Краш-тест

Рождество – это просто кошмар. Лили и ее парень ведут себя отвратительно, Пол невыносим, мать не отходит от меня ни на шаг, а отец едва удостоил меня парой слов, не считая вопроса о том, закончил ли я подачу документов в бизнес-школу. Мне приходится завести аккаунт в системе подачи заявок, и для этого нужно впервые за несколько месяцев зайти в электронную почту. Я пытаюсь пролистать папку «Входящие», ничего не читая, но взгляд зацепился за письмо от Карла, моего бывшего босса в Формуле-2. Письму уже несколько недель. В нем говорится, что Эстефан Рибейро подписал с ними контракт на следующие два года. Карл добавляет, что все могло бы сложиться иначе, «если бы я поддерживал более тесный контакт», и что они, возможно, будут готовы вернуться к обсуждению моего сотрудничества в будущем, «в зависимости от результатов восстановления». Тон вежливый, но смысл яснее некуда. Мне нашли замену. Я им больше не нужен. Остаток праздников проходит в тумане страданий. Каждый день становится чуть невыносимее предыдущего. Я не сплю. Почти не ем. В груди поселилось постоянное чувство сдавленности, будто внутри натягивали струну, все туже и туже. Если я не поговорю с кем-то, кто не является членом моей семьи, я просто сломаюсь. Пятого января, в девять утра – первый рабочий день после праздников и мой четвертый день на двухчасовом сне – я беру трубку и записываюсь к Аманде. На следующий день, когда я сажусь на ее диван, она выглядит настороженной. – Я была удивлена твоим звонком, – говорит она. Я натянуто киваю. – Спасибо, что приняли меня. – Тебе не нужно благодарить меня, Джейкоб. Я здесь, чтобы помочь. Я издаю неопределенный звук. – Да, ну... я вел себя с вами как придурок. – Ну, в общем, да, – соглашается она. – Но ты через многое прошел. Я выдавливаю слабую улыбку. – Итак? – спрашивает она. – Что заставило тебя записаться на прием? Я ковыряю ноготь на большом пальце. Я уже наполовину жалею о своем решении. – Не знаю. Паршиво провел праздники. – В каком смысле? Я ерзаю на диване. – Вы хотите, чтобы я вот так сразу все выложил? Аманда наклоняется вперед. – Джейкоб, – говорит она. – Посмотри на меня. Неохотно я встречаю ее взгляд. Ее обычная дурацкая улыбка исчезла, лицо стало серьезным, взгляд – спокойным и прямым. – Я не твой друг и не член твоей семьи. Нам не нужно обмениваться светскими любезностями. Ты здесь ради терапии. Ты записался на этот прием по какой-то причине. Ведь так? Я отвожу взгляд, едва заметно кивая. – Так в чем причина? – спрашивает она. Я снова пересаживаюсь. Чувствую себя так, будто сижу под светом прожектора. – Не знаю. – Знаешь. Я свирепо смотрю на нее. – Я не знаю, ясно? Наверное, я просто не мог спать. – Почему ты не мог спать? – Если бы я знал ответ, я бы здесь не сидел, верно? – огрызаюсь я. Она ничего не отвечает, просто вскидывает бровь, давая понять, что знает: я лгу. Что ж... Наверное, так и есть. – Я не твой друг, – повторяет она. – Я не твоя семья. Прости за грубость, но мне плевать, что именно ты мне расскажешь. В этих четырех стенах ты можешь говорить все, что угодно. Но мы будем гораздо продуктивнее, если ты перестанешь спорить и начнешь быть честным. Я инстинктивно открываю рот, чтобы снова начать препираться, но неохотно закрываю его. Пожалуй, в ее словах есть смысл. Тем не менее, мне приходится несколько раз сглотнуть, прежде чем я смог вытолкнуть слова. – Мой бывший выиграл чемпионат F1, – бормочу я. – Твой бывший, – повторяет она. И затем, с легким оттенком удивления, переспрашивает: – Ты имеешь в виду, бывший парень? Я жму плечами. – Не знаю. Мы были... ну, вместе, я думаю, в прошлом году. – «Вместе, я думаю», – повторяет она. – Что это значит? Я снова жму плечами. – Не знаю. – Хорошо, – она откидывается в кресле. Тишина затягивается, становясь колючей и неуютной. – Расскажи мне о нем, – говорит она. – Что именно? – раздраженно спрашиваю я. – Ну, как его зовут? – Трэвис. Трэвис Кипинг. Чемпион мира. – Что еще? – резко спрашиваю я, когда Аманда просто кивает. – Все, что захочешь, – отвечает она. – Главное, чтобы это было правдой. Я смотрю на свои руки. Правда. Правда, правда, правда. Черт. Почему это так сложно? – Какой он? – подталкивает меня Аманда. – Не знаю, – я откашливаюсь. – Милый. Она издает удивленный смешок, а затем прикрывает рот рукой. – Прости. Мои губы чуть дергаются. Наверное, это был глупый ответ. Я сглатываю и пробую еще раз. – Он... ну, довольно тихий. – Понятно, – она кивает. Я снова ковыряю