Краш-тест

Неделя после аварии становится самой длинной и мрачной в моей жизни. Я должен заниматься сотней разных вещей – запланированные интервью, спонсорские мероприятия, встречи с командой – но вместо этого я цепляюсь за свою ложь о мигрени и умоляю команду дать мне отгул. На следующий день после гонки они присылают ко мне командного врача, и я выгляжу настолько хреново, что он едва осматривает меня, прежде чем позвонить Стефану, боссу «Harper», и заявить, что мне нужен перерыв как минимум на неделю. Он оставляет мне упаковку суматриптана и напроксена от моей «мигрени», советует пить побольше жидкости и отдыхать. Через две недели я должен быть в форме, чтобы снова выйти на трассу в Австрии. Команда оплачивает мне люкс еще на неделю, и после ухода врача я засыпаю впервые за двое суток – проваливаюсь в сон почти на четырнадцать часов. Когда я просыпаюсь, наступает тот ужасный, дурацкий момент замешательства, когда я забываю, что произошло. Я протягиваю руку к стороне кровати Джейкоба, и когда мои пальцы касаются холодной простыни – тогда все возвращается. Я не могу заставить себя убрать ни одну из его вещей, кроме худи, который просто не в силах выпустить из рук. Я чуть было не надел его в больницу, но вовремя испугался, что он пропахнет больничными запахами вместо его аромата. Прячу свитер под одеяло, вешаю табличку «Не беспокоить» и спускаюсь на ресепшен, чтобы еще раз убедиться: никто не войдет в мой номер. На меня странно смотрят, но мне плевать. Мне нужно в больницу, а если я вернусь и увижу, что горничная передвинула чашку кофе Джейкоба или что-то в этом роде, я просто не выдержу. На этот раз мне удается найти нужную парковку, следуя указателям «USI». Когда я еду в лифте на девятый этаж, богато выглядящая пара украдкой переглядывается, осматривая меня. Секунду я гадаю, узнали ли они меня, но потом ловлю свое отражение в дверях лифта, когда они выходят на седьмом этаже. Я так и не принял душ – не смог заставить себя зайти в душевую кабину, увидев шампунь Джейкоба на полке. Я выгляжу отвратительно. Волосы под кепкой грязные, кожа бледная и покрыта щетиной. От меня, должно быть, несет как от мусорного бака. В зале ожидания сегодня никого, дверь в отделение открыта. Прямо у входа дежурит бдительная сотрудница. – Bonjour¹, – говорит она. – Вы к кому? [¹Добрый день. (фр.)] – Э-э... Джейкоб Николс? – выдавливаю я, проклиная свой жалкий французский. Она хмурится. – Прессе нельзя, – отрезает она. – Никаких журналистов. – Я не пресса, – говорю я. – Я друг. Она все еще сомневается, поэтому я вынужден добавить. – Я гонщик. – Хм, – она продолжает хмуриться. – ID, s’il vous plaît?² [²Ваше удостоверение личности, пожалуйста. (фр.)] Я достаю водительские права. Она берет свой телефон, и я вижу, как она вбивает мое имя в поисковой строке. Спустя мгновение она поднимает глаза. – А. Вы пилот Формулы-1, да? Проходите, – она машет рукой. – Палата 924. Шаги замедляются по мере приближения к палате. Я не знаю, что буду делать, если там окажутся родные Джейкоба. Но дверь приоткрыта, и – о чудо – внутри никого. Хриплый звук вырывается из моего горла, когда я бросаюсь к его постели. – Эй, – шепчу я. – Эй, ты. Я беру его правую руку в свои ладони. Пальцы вялые и неподвижные. Черт, какая у него холодная кожа. И эта дурацкая трубка во рту, издающая жуткий ритмичный звук. – Не умирай, ладно? – говорю я, зная, что он меня не слышит. – Только попробуй, мать твою, умереть. Я на грани того, чтобы снова разрыдаться, и понимаю, что нужно отпустить его, пока кто-нибудь не вошел. Я крепко сжимаю его ладонь, наклоняюсь и прижимаюсь губами к его виску. – Не умирай, – снова шепчу я. – Обещай мне, что не умрешь. Звук шагов в коридоре дает мне ровно столько времени, чтобы выпустить его руку и отпрянуть назад, прежде чем в палату заходит медбрат. У него поджатое, надменное лицо, и он тут же прожигает меня взглядом. – Qu’est-ce que vous avez fait?