, к сожалению, ничего не слышал. Мэтти бросает на меня странный, изучающий взгляд. Он наклоняется ко мне, прикрыв ладонью микрофон, будто собираясь что-то спросить, но другой репортер его перебивает. – Трэвис, позвольте спросить: старт с четвертого места и финиш на десятом – ваш худший результат в сезоне. Как вы думаете, это вчерашняя авария как-то повлияла на ваш настрой? Вы хорошо знали Эллиса Пэррота? Все взгляды устремились на меня. Мой собственный голос прозвучал как будто издалека, глухо и бесцветно. – Нет, я почти не знаю никого из них. Мэтти хмурится, но, к счастью, репортер переключается на него, оставляя меня наедине с чувством омерзения к самому себе. Осознание пришло слишком поздно: нужно было сказать, что мы знакомы. Тогда у меня был бы законный повод вернуться в больницу. Нужно было сказать, что я собираюсь их навестить – и мое появление там ни у кого не вызвало бы вопросов. Но вместо этого я сидел перед камерами на всю страну и лгал, будто не знаю единственного человека, который для меня что-то значил. Единственного человека, которого я когда-либо по-настоящему любил. Он так и не узнал о моей любви. Я хотел признаться ему месяцами, а чувствовал, наверное, еще дольше, но каждый раз трусливо отступал. У меня была сотня возможностей. Сотня поворотов, где можно было свернуть к правде. А теперь, даже если он очнется, его сознание может оказаться не тем, что помнит и понимает. Господи, зачем Мэтти упомянул травмы мозга? По пути в трейлер после пресс-конференции Мэтти хватает меня за локоть. – Эй, Кипинг, ты в порядке? – он сильно толкает меня в плечо, когда я пытаюсь вырваться из его хватки. – Серьезно, чувак, ты выглядишь как ходячий труп, а гонял как кусок дерьма. Может, тебе заглянуть к командному врачу? – Я в норме, – бросаю я. – Просто спал хреново, вот и все. Мэтти скривил губы. – Да, я тебя понимаю. Это все такой пиздец. Эллис был отличным парнем. Я что-то невнятно бурчу в ответ и сбегаю к себе. Переодеваюсь в повседневную одежду, даже не потрудившись зайти в душ. Краем глаза ловлю свое отражение в зеркале и понимаю – Мэтти прав. Вид у меня откровенно пугающий. Темные круги под глазами стали почти фиолетовыми, но хуже того – я будто постарел на десять лет за одну ночь. Я не могу пропустить командный брифинг, не привлекая к себе лишнего внимания, поэтому плетусь в комнату для совещаний моторхоума. Целый час я убеждаю команду, что нет, с машиной нет никаких проблем, и нет, я не болен, просто устал. Мэтти бросает на меня через стол подозрительные взгляды, хмурясь все сильнее с каждой моей новой ложью. К концу часа я начинаю выходить из себя и срываюсь на Кейти, одну из моих любимых инженеров. – У меня просто был неудачный день, ясно?! Мне что, уже нельзя разок, мать вашу, облажаться? Я жалею о сказанном в ту же секунду. Дело даже не в профессионализме, я просто повел себя как последний говнюк. Кейти лишь поднимает бровь и, к счастью, не ввязывается в спор. – Полагаю, на этом все, – резюмирует наш главный инженер Фредди, бросив на меня неодобрительный взгляд. Босс команды «Harper», Стефан, который молча просидел все собрание, ловит меня на выходе. Это суровый бородатый мужик, обычно такой же немногословный, как и я, но сегодня он хлопает меня по плечу, словно мы старые друзья. – Непросто гоняться после такой аварии, – говорит он со своим сильным шведским акцентом. – Отдыхай следующие две недели. – Да, сэр, – бормочу я. – И если еще раз так заговоришь со своей командой, я выставлю тебя за дверь. Понятно? Он, скорее всего, не шутит. – Да, сэр, – тихо отвечаю я. Я пробираюсь на парковку, уворачиваясь от микрофонов, камер и фанатов, и в полном одиночестве еду обратно в свой номер в отеле. В наш номер. Хотя, технически говоря, номер не был нашим. У Джейкоба всегда был свой номер в отеле – в нескольких милях отсюда и на несколько сотен долларов за ночь дешевле, – но когда наши гоночные уикенды совпадали, он неизменно появлялся после заката с дорожной сумкой и своей фирменной ухмылкой, и тогда ночи становились нашими. Мне требуется несколько долгих минут, чтобы собраться с духом и открыть дверь. Я бы вообще не возвращался, но не могу же я оставить здесь все свои вещи. И я не могу оставить здесь все его вещи. Я прикладываю ключ-карту к замку и захожу. Двигаюсь по комнате, словно в замедленной съемке. Я думал, что выплакал все в служебном туалете реанимации, но к этому я совершенно не готов. Горничная не заходила – я всегда вешал табличку «Не беспокоить» на двери, – так что все осталось именно так, как мы оставили вчера утром. На столе стоит недопитая чашка кофе Джейкоба, рядом – его ноутбук. Худи брошено на спинку дивана. Его зубная щетка торчит из стакана у раковины. Я опускаюсь на край кровати, удерживая самообладание на одной-единственной, стремительно истончающейся нити. Дрожащими руками достаю телефон и снова открываю переписку с Джейкобом, на этот раз уставившись на самое последнее сообщение. Оно было отправлено рано утром в пятницу, сразу после его прилета. 