Краш-тест

Никогда не думал, что скажу это, но… хорошо, что у меня теперь есть терапевт. Неделями я не делал ничего, кроме того, что рассылал письма и совершал звонки. В телефоне – список всех команд F2, и каждые несколько дней я удаляю из него еще пару названий. Все поют разные версии одной и той же песни. Они так счастливы, что я выжил в аварии. Они так рады, что я работаю над восстановлением. Им так жаль, что им нечего мне предложить, но, может быть, мне стоит обратиться к ним в следующем году. Я чувствую себя белкой в колесе. Отправить письмо. Обнадежиться. Получить отказ. Чувствовать себя дерьмово. Найти другую команду. Отправить другое письмо. Обнадежиться. Получить отказ. Снова чувствовать себя дерьмово. И так по кругу. Снова, и снова, и снова. Родители ни о чем не знают, и это к лучшему. Мама в последнее время постоянно говорит о том, какое облегчение она испытывает от того, что я больше не гоняю. Говорит, что не знает, как бы пережила это снова – видеть меня в этой «металлической смертельной ловушке». А отец только и спрашивает, пришел ли ответ из бизнес-школ. Вообще-то, пришел. Меня приняли в две. Я мог бы начать учебу осенью, если бы захотел. Но я не хочу. Аманда стала для меня чем-то вроде опоры, как бы мне ни было тошно это признавать. Сейчас я вижусь с ней трижды в неделю – это звучит жалко, но почему-то кажется, что этого мало. Я рассказываю ей о каждом отказе. Часть меня почти надеется, что она сдастся и признает мою правоту. Но она никогда этого не делает. И на третьей неделе февраля, когда я вычеркиваю последние две команды F2 из списка и устраиваю форменную истерику в ее кабинете, она выслушивает мои проклятия и слезы, а затем велит составить новый список – для F3. – Я тут читала про Формулу-E, – добавляет она. – Там все на электричестве, и я полагаю, многим пилотам это неинтересно. Туда наверняка проще попасть. Еще пару месяцев назад я бы огрызнулся на ее невежество, но сейчас это меня даже немного подбадривает. – Туда не проще, – говорю я. – Но спасибо. Она улыбается. – Как успехи с другим домашним заданием? Я скривился, словно разжевал лимон. – Нам обязательно говорить об этом сегодня? – Да, – спокойно отвечает она. С трудом подавляю желание сползти по дивану, как надутый ребенок. Несколько недель назад, после того как она потратила двадцать минут на каверзные вопросы о моих отношениях с Трэвисом (на которые я изо всех сил старался не отвечать), Аманда нахмурилась и сказала: «Похоже, у тебя сложные отношения с темой квирности». Я поморщился от этого слова, закатил глаза и сказал, что это не так. Следующие три сеанса она доказывала мне, в чем именно я ошибаюсь. С тех пор она настаивает на том, чтобы уделять кучу времени разговорам, от которых мне хочется содрать с себя кожу. Например, когда я впервые почувствовал влечение к парню, что я при этом чувствовал и почему никогда не думал о свиданиях с парнями до Трэвиса. Это и было моим домашним заданием с прошлой недели, и, честно говоря, я даже не пытался об этом думать. – Ну? – подталкивает Аманда. Я вздыхаю. – Не знаю. Он ведь не какой-то там обычный парень. Он знаменит и все такое. – И ты думаешь, это перевесило твое внутреннее сопротивление? Что это «нормально», – она изображает пальцами кавычки, – встречаться с парнем, если он богат и знаменит? – Я не говорил «богат», – сухо вставляю я. – Но да. Наверное. – Хм. Это ее звук несогласия. – Что? – жалуюсь я. – Это правда. – Часть правды, возможно. Копай глубже. Я раздраженно вздыхаю. – У меня нет ничего «глубже». Она смотрит на меня в упор. – Есть. Подумай, Джейкоб. Что было в Трэвисе такого, из-за чего ты решился нарушить свои собственные правила? Я отвожу взгляд. Пытаюсь придумать какую-нибудь чушь в ответ, потому что настоящий ответ внезапно всплыл в голове, и он мне не нравится. Совсем не нравится. – Джейкоб, – зовет Аманда. Я облизываю губы, чувствуя, как они пересохли от волнения, и выдыхаю. – С ним я всегда все контролировал. Слова повисают в тишине. Она затягивается настолько, что у меня начинают чесаться ладони. Я жду, что Аманда начнет давить дальше, но вместо этого она откладывает блокнот и кивает. – Хорошо, – тихо говорит она. – Очень хорошо. ***** После сеанса я не еду домой. Вместо этого я сворачиваю к ближайшему парку и отправляюсь на прогулку. На улице слишком холодно, я совсем не одет для такой погоды, но вернуться домой сейчас было бы невыносимо. В голове слишком много мыслей, они крутятся, путаются и не дают покоя. Я иду