³ – он отталкивает меня и вглядывается в руку Джейкоба. Катетер подтекает кровью. Черт, наверное, я задел его, когда сжимал ладонь. [³Что вы наделали? (фр.)] Медбрат смотрит на меня как на мусор и что-то быстро говорит по-французски. И тут, чтобы сделать ситуацию еще хуже, входит брат Джейкоба, Пол. – Что происходит? – требует он ответа. Его острый взгляд мечется между мной, медбратом и кровоточащей капельницей. – Почему идет кровь? Я делаю еще шаг назад, мечтая слиться со стеной. Глаза Пола сужаются. – Вы были здесь вчера, верно? Мы не даем комментариев прессе. – Я не из прессы, – заставляю я себя ответить. – Я гонщик. Его гнев немного стихает. – О. Кто именно? Джош? Патрик? Огюст? Щеки пылают, я качаю головой. – Нет, я... Трэвис. Трэвис Кипинг, – не знаю, почему я произношу это как вопрос. Пол снова щурится. Я вспоминаю, что он не смотрит Формулу-1. Он как-то сказал Джейкобу, что она «переоценена». – Не припомню твоего имени, – говорит он. – А я постоянно общаюсь с братом. В его голосе сквозит неприкрытое подозрение. Наверное, он думает, что я подонок, пробравшийся сюда, чтобы разнюхать грязь о его умирающем брате – Я... не из F2, – хрипло поясняю я. – Я в F1. В команде «Harper», – я откашливаюсь. – Можете проверить. – Обязательно проверю, – отрезает Пол. Он выхватывает телефон, что-то быстро ищет в сети, а затем снова смотрит на меня. Его нахмуренный лоб слегка разглаживается. – Осторожность не помешает, – говорит он, и это звучит не совсем как извинение. – Эти чертовы репортеры пытались прорваться все выходные. Но он ни разу не упоминал тебя, – добавляет он резко. Я не знаю, что на это ответить. Сомневаюсь, что он поверит правде, даже если я выложу ее прямо сейчас. – Что с капельницей? – Пол обращается к медбрату, на мгновение забыв обо мне. – Нужно переделать? – Нет, я поправил, – отвечает медбрат по-английски, с неприязнью смотря на меня. – Врач будет с минуты на минуту. – Хорошо, спасибо, – сухо отвечает Пол. Медбрат уходит, а Пол опускается в кресло рядом с Джейкобом. Он бросает на меня выжидающий взгляд. – Мило с твоей стороны, что зашел навестить. Это явный намек на то, что мне пора убираться, но теперь, когда я здесь, когда я коснулся кожи Джейкоба – я не уйду ни за что на свете. – Все гадают, как он, – произношу я настолько твердо, насколько могу. – Все остальные пилоты F1. Уверен, они бы хотели узнать последние новости. Пол открывает рот – несомненно, чтобы возразить, – но не успевает. В палату входит та самая пожилая женщина с седыми волосами в строгом костюме, которую я видел в первую ночь. – А, месье Пол, bonjour⁴, – говорит она, протягивая Полу руку для рукопожатия. – А это кто? [⁴Добрый день. (фр.)] Она обращается ко мне. – Трэвис Кипинг, – отвечаю я, пожимая ее руку. – Я друг. Пол бросает на меня быстрый, скептический взгляд, но врач кивает, не замечая возникшего между нами напряжения. – Очень хорошо, – говорит она. – Я доктор Каэтанович, можете звать меня доктор К. – Как там Джейки? – спрашивает Пол. Мои челюсти непроизвольно сжимаются от раздражения. Джейкоб ненавидит, когда Пол его так называет. Он говорил ему об этом раз пятьдесят. – Давайте я посмотрю, – говорит доктор К. Она подходит к кровати и начинает осмотр. В ее манерах есть что-то такое, что внушает безоговорочное доверие, но наблюдать за тем, как она осматривает Джейкоба, было невыносимо. Она приподнимает ему веки и светит фонариком в зрачки, слушает сердце и легкие стетоскопом, приподнимает больничную рубашку, чтобы изучить жуткие кровоподтеки на животе и боках. Я впервые вижу трубку в его груди, вставленную между ребер и зафиксированную кучей белой марли и пластыря. Она изучает аппарат, к которому подключена дыхательная трубка, проверяет катетер, осматривает ноги. Все это время мне хочется вмешаться и остановить ее. Хочется укутать Джейкоба в одеяло и велеть им всем оставить его, черт возьми, в покое. Наконец она отступает и встает в ногах кровати. Жестом приглашает меня сесть с другой стороны, напротив Пола, и я с