Уравнения

Гуменник переваливается на другой бок и звездой распластывается на всю огромную кровать. С его ростом пришлось выбрать буквально самый большой вариант, который он смог найти. Какого тогда баскетболистам, интересно… Но почему он один в постели?  — Илья? — Подорвался, слепо шаря руками по белью. Рюкзак в углу пропал, чужая одежда тоже. Встал и навернул круг по квартире, безуспешно, никого там не было.  Полез в телефон, сообщений ноль. Ни ответа, ни привета, даже записку ни в одном из углов квартиры оставить не потрудился. В горле встал маленький, но мерзенький комок. Как будто это в порядке вещей, учитывая где произошло их знакомство, а как будто мог и оставить небольшое напоминание о себе. Хотя бы из вежливости. Может этот блондин ему вообще приснился. Петя часто витал в облаках и думал о всяком, тут это называли красивым словом daydreaming. Но могла ли присниться уже давно остывшая кружка с кофе, которую он делал для Ильи? Открыл шкаф над кухонной столешницей, помадка на месте, значит он правда был тут.  Петя редко приглашал к себе гостей. А что ему показывать людям, кучу заумных книжек, висящую мышь в холодильнике, да одну лохматую зубную щетку? Простая квартира одинокого студента, съемная, небольшая, зато без соседей. Гранты для светлых умов были достаточно щедры и частично покрывали многие расходы, к тому же Петя получал свою копеечку за работу в университете. Берет телефон в руки, еще раз проверяя мессенджер. Ну, вдруг произошло какое-нибудь чудо и ему написали. Если бы. Гуменник легко хлопнул себя по лбу. Да кто он такой, во-первых, чтобы о таком вообще волноваться, во-вторых, чтобы ждать от другого действий. Клавиатура вылетела из нижнего края устройства и оно легко завибрировало, пока Петя набирал простой текст. 

«Ты просто чудо, я хотел бы увидеть тебя еще раз.»

Долго думал, стоит ли добавлять эмоджи, но решил, что будет казаться слишком уж навязчивым и перевернул телефон экраном вниз. Оперся на столешницу и прикрыл глаза, собирая по кусочкам образ Малинина. Светлые рассыпчатые кудри, мокрый взгляд синих глаз, манящий изгиб спины, под которой переливались натренированные мышцы. Смахнул наваждение почти сразу, стояка с утра еще не хватало. Высыпал в кружку остатки кофе и параллельно пытался запихнуть в голову мысли о мировых катастрофах, чтобы хоть как-то вернуться в чувства. Помог ему в этом нелегком деле телефонный звонок. Перевернул мобильник и еле сдержал порыв отбросить его куда подальше в угол комнаты.

«Мама»

