Фактор влияния

Тёмный коридор штаба Портовой мафии. Глубокая ночь. Персонал уже спит, либо же расселся по своим кабинетам, прячась там до рассвета, словно крысы, которые боятся солнечных лучей. От них они давно отвыкли. Каждый обжигает хуже огня. Не физически. Просто приходит осознание того, что отсюда, из этой темноты, уже не выйти. Большинству из них точно гнить тут, протирая штаны на стульях в затхлых кабинетах. Здесь нет вариантов получше, полегче. Ты либо подставляешь свою шкуру под пули, либо работаешь в офисе с документами, пока капилляры в глазах не лопнут. Психика или сможет это переварить или сдуется. Никто не застрахован, даже те, кто в организации давно. Они просто нашли способ пока не ломаться, но никто не знает, в какой момент времени у них закончится запал. Машина остановилась около входа в высотное здание. Было около пол третьего ночи. Из салона вышел солидного вида молодой парень. Блондин, явно вернувшийся откуда-то со светского мероприятия. Наряженный, весь из себя. Но не высокомерный. Не похож на такой типаж. Сдержанный, мягкий, гибкий, словно побег бамбука. Липпманн. Одарённый, переговорщик Портовой мафии. Многие гадали, как такого человека до сих пор не приняли в исполнительный комитет. Ответ был прост: сам не хотел. Большая ответственность, а вместе с тем — конкуренция. Ему лучше оставаться вспомогательным звеном, обособленным от остальных. Он вошёл в штаб. Сразу же с порога его поприветствовали: — Долго же ты. Липпманн обернулся на звук голоса. Уловил зрением белый костюм. Губы изогнулись в ухмылку лишь слегка, просто показывая расположение: — Пианист. Человек с белыми волосами до плеч, зачесанными назад. Потухший взгляд, тёмные круги под глазами. Исполнителем стал примерно пол года назад. Почему не раньше? Сказал, что не готов, что пока слаб для комитета. После вступления не повезло сразу нарваться на детективов. Такая ирония. И Липпманн знал, где тот был, пока сам он вёл светские беседы с Фукудзавой. Им завладело будничное любопытство: — Уже вернулся? Пианист кивнул, отступил от стены, на которую опирался. Тряхнул рукой. После избиения детектива она явно затекла, костяшки стёсаны даже сквозь перчатки. Но ему это не доставило такого уж дискомфорта. Напротив — придавало бодрости, осознания того, что ещё тело способно чувствовать. А ведь начинается всё именно с физических ощущений. Они первыми уходят, когда решаешь сдаться, но сам умом этого не понимаешь пока. Пианист недовольно пролепетал: — Делов-то было. У гада оказалась крепкая челюсть. Липпманн добродушно хмыкнул, будто дело шло о закупке товара, на который заломили цену: — Ничего не поделаешь. Они прошли дальше вглубь здания. Остановились около лифта. Оба знали, куда идут. В кабинет переговорщика. Там необходимо обсудить дела, подвести итоги и спрогнозировать возможные исходы. Остановились они на восьмом этаже. Вошли. Ключи со звоном упали на тумбочку. Липпманн лениво потянулся, включив кофемашину. Подошёл к шкафчикам, достав аптечку. Между делом спросил, роясь среди бинтов и перекиси: — И как тебе детектив Доппо? — Слабый, — бросил Пианист небрежно, садясь на стул напротив. — Какой директор, такие и подчинённые, — разочарованно прокомментировал хозяин кабинета, вальяжно опустившись около гостя. — Не зря же говорят, что рыба гниёт с головы. Пианист протянул руку. Методично протирая засохшую кровь ватным диском, он смотрел на сбитые ладони, на шрамы. Продолжал: — Я ожидал большего, на самом деле. — Что? Не понравился? — тот саркастически хмыкнул. — Вообще нет, — честно признался Липпманн, — никакущий абсолютно. Лезет вечно, нос свой суёт, даже не думая. Как подросток на разборке за гаражами. Пианист чуть было не рассмеялся. Пикнула кофемашина. Липпманн встал, продолжая рассказ: — Он не похож на лидера, — говорил он, забирая чашки с кофе. — Скорее ему просто повезло попасть на руководящую должность. Да и на людей своих, я думаю, всё равно по большей части. Пианист отпил кофе. Проглотив, заключил: — Мори другой совсем. Тот поднял чашку чуть выше, невербально соглашаясь, а после, подтверждая: — Понимаешь, если у детективов кто-то умрёт, то они его похоронят и забудут, поставят другого, а вот если кто-то из мафии окажется под угрозой, Огай перевернёт Йокогаму. Не говоря уже о верности сотрудников, — закатил глаза Липпманн. — Ну вот что им он может дать? Обещаниями кормить? — А Мори? — Пианист сделал глоток. — О нет, Мори другой. Они не сравнимы. Пусть и похожи, но это небо и земля. — И тем не менее, — парировал тот, отставляя чашку. — И в нашей «семье» не без урода. Липпманн нахмурился: — О чём ты говоришь? О Дазай-куне? — Не столь о нём, сколько о том почтальоне. — Ах, Сакуноске, — махнул рукой он, отпив из чашки. — Не будем о нём, умер уже. А в мафии редко говорили об умерших. Либо молчи, либо ничего кроме правды. Липпманн не хотел усугублять. Знал, что с этой точки Пианиста немного занесло не туда. Куда-то во тьму, куда тот добровольно окунулся. Бессонница, паранойя — всё это съедало его как черви. Изнутри, снаружи. Он уже другой. Но всё равно лидер их группы. Этого не отнять. Ему явно не понравилось то, как его осадили. Но Пианист не стал продолжать. Понимал, что так лучше. Необходимо проявить уважение. Не к слабому Одасаку, который гнушался убивать. К смерти, как к явлению. Как к неизбежной стихии, которая рано или поздно поглотит каждого из них. Он сказал, меняя тему: — Доппо может та же участь постигнуть. — Полагаю, ты отчасти и прав. Ты ведь его не убил? Тот качнул головой. Липпманн подхватил: — Я замну, — махнул рукой. — Тем более, их Йосано-сан поставит на ноги за считанные часы. Доппо и не вспомнит об этой ране. — Надо было в голову по самую рукоять, — отвлечённо пробормотал он. Тишина повисла всего на мгновение. Скрип двери. На пороге стоял крупный мужчина лет тридцати. Широкие плечи прикрыты пальто. Короткие тёмные волосы, взъерошенные от ночного ветра. Водолазка с высоким горлом. И симпатичное, обезображенное шрамами лицо. Один из них лишил его глаза, второй же — тянулся от правого уголка губ и до самого уха. Айсмен. Старший по званию в крыле наёмных убийц. В исполнители приглашали, но не согласился. Отдал предпочтение ремеслу попроще. Пианист поднял на него глаза. Выражение лица переменилось. Появилась сосредоточенность. Он знал — Айсмен просто так не приходит. Липпманн приветливо поднял руку. Тот кивнул в ответ. Уважение, но тихое, ведь все они давние друзья. Прозвучала знакомая уже за эти годы фраза: — Нашли гнездо. Пианист понял почти моментально. Нахмурился. Эта ночь не закончится так просто.