благодарностью опускаюсь в кресло. – Как мы и обсуждали прошлым вечером, – говорит она Полу со своим мягким акцентом, – Джейкоб получил крайне тяжелую травму. Есть очевидные проблемы: переломы ноги и бедра, сломанные ребра и проколотое легкое. Это со временем заживет. Но больше всего хлопот доставляют травмы, которые не так легко увидеть. Она снова подходит к кровати и приподнимает рубашку, показывая нам синяки. – Эти гематомы не от удара, это следствие внутреннего кровотечения. У Джейкоба был серьезный разрыв селезенки. Вчера хирурги ее удалили. Без нее можно жить, хотя это сделает его более уязвимым для некоторых инфекций. В будущем ему потребуются дополнительные прививки, чтобы защититься от них. Также у него глубокий разрыв печени, который сложнее залечить. Хирурги считают, что пока им удалось остановить кровотечение, но давление все еще слишком низкое, а показатели крови плохие. Этим утром ему понадобится еще одно переливание. Пол бледнеет на глазах. – Еще одно? Но... разве вы не говорили, что дополнительная кровь может плохо сказаться на его легких? Доктор К. кивает. – Вы точно обозначили проблему, – говорит она. – Нам необходимо вводить Джейкобу вот это лекарство, – она указывает на один из пакетов капельницы, – чтобы поддерживать давление. Ему нужно вот это, – она касается другого пакета, – чтобы предотвратить инфекцию, и это – чтобы он оставался под седацией. К сожалению, все это означает поступление жидкости в его организм. Когда у пациента ушиб легких, – добавляет она, видя мое непонимание, – жидкость может просачиваться из тканей и вызывать отек легких. Добавление переливания к этим трем препаратам означает еще больший объем жидкости и повышенный риск дыхательной недостаточности. – Но... разве нельзя сделать переливание завтра? – спрашивает Пол. Доктор К. качает головой. – Показатель крови у Джейкоба сегодня – шестьдесят восемь. При норме около ста сорока. Без достаточного количества эритроцитов его органы не получают нужного объема кислорода. Пол встречается со мной взглядом – в своем страхе и горе он забыл о подозрительности, – и мы обмениваемся беспомощными взглядами. – Мы введем ему через капельницу препарат, помогающий вывести лишнюю жидкость, до и после переливания, – продолжает доктор К. – Это поможет защитить его легкие. Она тяжело вздыхает, глядя на лицо Джейкоба. Наверное, для нее это тоже тяжелый случай. В реанимации должны лежать восьмидесятилетние старики с раком, болезнями сердца и диабетом, а не двадцатитрехлетние парни, которые до этого момента были в идеальной форме. – Его состояние остается крайне тяжелым, – тихо заканчивает доктор К. – У кого-нибудь из вас есть ко мне вопросы? Пол медлит, поэтому я вмешиваюсь первым. Возможно, это мой единственный шанс получить хоть какую-то информацию. – Вы сказали... – мой голос звучит тонко и хрипло. Я откашливаюсь и пробую еще раз. – Вы сказали, что одно из этих лекарств нужно для поддержания давления? – я указываю рукой на пакет капельницы, на который она ссылалась. Она кивает. – Да. Это называется прессор. – Но... – я облизываю губы. – Тот монитор показывает, что его давление девяносто два на пятьдесят, верно? – вчера вечером я гуглил «мониторы сердечного ритма» и знаю, что нормальное давление – примерно сто двадцать на восемьдесят. – Это все еще мало? – Да, – подтверждает она. – Значительно ниже нормы. – Так... разве нельзя увеличить дозу лекарства, чтобы улучшить показатели? Ее губы сжимаются в тонкую линию. – К сожалению, дозировка этого препарата уже максимальна. Я с трудом перевариваю эту новость. Желание протянуть руку и снова коснуться Джейкоба почти непреодолимо. – А как вы думаете… есть вероятность, что у него травма мозга? Пол вздрагивает. Подозреваю, что он, как и я до недавнего времени, еще не задумывался о повреждениях мозга. Доктор К. тщательно подбирает слова, прежде чем ответить. – К сожалению, мы не узнаем этого, пока он не придет в себя. Мы сделали сканирование мозга, когда