ноготь. – Он, типа, затворник, практически. Я имею в виду, он вроде как должен быть этой огромной звездой F1, но он даже ни с кем не встречался до меня. И у него нет ни семьи, ни друзей, никого. – Звучит одиноко. Я хмурюсь. – Наверное. Не знаю. Думаю, его это устраивало. – Что заставило тебя решиться на отношения с ним? – спрашивает она, наклонив голову. Я грубо пожимаю плечом. – Я не решался с ним встречаться. Мы просто начали спать вместе. – Значит, это был просто секс? – она удивленно вскидывает бровь. Я стискиваю зубы. Черт, как же мне хочется перестать об этом говорить. – Не знаю. Сначала – да. – А что случилось потом? Я смотрю на свои руки. Воспоминания, которые я так старательно пытался игнорировать после аварии, навязчиво лезут в голову. Трэвис, сидящий рядом со мной в конце того похода в Шотландии, снимающий куртку, чтобы набросить мне на плечи. Трэвис, лежащий рядом в постели, водящий кончиками пальцев по моей коже. Трэвис, целующий меня в больнице и умоляющий не умирать. Я сглатываю ком, который вдруг встал в горле. И внезапно мне снова становится трудно дышать. – Не знаю, – выдавливаю я. – Похоже, тебе трудно говорить о нем. Я пожимаю плечами. – Какой в этом смысл? Мы расстались. – Когда? – Сразу после аварии. – Он тебя бросил? Я качаю головой. – Я его бросил. Выражение его лица в тот момент вспыхивает перед глазами. Я никогда не видел, чтобы он так выглядел – даже когда умерла одна из собак, которых он выгуливал в приюте. – Почему? – спрашивает Аманда. Я тереблю выбившуюся нитку на джинсах. – Не знаю, – снова говорю я. На этот раз я не увиливаю. Я правда не знаю. Когда пытаюсь вспомнить тот день, все в голове – сплошной туман. Я помню только то, как я был зол и как сильно я его ненавидел. Он все испортил. Все. – О чем ты думаешь, Джейкоб? Я открываю рот, и слова просто вылетают сами собой. – У него не было никакого гребаного права рассказывать моим родителям о нас. Ее брови взлетают вверх. – Он сказал твоим родителям, что вы были вместе? – Да, – в этом слове выплескивается вся моя злость. – То есть... я не знаю, усаживал ли он их специально, чтобы все выложить, но он приперся в больницу после аварии и сделал все, блять, очевидным. – Твои родители не знали, что ты гей? – Я не гей, – огрызаюсь я. – Бисексуал? Или пансексуал? Я закатываю глаза. – Я даже не знаю, что это значит. Мне нравятся женщины. И я не притворяюсь, прежде чем вы начнете на меня наседать. Девушки меня привлекают гораздо больше, чем парни. И я всегда встречаюсь только с женщинами. – Значит, ты не встречался с Трэвисом. Лицо обдает неприятным жаром. – Нет. То есть... не официально, – когда я это произношу, в груди виновато щемит, что само по себе глупо. Кем бы мы ни были, все кончено. – А он считал, что вы встречаетесь? – спрашивает Аманда. – Не знаю. Может быть. «Определенно», – шепчет мой внутренний голос. – Хм, – Аманда задумчиво постукивает ручкой по планшету. Интересно, что она там написала? «Этот парень – полный придурок», скорее всего. – Ты кажешься очень злым на него. – Ага, конечно. Он, блять, все испортил, – бормочу я. – Похоже, он был очень эгоистичным человеком, – соглашается она. Я открываю рот, чтобы возразить – я не говорил, что он эгоист, она вообще меня не слушает! – но тут же запинаюсь. Она внимательно наблюдает за мной, выражение лица максимально беспристрастно. Я бросаю на нее хмурый взгляд. – Вы серьезно? Решили использовать «обратную психологию»? Она едва заметно улыбается. – Это классика, и не зря. Я недоверчиво фыркаю. – Ладно, окей. Хорошо. Он не был эгоистом. – Нет? Я качаю головой. Это, пожалуй, последнее слово, которым я бы описал Трэвиса. – Он все равно не должен был рассказывать моим родителям о нас, – говорю я. Но на этот раз слова звучат как-то неубедительно. – Хм, – она снова постукивает ручкой, не сводя с меня глаз. – У нас осталось около двадцати минут. Я пойду сделаю себе чай. А ты посиди здесь и составь список. Пять вещей, которые тебе нравились в Трэвисе, и пять, которые – нет. – Типа... записать? – спрашиваю я с опаской. – Нет. Просто посиди и подумай об этом. Пять конкретных, осязаемых вещей, которые тебе в нем нравились, и пять – которые нет. Ты не обязан говорить мне, что это за вещи. И можешь уходить, как только закончишь. – Но я ведь плачу за полный час, так? – Страховая компания твоих родителей платит мне за полный час, да, – сладко отвечает она. Это почти заставляет меня рассмеяться. Справедливо. – Можешь записаться