быстро, стараясь согреться, и не отрываю взгляда от промерзшей земли. Знаю, что все ядовитые змеи в Нью-Мексико зимой впадают в спячку, но все равно каждый раз, когда иду гулять, жду, что вот-вот наступлю на одну из них. Собственно, на это сейчас и похоже состояние моего разума. Огромная яма, полная змей, на которых я не хочу наступать. Я хмыкаю от этого сравнения, и напряженные мышцы в плечах немного расслабляются. Я выдыхаю длинную струю пара. Вопреки тому, что, должно быть, думает Аманда, я на самом деле не идиот. Я знаю, что у меня есть проблемы с принятием своей бисексуальности. И я всегда знал, где-то на задворках сознания, что когда-нибудь мне придется взглянуть им в лицо. Но правда в том, что мысль о свиданиях с парнем пугает меня далеко не так сильно, как мысль о серьезных отношениях с кем бы то ни было. Мысль о том, чтобы... открыться другому человеку. Даже когда я просто думаю об этом, меня передергивает. Я никогда не был «эмоционально уязвимым», если использовать дурацкие термины Аманды. С моей школьной подругой мы встречались три года и отлично проводили время, но она была легкой на подъем, прагматичной девчонкой, а я постоянно пропадал на гонках. Она мне очень нравилась, но я никогда не чувствовал, что моя жизнь зависит от этих отношений. Больше всего мы были похожи на хороших друзей, которые иногда спят друг с другом. После нее я не встречался ни с одной девушкой дольше пары месяцев, а с парнями у меня всегда были только случайные связи на одну ночь. И если оглянуться на тех девушек, с которыми я гулял... честно говоря, я изначально знал, что мне не грозит влюбиться ни в одну из них. Наверное, во многом именно поэтому я с ними и сходился. Я всегда был мил, уважителен и внимателен, но мне было плевать. Я не позволял ничему стать серьезным. Я не хотел ничего серьезного. А потом Трэвис Кипинг пришел на то интервью на Гран-при Австрии. Со своими безумными ответами в игре репортера (какой психопат любит дождь больше солнца?), со своей пустой папкой «Фото» и странной спа-музыкой. Он был так явно заинтересован во мне, так поразительно не похож на ту непроницаемую ледяную глыбу, которую строил из себя в прессе, что уже в первые минуты общения я почувствовал, что контролирую ситуацию. Паршиво признавать такое, но это правда. У меня была вся власть и весь опыт. И дело не только в том, что он был суперзвездой F1. Он был суперзвездой F1, который до меня никого не целовал, ни с кем не спал и даже не имел близких друзей. И почему-то он был до смешного в меня влюблен и даже не пытался это скрыть. Весь контроль был у меня, и я это знал. Думаю, это чувство контроля усыпило мою бдительность. Я был так уверен, что держу Трэвиса на поводке, что не заметил тревожных звоночков. То, что я думал о нем постоянно. То, что писал ему все чаще и чаще. То, что искал любой повод сорваться в Лондон, чтобы провести с ним время. Я твердил себе, что это ничего не значит, что это просто веселое, ни к чему не обязывающее приключение, но правда подкралась незаметно – как она неизбежно и делает. Впервые я понял, что влип, в Монреале. Это всегда был один из моих любимых уикендов. Мне нравился город, трасса, рестораны. Моя школьная знакомая, Талия, работала там шеф-поваром. Мы поддерживали связь годами, и за несколько дней до приезда я написал ей, чтобы узнать, не открылось ли каких-нибудь новых крутых мест. Мое сообщение не было двусмысленным – скорее, у меня был полусырой план сводить Трэвиса туда, куда она посоветует. Но она прислала в ответ подмигивающий смайлик и написала, что с удовольствием сходит со мной оценить новое заведение. Первой моей мыслью было: «Я не могу, я не свободен». Второй мыслью было: «Блять». Это сопровождалось огромной волной паники. Если бы я был эмоционально зрелым, осознанным человеком, я бы понял причину этой паники и отказал Талии, объяснив, что уже с кем-то встречаюсь. Вместо этого я ответил «да». Просто чтобы доказать самому себе, что могу. И попытался убедить себя, что Трэвису будет плевать. Или что даже если не плевать, это не имеет значения. Я должен дать ему понять – то, что между нами происходит, это не серьезно. У него нет надо мной власти, нет ключа к моему сердцу. Но это чертово выражение его лица, когда я ему сказал... Будто я ударил его или выбил почву у него из-под ног. Я притворился, что не заметил, что мне все равно, но в десять вечера я сидел напротив этой симпатичной, интересной, идеально подходящей для свиданий девушки, и все, о чем