он поступил, и еще одно вчера, когда его пульс упал – ни одно не выявило признаков отека или кровоизлияния в мозг. Но наверняка мы сможем сказать, только когда он очнется. – Вы еще сказали, что одно из лекарств – седативное? – продолжаю я. – Оно… держит его в бессознательном состоянии? Она кивает. Я тяжело сглатываю. – То есть ему не... не больно? Как только вопрос срывается с моих губ, я понимаю, что он звучит слишком лично, слишком интимно – совсем не так, как спросил бы просто знакомый. Но выражение лица доктора К. остается неизменным. – У нас нет оснований полагать, что сейчас он чувствует боль. Она терпеливо ждет, пока я хмуро смотрю на кровать, пытаясь придумать, что бы еще спросить. Мой взгляд цепляется за обнаженную кожу выше гипса на его ноге, и вырывается еще один вопрос. – А не нужно ли накрыть его одеялом? Он обычно... он всегда мерзнет. Пол выходит из оцепенения. – Вовсе нет, – говорит он. Это ранит так сильно, что у меня перехватывает дыхание. Не знаю почему. В масштабах происходящего это не должно иметь значения. Но то, как он это сказал – будто я идиот, будто он знает Джейкоба намного лучше меня... И, может, они созваниваются пару раз в месяц, но это всегда Пол грузит Джейкоба своими делами, а не наоборот. Откуда ему знать, что Джейкоб всегда спит с двумя дополнительными одеялами поверх покрывала? Откуда ему знать, что Джейкоб всегда берет с собой худи, даже в разгар лета? Доктор К. остается спокойной и вежливой. – В любом случае, будет хорошо, если мы его укроем, да. Кожа у него прохладная. Я попрошу медсестер принести теплые одеяла. Она улыбается Полу, а затем мне, и не знаю, мерещится ли мне, но в ее глазах вспыхивает какой-то особый огонек, когда она смотрит на меня. Я отвечаю ей слабой, благодарной улыбкой. – Есть ли у вас еще вопросы? – спрашивает она. – Каковы его шансы на самом деле? – спрашивает Пол. – Скажите прямо. Слова звучат резче, чем его тон, и я напоминаю себе, что за всей этой надменностью он, вероятно, напуган не меньше моего. Улыбка доктора К. полна сочувствия. – Мне хотелось бы дать точный ответ, но боюсь, это не тот случай, когда можно оперировать цифрами. Мы делаем все возможное. Сейчас мы можем только жить одним днем. Похоже, такой ответ не слишком радует Пола, но он нехотя кивает. – Спасибо. – Да, спасибо, – тихо добавляю я. – Разумеется, – доктор К. снова улыбается и выходит из палаты. Мы с Полом остаемся в неловком молчании. Моя рука дергается. Я почти протягиваю ее к ладони Джейкоба, но вовремя останавливаюсь. – Хороший был вопрос, про мозг, – к моему удивлению, говорит Пол. – Я об этом не подумал. Его голос звучит как-то пусто, и во мне внезапно возникает к нему прилив сочувствия. Пусть Пол не идеален, но он здесь, верно? И он так же боится потерять Джейкоба, как и я. Дверь снова отъезжает в сторону, и входят родители Джейкоба. Оба выглядят удивленными, увидев меня. Я неохотно поднимаюсь с места. – Я уже ухожу. Отец кивает, сразу проходя мимо меня к сыну, но мать задерживается. – Как вас зовут, дорогой? – спрашивает она. Я сглатываю. – Трэвис Кипинг. – Трэвис, – она кивает. – Очень мило с твоей стороны снова зайти. Ты хороший друг. Она улыбается мне, но я едва могу смотреть ей в глаза – мне так стыдно. Оба родителя Джейкоба всегда и во всем его поддерживали. Они вкладывали огромные средства в его карьеру, летали по всему миру, чтобы поболеть за него на гонках. Но он никогда – совсем никогда – не говорил им, что он бисексуал. В те редкие разы, когда я пытался спросить его об этом, он либо раздражался, либо переводил тему. Самое большее, что он когда-либо сказал: «Это не стоит той головной боли, которая начнется». И я не настаивал. Это было бы лицемерием – в конце концов, я тоже никогда не говорил отцу, что я гей. Теперь я жалею, что не настоял на этом разговоре. – Спасибо, – бормочу я. – Извините. Я выхожу из палаты и закрываю за собой дверь. Мои ноги налиты такой тяжестью, что, кажется, я сейчас провалюсь