на следующий прием на выходе, если захочешь, – бросает она напоследок. Дверь за ней закрывается, и я остаюсь один. Я оглядываю комнату. Она довольно приятная, в таком обычном, нейтральном смысле. Светло-серые стены. Мягкие черные кресла. Книжный шкаф у стены, набитый старыми книгами, которые, я уверен, никто никогда не читал. Растения в каждом углу. Одинокое окно с плотной шторой. Я тяжело вздыхаю. Вообще-то мне стоит просто уйти. Это похоже на домашнее задание. На реально слащавое, тупое домашнее задание. Очевидно, были вещи, которые мне в Трэвисе нравились. Я бы не спал с ним так долго, если бы их не было. Он был, типа... Милым. И горячим. Хотя, наверное, это не слишком «конкретно» и «осязаемо». Я ерзаю в кресле. Мое дурацкое бедро немного ноет. Наверное, проще начать с того, что мне не нравится. Например, то, что он рассказал моим гребаным родителям, что мы встречаемся, даже не спросив меня. Ну, то есть... я ведь был без сознания, так что он и не мог спросить. Но он должен был, блять, держаться подальше, пока я не очнусь. Мне становится жарко и неловко от одной мысли о том, как он сидел в больнице у моей кровати и, типа, держал меня за руку или что-то в этом роде. Хотя, наверное, он был дико напуган тем, что я умру. В первые пару недель все ведь было реально плохо. Врачи здесь, в Альбукерке, твердили, что это чудо, что я выжил. Оказывается, у меня были сильно повреждены легкие и почки. И если бы я умер, наверное, было бы хреново, если бы Трэвис не смог меня увидеть. Думаю, я бы предпочел умереть, чувствуя, как он держит меня за руку, чем под молитвы Лили и спектакли Пола в роли «любимого сына, скрепляющего семью». Но я ведь не умер, так? И Трэвис должен был... знать это. Я хмурюсь. Ладно, это звучит нелогично. Очевидно, он не мог знать, умру я или нет. Я сижу неподвижно минуту, пока меня не осеняет очевидное решение. Он должен был сказать моим родителям, что мы просто друзья. Тогда он мог бы находиться в больнице и ничего не испортить. Хотя вряд ли бы у него это вышло. Трэвис абсолютно не умеет врать. Помню, как в мой день рождения в прошлом году я спросил, не обидится ли он, если я пойду гулять с друзьями, а не с ним. Он сказал, что все нормально, но у него был такой вид, как у побитого щенка, и он был так неприкрыто счастлив, когда я вернулся домой пораньше. Боже, какой у нас был секс в ту ночь. Он отсосал мне в душе, а потом мы трахались прямо на ковре в коридоре по пути в спальню. Вот насколько мы были в нетерпении – буквально не могли дотерпеть несчастные шесть метров до кровати. Думаю, это пойдет в список «того, что нравилось». Секс был потрясающим. Постыдно хорошим. Я иногда впивался ногтями в ладони, просто чтобы хоть немного прийти в себя. Наверное, именно поэтому я оставался с ним так долго, даже когда в нем было столько всего, что мне явно не нравилось. Например, то, как он вечно заставлял меня чувствовать себя виноватым из-за всякой херни. Тот симулятор, который он купил мне на Рождество, к примеру. Я ведь приготовил ему подарок, чтоб вы знали. Я сказал ему, что нет, но только потому, что мой подарок был таким, блять, глупым по сравнению с его огромным, дорогущим подношением, которое фактически было предложением: «Переезжай ко мне». О чем он только думал, когда покупал его? Неужели он правда верил, что мы будем жить вместе? Трэвис словно с другой планеты. Формула-1 гоняет в странах, где быть геем – это реальное преступление. Что он планировал делать: просто пропускать половину гонок, чтобы его где-нибудь не закидали камнями до смерти? Наверное. Это было бы в его духе, если бы о нас когда-нибудь узнали. Он бы явился на пресс-конференцию F1 со своим невозмутимым лицом, отвечал бы односложно, и все, скорее всего, просто приняли бы это. Тебе многое сходит с рук, когда ты богат, успешен и когда у тебя нет зашоренных родителей, осуждающей сестры и заносчивого брата-мудака. Дверь скрипит, и я вздрагиваю. Аманда выглядит удивленной, увидев, что я все еще здесь. – Прости, Джейкоб. Мне нужно освободить комнату для следующего пациента. Я бросаю взгляд на часы. Каким-то образом прошло двадцать минут. – Точно, – я поспешно встаю. – Простите. – Ну как все прошло? – спрашивает она. – Ох, – мои щеки заливает жар. – Не знаю. Нормально, вроде. То есть с тем, что мне в нем не нравилось. До второго списка я так и не дошел. – А-а, – она улыбается. – Ну что ж. Будет о чем подумать по дороге домой, – она отступает, давая мне выйти. – Береги себя.