я мог думать, это Трэвис. Один в своем гостиничном номере, грустит из-за меня. Вся власть в наших отношениях была у меня, и я использовал ее, чтобы причинить ему боль. Зрелый человек вежливо бы извинился, ушел с ужина и направился прямиком к Трэвису на серьезный разговор. Вместо этого я напился в стельку, чтобы заглушить свои страхи, и, стоя в его дверях, выдавил пьяное, едва членораздельное признание. «Весь твой, – сказал я ему. – Весь твой». Я не помню, как добирался до его отеля, что сказал Талии, уходя из ресторана, но я помню выражение его лица после этих слов. И помню его лицо на следующее утро, когда я сел рядом с ним на диван и положил подбородок ему на плечо. Я сделал его счастливым. По-настоящему, до смешного счастливым, и, черт возьми, это было похоже на наркотик. Я подсел на это ощущение – на то, что я могу делать его счастливым. Я позволил себе открыться ему, потому что мне нравилось, как сильно ему это нравится. А потом, через шесть месяцев после нашей первой ночи, он стоял на своей кухне в Лондоне и сказал, что любит меня. Я помню это чувство в мельчайших деталях. Точно так же я чувствовал себя на старте своей первой гонки в Формуле-2. Я стартовал шестым, но выдал потрясающий рывок и к концу первого поворота был уже вторым. Секунда огромной, ликующей радости – а затем кто-то врезался в бок моей машины, и меня окатило ледяным ужасом. Я боялся не травм, а того, что вылечу в своей самой первой гонке. В ту долю секунды я увидел, как команда вышвыривает меня, пресса высмеивает, а вся моя гоночная карьера рассыпается в прах. Теперь, оглядываясь назад, возможно, то видение было пророчеством. В общем, та самая ослепительная радость, сменившаяся волной абсолютного террора, вот что я почувствовал, когда Трэвис сказал, что любит меня. Я притворился, что не слышал, вытащил наушник и переспросил: «Прости?», надеясь до чертиков, что ему не хватит смелости повторить. Я видел, как он запаниковал, как дрогнул, и ушел из его дома с колотящимся сердцем. Я отправился на пробежку со своим другом Нейтом, который приехал в Лондон, и пытался слушать его рассказы о новой подружке-стюардессе. – У нее самые дикие истории о людях в самолетах, – говорил он. – Клянусь, об этом надо снимать сериал. Она безумно круто умеет успокаивать людей. Могла бы быть, типа, переговорщиком ФБР по заложникам или вроде того. Я что-то невнятно поддакнул, а он продолжал болтать, и его нежность к ней сквозила в каждой фразе. Меня так и подмывало спросить его: любит ли он ее, и если да, то как он это понял? Я уговорил его пойти поужинать после пробежки, просто как повод подольше не возвращаться, но к девяти часам он уже рвался к своей девушке. А я не рвался к Трэвису. Меня знобило, я дергался от тревоги, и меня дико тянуло совершить какую-нибудь глупость, например, пойти в бар и напиться. У меня хватило благоразумия понять, насколько это плохая идея. Вместо этого я битый час просидел на крыльце дома Трэвиса, дрожа от холода и стараясь ни о чем не думать. Я бы с радостью остался там на всю ночь, но мороз в итоге загнал меня внутрь. Я тихо открыл дверь, надеясь, что Трэвис уже спит. Было не так поздно, но он обычно ложился рано. В кухне и гостиной было темно, но из открытой двери спальни Трэвиса падал теплый свет. Я замер как вкопанный. Если бы вариант «развернуться и сбежать» был реальным, я бы так и сделал. Каким-то образом я заставил себя идти вперед. Трэвис читал в постели. Он поднял глаза, когда я вошел, и сказал: «Привет». Я не ответил. Я застыл под его теплой, спокойной улыбкой, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Не знаю, как я вообще пытался убедить себя, что это «ничего серьезного». То, как он смотрел на меня, не было «ничем серьезным». То, что я чувствовал в ответ, тем более. Я откашлялся, отвернулся и сказал: – Я в душ. Он что-то согласно буркнул, и я сбежал в ванную. Я стоял под струями воды гораздо дольше, чем нужно, пытаясь сообразить, что мне, черт возьми, делать, если Трэвис снова скажет, что любит меня. Я не смогу притвориться, что не слышал, если он скажет это прямо в лицо. И он будет ждать какого-то ответа. – Хорошо погуляли с Нейтом? – спросил он, когда я наконец вернулся в спальню. – Ага, – наступила короткая тишина, пока я натягивал футболку и боксеры. Когда я снова поднял глаза, он смотрел на меня. Как-то... многозначительно, как мне показалось. Будто он снова собирался произнести те слова. – Что читаешь? – выпалил я первое, что пришло в голову. Он взглянул