сквозь пол. Я настолько не в себе, что по пути к залу ожидания сворачиваю не туда. Оглядываюсь, пытаясь сориентироваться, и тут кто-то окликает меня по имени. – Трэвис Кипинг? Я оборачиваюсь. Я знаю этого человека. Не имя или лицо, но я узнаю его типаж. На нем нет бейджа прессы, но этот жадный блеск в глазах здесь настолько неуместен, что он может быть только репортером. – Да, – настороженно отвечаю я. – Райан Симмонс, «Дейли Пост», – он протягивает руку, но я просто смотрю на него. – Не думаю, что прессе разрешено находиться в этой части отделения, – говорю я, высматривая глазами медсестру. – Семья Антони Косты согласилась на интервью, – поясняет он. – Я как раз искал выход... Он делает вид, что озирается, но я-то знаю: он ищет палату Джейкоба. Семья Антони, может, и согласилась на интервью, но семья Джейкоба – черта с два. – Я покажу вам дорогу, – отчеканиваю я и направляюсь к выходу, не давая ему времени на возражения. – А вы-то что здесь делаете? – спрашивает он на ходу. – Навещаете Николса? В его тоне нет ни капли подозрения, но мой глупый мозг за долю секунды переходит из режима покоя в режим паники. – И Косту, и Николса, – вру я. – Обоих. Просто... передаю слова поддержки их семьям от всех пилотов Формулы-1. – Семья Антони ничего об этом не упоминала, – замечает он. – Я спрашивал, связывался ли кто-нибудь... – Я у них еще не был, – раздраженно бросаю я. – Сначала зашел к Николсу. Сейчас иду к Косте. – А, – он кивает. – Понятно. Мы дошли до зала ожидания. Я придерживаю перед ним дверь с выжидающим видом. – Ну, спасибо, приятель, – говорит он. Я закрываю за ним дверь и бурчу под нос: «Никакой я тебе не приятель». Но теперь у меня, кажется, нет выбора – придется идти к Антони Косте. Вдруг репортер вернется и спросит его семью об этом? Знаю, это паранойя, но ничего не могу с собой поделать. В последнее время это мое обычное состояние. Клерк называет мне номер палаты – 907, и я плетусь туда. Я боюсь каждой секунды предстоящего визита, но, когда несмело отодвигаю матовую стеклянную дверь, обнаруживаю внутри нечто похожее на вечеринку. Повсюду открытки, воздушные шары и человек пятнадцать родственников, набившихся в палату. А посреди всего этого – Антони Коста: он сидит в кровати, выглядит слабым, но находится в сознании. – Трэвис Кипинг! – девчушка лет десяти выкрикивает мое имя. – Педро, смотри! Это Трэвис Кипинг! Мальчик помладше оборачивается и пристально, не отрываясь, смотрит на меня. Симпатичная женщина средних лет рядом с ним поворачивается в мою сторону. – О, здравствуйте! – говорит она лучезарно. – Я узнаю вас, вы же из телевизора! Тот самый пилот Формулы-1! – Да, мэм, – бормочу я. – Я просто... проходил мимо. Решил заглянуть. – Привет, мужик, – говорит Антони. Он выглядит очень удивленным моему появлению – что логично, ведь я говорил с ним от силы раз в жизни, – но не расстроенным. Его голос хриплый, но приятный, и хотя в него вливают кучу лекарств через капельницы, он выглядит в сто раз здоровее Джейкоба. Я открываю рот, не зная, что сказать, но выясняется, что с семьей Антони мне вообще не нужно ничего говорить. Двое детей начинают наперебой тараторить о Формуле-1, засыпая меня сотней вопросов без перерыва на вдох, отец Антони предлагает мне кофе, а мать прищуривается, выносит вердикт: «Слишком худой!» – и отправляет двух кузенов Антони на пост медсестер за домашней едой, которую они принесли для персонала. Не успеваю я опомниться, как меня усаживают в кресло с чашкой дымящегося кофе и тарелкой бразильских трюфелей – бригадейро. – Выглядишь усталым, – укоряет меня мать Антони. – Ты вообще спишь? Антони смеется. – Мам, оставь его в покое. – Глупости, – отрезает она. Она машет рукой девочке, которая выкрикнула мое имя, когда я вошел: – Куинн, положи ему еще еды. – Тебе разве не нужно сейчас тренироваться или что-то вроде того? – спрашивает меня Антони, пока Куинн усердно накладывает еду на мою бумажную тарелку. Наверное, мне стоит придумать