— Петь, привет, как у тебя дела? — Сразу начала заваливать вопросами своим мягким родным голосом. — Ты целых три недели не звонил нам. — Да как-то… Как-то что? Как-то не до них было? В первые пару раз прокатывала полуправда о том, что симку не купил, звонить из Штатов дорого. Следующее рабочее оправдание это разница в часовых поясах. В прошлый раз отмахнулся тем, что сильно занят. Сейчас вариантов уже не оставалось. Надо было быстро придумать уважительную причину почему Петя не общается со своей семьей неделями. А почему на самом деле? Они были вполне образцовой семьей, отец — священник, мать — детский врач, сыновья смышленные, а дочь красавица. Но в какой-то момент Петя просто перестал делиться тем, что происходит у него в жизни. Его не спрашивали, а он сам не начинал этот разговор. Так и рос лет с шестнадцати, как плесень на мокром, сам по себе. А что с него взять? Он самый старший, у родителей давно другие заботы и своя жизнь, им некогда было заниматься им, лбом, которому уже двадцать пятый год шел. Гуменник не обижался и все понимал, он был научен делиться вниманием с детства и одному было достаточно комфортно. В конце концов родители дали все, что могли и что ему было нужно. Оставалось только самому Пете взять свою жизнь в руки и построить свое будущее. Про переезд долго не говорил, сглазить не хотел и уверен не был. Но когда у него в руке был паспорт с плотным билетом на самолет внутри, а на пороге стоял чемодан с книгами и рюкзак с одеждой, пришлось объяснять сжато, кратко, стыдливо пряча глаза. Ему казалось что он их все это время обманывал, по тоскливым выражениям лиц было понятно, что стоило изначально советоваться, а не подаваться в импульсе… Но что есть, то есть. Гуменник буквально сбежал от своей семьи, а они продолжали держать с ним контакт. При чем гораздо более плотный, чем когда они жили в одной квартире. Он тоже скучал, но телефонные разговоры это чувство не притупляли, наоборот, лишний раз напоминали о том насколько они далеко друг от друга. Как физически, так и в целом. — Замотался на учебе совсем, преподавать еще начал… — А от Влада я вчера слышала, что у тебя все хорошо, — Мать всегда все узнавала, если надо было. В голосе ни грамма укора, только серо-голубая тоска по сыну. — Я не ругаюсь, просто хочу знать, что у тебя все в порядке. Мы все скучаем. — Я тоже очень скучаю, мам. — давит из себя Петя, думая что еще добавить, чтобы не звучать шаблонно и отстраненно. — Как дела у отца? — У отца хорошо, у всех остальных тоже, тебе все привет передавали. Ты главное о себе расскажи. — Ну, я дописываю статью, буду выступать с ней на конференции примерно через месяц. Если время будет можете посмотреть, там должна быть трансляция. — Начинает Петя своим максимально занудным голосом, надеясь, что сможет нагнать тоски и слезть с темы. — Конечно, Петь, на тебя время всегда будет. Не забудь только ссылку отправить, — Горячо тараторит женщина, — Как у тебя там дома, кушаешь? Прибираться успеваешь? А животное никакое не завел? Даже если он прекрасно понимает свою мать, шутка ли — сын свалил на другой конец земного шара, было тяжело справиться с чужим беспокойством. И знал, что оно перманентно существует, даже если он будет звонить каждый час. А что ей отвечать на такие вопросы, что он не доставал веника дольше, чем не связывался с семьей? Не любил отвлекаться вообще ни на что, ведь если собьется, считай все дела в трубу. Бывали дни когда он вообще не ел, только писал, обнаруживал себя через сутки и понимал, что нормальным человеческим режимом это назвать нельзя. Постоянно расклеивал стикеры чтобы банально убраться, ставил таймеры чтобы поесть, но все это помогало через раз, бывало он принципиально смотрел сквозь бумажки-напоминалки. Спасал его в такие дни только Влад, который как чувствовал, что нужен Пете. Иногда казалось, что Дикиджи может дозвониться даже на настольную лампу и напомнить о фундаменте пирамиды маслоу. —  С этим всем у меня в порядке, жив здоров пока. Ты не волнуйся главное. — Больше, чем провалиться под землю от стыда, хотелось только закричать маме в трубку что он врет ей, даже если во благо, все равно врет.  — Знаю я твое «в порядке», небось одними бутербродами питаешься, — Вот чувствует же, как мать, даже через континенты. — Девочку хоть заведи, готовить тебе будет. Или уже появилась, а я не в курсе? — Эй, мам, ты же говорила, что не возьмешь американку в невестки. — Гуменник так и не понял в шутку или нет. Но ему самому не особо хотелось, даже если не надо будет волноваться о депортации, даже если тут он видел много красивых девушек. Ну не его, вот и все. — Ну это же многонациональная страна, ты выбирай с умом. Ну так что? — Она ждет только одного ответа, как жаль, что Петя не может ей его дать. И вряд-ли сможет когда-нибудь в целом. — Нет конечно, я сюда не за этим приехал. — Хорошо, хорошо. Только обязательно расскажи если кто-то появится.  — Ладно, мам. — Он не рассказал бы под страхом смерти. Наверное есть вещи, которыми лучше не делиться, чтобы остаться человеком в чужих глазах. А дальше может перерастет, образумится, приспособится. Залезет в брак с такой же отчаявшейся девушкой, по вечерам будет закрываться в кабинете и тихо скулить о потерянных возможностях. — Все, я побежала, у меня перерыв заканчивается. Звони пожалуйста почаще, чтобы я через Влада новостей никаких не узнавала. — Виноват, запишу даже, чтобы не забыть. — Он все равно забудет. — Уж постарайся. Мы молимся за тебя, и ты за нас пожалуйста молись. — В сердце засверлило, нудно так, тянуще. — Обязательно, люблю вас. — И сбрасывает вызов первым. Он не был в церкви около полугода. Конечно, молился сам, в углу кухни были иконки, которые он забрал из дома, на шее все еще висел крестик, вера никуда не делась. Изначально даже были мысли ходить, по привычке, каждое воскресенье. Но стоило Пете переступить порог ближайшей христианской церкви, как он почувствовал… Ровным счетом ничего. Как в подъезд зашел, тут даже ладан пах абсолютно по-другому, по-чужому. Поговорил с прихожанами, с батюшкой, вроде тоже люди, ноги и руки такие же, говорят на том же языке, но ощущаются как пришельцы из далекой-далекой галактики, которые пытаются подражать нормальным людям. Гуменнику это все не было близко, казалось что никакой веры там нет. Конечно, кому церковь не мать, тому Бог не отец, но лучше уж Петя будет держать пост сам и каяться за грехи в красный угол. Родителям, очевидно, не говорил. А что до дейтинга… Это единственное, за что он каялся каждый раз. Петя считал себя бесконечно слабым человеком, поддавшимся своей природе, не ставшим бороться. Принял в себе влечение к мужчинам, ведь оно никак не хотело уходить даже после десятков молитв, жестких запретов, долгих лет самобичевания и ограничений. С силой воли у Гуменника никогда проблем не было, но в этом вопросе он позорно проигрывал себе и своим желаниям. Старался успокаивать себя тем, что все грешны и если он продолжит правильно каяться и работать на благо общества, то сможет хотя бы на миллиметр приблизиться к вратам Рая. Вроде как и бежать от себя он не хотел, и так проблем в жизни достаточно, но каждый раз, когда он считал случайного прохожего парня привлекательным, что-то в душе укоризненно кололо. Раз уж договорился с собой, что бессилен в этой борьбе, то можно хотя бы попробовать получить удовольствие. Даже с оттенком вины, даже если придется замаливать это бесконечно. Правду говорят: запретный плод сладок. Уже пора было выходить. Одна из немногих прелестей работы в университете — хорошее парковочное место. Машину купил подержанную, примерно через год после переезда. Понял, что задержится тут, к тому же, взял дешево и, если что, сможет продать. Пусть и не за полную стоимость, главное чтобы она верно послужила еще кому-нибудь. Хороший черный кроссовер, продавала семейная пара и, если бы не пробег, Гуменник бы не поверил, что она не новая. На панели, ближе к бардачку ютились три иконы. У отца в машине так было, тоже решил себе поставить. Хоть что-то в этом чужом месте должно напоминать о доме.  В кабинете тихо и чисто. Большего и не нужно. На столе Пети все лежало будто по линеечке, ровно так, как он оставил вчера. Ему очень не нравилось, когда этот хрупкий фэн-шуй нарушался, даже на сантиметр сдвинь вещь и уже тяжело. В шкафчиках за стеклом — книги, пара чашек, всякие баночки с чаем и одна с леденцами. Над головой полка с растениями, именно цветастым горшкам тут больше всего удивлялись, и картиной, которую он «купил» на студенческой выставке талантов. Справа висит зеркало, через которое очень удобно смотреть кто именно входит в кабинет. Очень классная штука, полезная. Компьютер загорелся и Гуменник ввел простой местный пароль. Взломать, честно, было очень легко, но с другой стороны, кому нужны бесконечные бумажки об отчислении-зачислении и результаты экзаменов. На рабочей почте висело лишнее уведомление, обычно их было 195, сейчас уже 196. Надо проверить. 