на книгу в своих руках. – «1984». – Кажется, я читал это в школе. Ну, или должен был читать. Не помню, открывал ли я ее вообще, – я едва соображал, что несу. Я забрался в постель, тщательно сохраняя дистанцию в полметра между нами. – Ладно, в общем. Спокойной ночи. – Спокойной ночи, – в его голосе слышалось легкое веселье. Я перевернулся на бок спиной к нему, натянул одеяло до самого подбородка и закрыл глаза. Он не сможет мне ничего сказать, если я буду спать. Но через секунду он позвал меня. – Эй, Джейкоб? Сердце тревожно екнуло. – Да? – Я завтра с утра пораньше заскочу в магазин. Тебе нужно что-нибудь? – О, – меня захлестнула волна облегчения. Облегчения и крошечной капли разочарования. – Нет. Все в порядке. – Окей. Я ждал, затаив дыхание, что он добавит что-то еще, но минуты шли, а тишина оставалась нерушимой. Через десять или пятнадцать минут я услышал, как он отложил книгу и выключил лампу. Он устроился поудобнее, не касаясь меня. Мы редко засыпали в обнимку, но чаще всего я просыпался от того, что его рука обнимает меня или мои пальцы переплетены с его под подушкой. Его дыхание выровнялось, он уснул, но я, кажется, никогда еще не чувствовал себя таким бодрым. Убедившись, что он спит, я повернулся к нему лицом. Света, пробивавшегося сквозь щели в шторах, как раз хватало, чтобы разобрать черты его лица. Резкая линия челюсти, мягкий изгиб губ. Трэвис Кипинг, человек, который был в меня влюблен. Я знал, что должен сделать, если он попробует сказать это снова. Я должен был сказать ему, что не ищу ничего серьезного, и поставить точку. Но я также знал, что не смогу этого сделать. От одной мысли об этом становилось тошно и страшно. Я не хотел расставаться с ним. Я хотел быть тем парнем, в которого он влюблен. Я хотел, чтобы он любил меня. Я хотел никогда не говорить этого в ответ. Это было эгоистично, но именно так я себя чувствовал. Вся власть, которой я, как мне казалось, обладал, ускользнула сквозь пальцы, и теперь, когда ее не стало, я понял, что ее никогда и не было. Трэвис был богатой звездой Формулы-1, который читал книги, жертвовал деньги приютам для животных и выглядел как ожившая греческая статуя. А кто я такой? Просто первый бисексуальный парень, на которого он случайно наткнулся? Это было абсурдно, что он любил меня. Абсурдно, что он смотрел на меня так, будто не мог поверить в собственную удачу. Страх всколыхнулся в груди. Когда-нибудь он это осознает, и эта мысль была почти такой же пугающей, как идея признаться ему в любви. Хотя я любил его. Конечно, любил. Мне не нужно было спрашивать Нейта, как он понял, что любит свою стюардессу. Я знал ответ, потому что знал, что люблю Трэвиса. Я просто, блять, не знал, что мне делать с этой информацией. Я придвинулся ближе, внезапно отчаянно нуждаясь в физическом контакте, и он, не просыпаясь, притянул меня к себе. Прижавшись головой к его груди, я слушал его сердцебиение. На каждые три моих частых, суетливых удара приходился один его – короткий, мощный и пугающе спокойный. Я скажу ему, решил я в порыве безрассудной храбрости. Когда он скажет это снова, я отвечу. Я беззвучно шевелил губами, уткнувшись в его футболку, репетируя. Я люблю тебя. Я влюблен в тебя. Следующие несколько дней каждый раз, когда между нами повисала тишина, мой желудок сжимался в ожидании. Но дни сменялись неделями, недели – месяцами, и он больше никогда этого не говорил. А теперь... Я вырываю себя из воспоминаний. Я дошел до конца маршрута. Пейзаж впереди – коричневый, серый и унылый, лицо и руки онемели от холода. Я тяжело опускаюсь на скамейку неподалеку и на минуту позволяю себе представить, что было бы, если бы я не был таким трусом. Если бы я разбудил Трэвиса той ночью и попросил его повторить. Выражение его лица, если бы я ответил. Он был бы так, так счастлив. И я бы продолжал гнаться за этим чувством, я знаю. Переезд к нему, рассказы друзьям, может, даже родителям – чего бы ни стоило это шоу уродов. Может быть, я бы не попал в аварию, если бы сказал, что люблю его. Может быть, я бы отвлекся на мысли о нем во время квалификации и стартовал бы позади Макдугалла или Терио. Или, может быть, он дал бы мне какой-нибудь совет по трассе, и я бы оказался выше на решетке, и Эллис Пэррот остался бы позади. А может, авария была бы еще хуже, по какой-то причине, и я бы погиб прямо на трассе. Не знаю. Я правда не знаю, что бы произошло. Я знаю только, что все еще люблю его. Это я знаю точно. Но, полагаю, теперь это уже не имеет значения.