какое-нибудь оправдание, но почему-то я не могу ему врать. Кажется, он слишком сильно напоминает мне Джейкоба. Поэтому я просто пожимаю плечами и отвечаю. – Нужно. Антони бросает на меня быстрый, оценивающий взгляд, но, к счастью, его отвлекает приход бабушки. Она появляется с новой порцией еды и вазой с цветами. – Avó⁵, здесь нельзя цветы, медсестры же говорили тебе, – вяло журит ее Антони. [⁵Бабушка. (порт.)] – А, завтра ты уже будешь этажом ниже, – отмахивается она. – Его переводят из реанимации, – с гордостью сообщает его мать, прежде чем я успеваю спросить. Ее лицо на мгновение становится серьезным, и она внезапно кладет руку мне на плечо. – Вы знали того мальчика, который погиб? Эллиса? Я качаю головой. – Нет, мэм. – Ах... – она закрывает глаза и касается серебряного крестика на шее. – Господь, упокой его душу. Это слишком ужасно. – Как там Джейкоб? – спрашивает меня Антони. – Он в порядке? В его тоне слышится что-то похожее на вину. Я помню, что Антони пытался обойти Джейкоба, когда они столкнулись. Но даже я понимаю, что это не его вина. – Он все еще в критическом состоянии, – отвечаю я. По его лицу пробегает тень страха, но мать тут же оказывается рядом и сжимает его руку. – Мы будем молиться за этого мальчика. Это был страшный несчастный случай. Никто не виноват. – Да, – тихо говорю я. – Это не твоя вина. Мать Антони бросает на меня быстрый, одобряющий взгляд. Затем она гладит Антони по волосам и целует его в лоб, а я занимаю себя тем, что подписываю автографы детям, пока Антони несколько раз прочищает горло. – Ты дружишь с тем вторым мальчиком, Джейкобом? – спрашивает меня его мать. Я открываю рот, чтобы соврать, но вместо этого срывается часть правды. – Мы друзья, да, – бормочу я. – Они очень близки, – сообщает матери Антони. – Джейкоб постоянно о нем твердит. Пожалуй, это лучшее, что я слышал с момента аварии. В горле встает ком, внезапный и болезненный. Мать Антони делает все в десять раз хуже, порывисто обнимая меня. – Бедный мой, – говорит она. – Если тебе что-нибудь понадобится, ты обращайся к нам, хорошо? Она держит мое лицо в своих ладонях, пока я не киваю. – Да, мэм. – Вот и славно, – улыбается она. – А теперь пойдем со мной, поможешь забрать остальную еду из машины. – Мам, – протестует Антони. – У него дела, не заставляй его помогать. Но я не против. Я иду за матерью Антони через зал ожидания к лифту, и все это время она без умолку говорит о том, как всегда боялась, что случится нечто подобное, и как ужасно сейчас родителям Эллиса Пэррота. Это тяжело слушать, но она крепко держит меня за руку, и мне кажется, будто она не дает мне рассыпаться на куски, буквально удерживая меня на ногах. – С тем вторым мальчиком тоже все будет хорошо, – говорит она мне, когда мы возвращаемся в лифт с охапкой пластиковых контейнеров. – Я просто это чувствую. Затем она переключается на бразильские десерты: как это я никогда их не пробовал и что я вообще ел всю свою жизнь? Кажется, она не ждет ответа, будто понимает, что мне помогает сам ритм ее голоса. Она снова берет меня под руку, и я цепляюсь за ее полные надежды слова. Когда мы возвращаемся в палату, она отпускает меня и бросается обнимать Антони. – Я люблю тебя, – твердо говорит она, целуя его в щеку. Антони выглядит слегка смущенным, но обнимает ее так же крепко. – Да, да, – бормочет он. – Я тебя тоже. Слышать эти слова физически больно, словно кто-то зажал мою грудь в тиски. Семья Антони пытается всучить мне еще еды, но я пячусь к выходу, мой голос становится совсем тихим. – Нет, простите, мне правда пора идти. – Ты заходи еще, хорошо? – говорит миссис Коста. – Обещаешь? – добавляет маленький Педро, кузен Антони. – Да, – хрипло отвечаю я. – Обещаю. Я снова сбегаю в туалет для персонала, но на этот раз, хоть горло и нестерпимо жжет, слез нет. Я вцепляюсь в край раковины и делаю прерывистые, неглубокие вдохи. Слова миссис Коста крутятся в моей голове. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.