«Good morning, Mr. Gumennik. Today Ms. Chen is feeling unwell, may I ask you to give lectures instead of her. You can use her schedule to find the room.

Have a good day”

Кафедра, любимая кафедра. Петя никогда не был против повзаимодействовать со студентами. Это был полезный опыт даже с его углублением в собственную научную деятельность, ведь чем больше объясняешь, тем лучше понимаешь. В основном он старался читать как для себя, пусть и не все студенты серьезно к этому относились. Оно и понятно, люди шли на дисциплину слушать конкретного преподавателя, а не замену. Некоторые приходили, но аудитория все равно казалось пугающе большой и пустой. Не давило и не расстраивало, просто факт. Вел он вполне добросовестно, даже если сразу после того как он закрывал списки и заканчивал отмечать присутствующих, в аудитории мирно сопели особо уставшие студенты. Честное слово, как корзинка котят: красивые, но иногда такие бестолковые. Петя внимания не обращал, у него была парочка внимательных слушателей и вещал только для них. Он, к своему стыду, ни разу не был на лекциях мисс Чен и не знал как она преподает, поэтому не старался ей подражать. Где-то углублялся в историю, где-то давал больше практических заданий, где-то даже получалось демонстрировать на пальцах, с простыми ассоциациями и знакомыми бытовыми вещами. Очень уж хотелось рассказать об устройстве техники так, как однажды рассказали Пете, да настолько увлекся, что у них теперь затяжной роман. Когда в конце занятия подходили задавать вопросы, Гуменник готов был расплакаться от счастья. Значит его видят как специалиста и хотят услышать ответ именно от него, очень грело душу. А что не грело, так это отсутствие каких-либо уведомлений на его телефоне. Специально держал экраном сверху, вдруг Илья напишет, а он позорно пропустит, так ему совсем не хотелось. Но зря надеялся, сообщение даже не прочитали с самого утра. Петя помнил, что Илье надо было на тренировку, потом, возможно на учебу… В общем списывал все на то, что парень просто занят и обязательно ответит ему позже, когда будет возможность. Петя в единорогов не верил, уже большой слишком для такого. Вот и в «долго и счастливо» с этим Ильей тоже не верил. Тянуло — будь здоров, но больше как к искорке чего-то близкого. Малинин был знаком, как синие завитушки гжели на фарфоровой посуде, как привычно перекреститься, проезжая мимо любой церкви, как глупая детская считалка, которая всплывала в памяти в особенно напряженные моменты. Невольно пестрой каруселью вспоминались мамины цветы на подоконнике, запах пыли в старом поезде, холод воды из деревенской речки. Сжал кулаки до белеющих пальцев, сдерживая жалкий порыв написать еще раз. Им же еще столько нужно обсудить, больше ведь не с кем. И Гуменнику хотелось верить, что Малинину тоже не с кем… Хотя куда там, он тут обживался подольше некоторых. Но не мог чужой Пете человек выбрать его любимую сладость, не мог. В квартире все по старому. Быстро же кухня успела отойти от внезапного гостя, снова вернулось стерильное одиночество. Бумажный пакет с хрустом лег на пол, пока Петя возвращал ключи от машины на место и снимал ботинки. На кухне теперь появился чай, небольшой набор продуктов для ужина, хлеб и еще парочка бытовых вещей. К еде здесь он привыкал очень долго и было ощущение, что до сих пор окончательно привыкнуть не мог, слишком уж все пластмассовое. Сразу поставил чайник, достал злосчастную бежевую коробку помадки и положил ее посередине небольшого стола — любоваться.  С кипятком в чашке и парой конфет на отдельном блюдце пошел в комнату. Чай ставит на подставку, блюдце с другой стороны, открывает ноутбук. Оттуда на него кокетливо смотрит статья, которую осталось буквально отредактировать и можно представлять. Только вот хуже, чем написать десять таких же материалов, может быть только вычитывать один. Сделал глоток, взял конфету и… Подумалось, что вознесся. Мягкий молочный вкус, тягучая текстура на языке, идеально дополняющие цукаты — это же надо было так угадать. Невольно вспомнились вечера с семьей, когда все в сборе и бурно что-то обсуждают, вечера у бабули, самой понимающей в мире женщине, незнакомая и одновременно родная копна светлых волос и сливочно-белая кожа, на которой алыми островками расцветал румянец. Петя тяжело выдохнул и разблокировал телефон, совсем теряя надежду на концентрацию сегодня. Сообщений не было.