💬 «Только приземлился. Еду на трассу, ппц устал лол. Пицца вечером?» Пицца точно не входила в список разрешенных продуктов моей строгой диеты, но всякий раз, когда я напоминал об этом, Джейкоб ухмылялся и говорил, что мы отработаем калории позже. Но мы не отработали. Не в пятницу. Он был совершенно измотан дорогой, а я немного потянул плечо во время свободных заездов. Наша последняя совместная ночь – и мы провели ее за просмотром старых видео MotoGP на YouTube, поедая еду из картонных коробок. Я даже не могу вспомнить, поцеловал ли я его перед тем, как мы уснули. Я не могу вспомнить его последние слова. Те, что он сказал мне тем утром. Я ломаю голову над этим с момента аварии, но так и не могу вспомнить. Помню, что сделал ему кофе, помню, как спрашивал, куда он планирует пойти ужинать с родителями тем вечером, но не помню, что он ответил перед уходом. Его ответ выпал из памяти, словно провал в сознании. Я был так поглощен собственным страхом, копил мужество, чтобы сказать ему, что люблю его, что пропустил мимо ушей его последние слова для меня. Ком в горле сжимается с неумолимой силой. Если меня накроет сейчас – а это неизбежно, – пусть уж случится здесь, в полном одиночестве. Но едва эта мысль обретает форму, в дверь раздается стук. Я замираю, безумно надеясь, что незваный гость уйдет. Стук повторяется – настойчивее, громче. – Эй, Кипинг! – доносится голос Мэтти. Я прикусываю щеку изнутри так сильно, что чувствую вкус крови, и заставляю себя подойти к двери. – Что? – бросаю я, не скрывая раздражения. – Ты забыл свой пропуск на трассе, – говорит Мэтти, протягивая его мне. Я забираю карту, негромко буркнув «спасибо». Мэтти пристально меня разглядывает – не как коллега, а как человек, – и у меня все холодеет внутри. – Что, черт возьми, с тобой происходит, чувак? – спрашивает он. Он пытается зайти, но я сдвигаюсь в сторону, преграждая путь. Последнее, что мне нужно, чтобы он увидел разбросанные вещи Джейкоба. – Я же сказал, ничего, – огрызаюсь я. Но тут же осознаю свою ошибку и иду на попятную. – Просто жуткая мигрень, вот и все. Надо отлежаться, – добавляю я, делая акцент на последнем. – Ох, блин, – хмурится Мэтти. – Не знал, что ты ими страдаешь. У моей сестры бывают такие адские приступы. Вроде она Имитрекс от них пьет. У тебя есть что-нибудь такое? Ну конечно, у Мэтти обязательно должна быть сестра с мигренями. – Да, есть кое-что, – вру я. – Но мне правда нужно прилечь. – Да, конечно. Может, что-то принести? – его голос звучит искренне, и меня на секунду тошнит от собственной лжи. Я отшивал Мэтти с того самого дня, как пришел в «Харпер», но это никогда не мешало ему быть милым со мной, писать смс, просто оставаться… хорошим человеком. Даже в последние месяцы, когда в прессе появлялись ехидные статейки о том, насколько я его превосхожу, он ни разу не позволил себе в мой адрес никакой колкости. – Все окей, спасибо, чувак, – я пытаюсь закрыть дверь перед его носом, пока не натворил каких-нибудь глупостей, вроде истерики со слезами, но он успевает мягко придержать ее рукой. – Слышал хорошие новости? – спрашивает он. – Антони Коста пришел в себя. Ноги в хлам, но голова в порядке. Врачи говорят, что он выкарабкается. – Это… здорово, – выдавливаю я. – Да. Вряд ли он скоро вернется в гонки, но хотя бы будет жить. Я дважды киваю, быстро моргая. – А про Джейкоба ничего не слышно? Я в таком состоянии, что забываю назвать его по фамилии. Не думаю, что Мэтти замечает. – Нет, ничего нового. Все еще в критическом состоянии, в сети только это пишут. – Понятно. – Ладно, давай, отдыхай. Напиши, если что-то понадобится, ладно? – Угу, – отвечаю я, уже закрывая дверь. Я жду, пока не донесется характерный звук прибывающего лифта, и тогда, наконец, опускаюсь на ту сторону кровати, где спал Джейкоб, прижимаю к лицу его любимое худи и тихо, безнадежно разрываюсь изнутри. Без звука, как ребенок, который уже разучился плакать.