Побочный эффект

Северус

— Грейнджер, ты уже четыре часа сидишь над записями. Быстро на улицу. Она даже не подняла головы. — Мы почти закончили. — Вот именно. Почти. Пару раз в неделю Северусу действительно приходилось буквально вытаскивать её из-за расчётов на прогулку, и сегодняшний вечер исключением не стал. Через десять минут она уже шла рядом с ним по узкой тропинке за Гленвейром, кутаясь в мантию и всем своим видом показывая, что свежий воздух, конечно, полезен, но некоторые люди явно злоупотребляют заботой о чужом здоровье. Ветер тянул с пустошей запах сырой травы и вереска, низкое небо темнело у горизонта, а в деревне за их спинами постепенно зажигались огни. Сначала Гермиона упрямо молчала. Потом, разумеется, не выдержала. — Я всё равно думаю, что с противоожоговым зельем мы слишком рано отбрасываем вариант с двухступенчатой стабилизацией. Северус медленно повернул к ней голову. — Ты способна хотя бы десять минут не обсуждать зелья? — Ты сам сказал, что прогулка должна быть полезной. — Для лёгких, Гермиона, для легких. Не для твоей одержимости расчётами. Она фыркнула, но спорить не стала. Несколько минут они шли молча, но это молчание Снейпа не тяготило. Под ногами шуршала сухая трава, где-то вдалеке кричала птица. Грейнджер плотнее запахнула мантию и упрямо продолжила идти рядом, хотя по её виду было ясно: прогулку она по-прежнему считала пустой тратой времени. Гермиона подняла голову к небу. — Будет дождь. — Весьма смелое наблюдение для человека, стоящего под свинцовой тучей. Она бросила на него быстрый взгляд. — Я люблю летние грозы. Северус поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго, и тут же отвёл взгляд. — Почему? — спросил он наконец. — Из-за запаха после дождя, — сказала Гермиона чуть тише. — Мокрая трава, земля, камни… Всё будто становится чище. Хотя бы ненадолго. Он посмотрел на пустоши. Странно. Именно это он сам всегда и любил в грозе. Не гром. Не вспышки. А запах земли после дождя. Тот короткий миг, когда воздух становился тяжелее, глубже, спокойнее. — Запах мокрой земли, — произнёс он после паузы, — пожалуй, единственное, ради чего можно терпеть летний дождь. Гермиона удивлённо посмотрела на него. — Ты тоже? Снейп пожал плечом. — Не делай из этого открытие века, Гермиона. Но она всё равно едва заметно улыбнулась. После прогулки по пустошам следовало бы, по всем законам здравого смысла, заснуть быстрее обычного. Свежий воздух, долгий день в лавке, несколько часов расчётов после ужина — всего этого должно было хватить, чтобы организм наконец перестал саботировать собственный отдых. Но Северус лежал на спине, глядя в темнеющий потолок, и слушал доносившиеся из спальни напротив приглушённые звуки. Где-то скрипнула кровать. Затем всё стихло. Грейнджер наконец уснула. А он не мог. Слишком многое изменилось за какой-то жалкий месяц. Теперь внизу, под их крошечной квартирой, действительно работала лавка. Над дверью покачивалась вывеска, а колокольчик, который Грейнджер упрямо повесила над входом, звенел всё чаще. Он до сих пор помнил, как они спорили из-за этой вывески. — «Лавка зелий» звучит так, будто здесь продаются средства от садовых гномов, — заявила тогда Гермиона, сидя за кухонным столом среди пергаментов и пустых чашек. — Что ты предлагаешь? — «Зелья Снейпа». Твою фамилию всё равно все знают. Для зельевара это скорее преимущество. Дополнительная реклама. Эта девчонка вообще не переставала его удивлять. Начиная с того самого утра после их близости. Он сидел на лестнице, проверяя расшатавшиеся ступени, когда услышал её тихое: — Северус... А потом благодарность. Словно она действительно считала, что он сделал для неё что-то хорошее. Его это настолько ошеломило, что в тот момент Северус попросту не знал, куда смотреть. И вместо чего-то внятного выдал полнейшую идиотскую чушь: — Эта ступенька шаталась. Мерлин. Он поморщился, вспоминая собственный голос. Сорокалетний мужчина. Бывший шпион. Бывший Пожиратель смерти. Человек, сумевший годами обманывать Тёмного Лорда. И всё, что он смог сказать женщине после близости с ней: «Эта ступенька шаталась». Первый покупатель появился у них в день открытия лавки. Спустя всего пару часов над дверью зазвенел колокольчик, и в лавку вошла госпожа Мейв — хозяйка книжной лавки. Северус уже видел её раньше. Когда выбирал дом, Мейв пару раз попадалась ему на улице и всегда ограничивалась лишь коротким кивком вместо попыток сунуть нос в чужую жизнь. Что, по меркам большинства людей, уже делало её практически идеальной соседкой. А вечером Грейнджер неожиданно выставила его с кухни. — Нет, — категорично заявила она, упираясь ладонью ему в грудь, когда он попытался войти. — Ещё десять минут. — Это вообще-то и мой дом тоже. — Именно поэтому ты должен проявить терпение. Северус тогда только недоверчиво приподнял бровь, но всё же отступил. И лишь позже понял причину этого странного поведения. На кухонном столе его ждал сюрприз — пирог с патокой. — Поздравляю с первым покупателем, — сказала Гермиона. — Мне показалось, это нужно отметить. — Откуда ты узнала, что я люблю именно его? — спросил Снейп резче, чем собирался. Она удивлённо посмотрела на него. — Что? — Не заставляй меня повторять вопрос. Она чуть заметно смутилась, но ответила почти сразу: — В Большом зале ты часто брал именно его. Северус прищурился. — Забавно. Я и не подозревал, что мои десертные предпочтения были предметом наблюдений вашего трио. — Не больше, чем наши нарушения школьных правил были предметом ваших. Несколько секунд он смотрел на неё молча. Потом коротко фыркнул. Наглая девчонка. Совершенно его не боялась. И, что раздражало Снейпа сильнее всего, это начинало ему нравиться. Северус молча отрезал себе кусок. Гермиона старательно смотрела куда угодно, только не на него, но он всё равно заметил, как она замерла, когда он поднёс вилку ко рту. Пирог оказался действительно хорош. — Вкусно, — произнёс он после паузы. Гермиона тут же опустила взгляд, но уголки её губ всё равно дрогнули. Северус привык, что люди либо боятся его, либо смотрят с настороженностью, либо просто механически выполняют указания, не пытаясь понять саму суть процесса. Грейнджер же спорила. Не из упрямства — она действительно думала: сопоставляла, искала закономерности, ошибалась, но тут же пыталась понять почему. И чем больше он слушал её рассуждения, тем яснее понимал, насколько сильно когда-то недооценивал свою бывшую студентку. Её расчётам порой не хватало опыта. Некоторые выводы требовали проверки, другие — серьёзной правки. Но среди её идей всё чаще попадались такие, которые заставляли Северуса замолчать, вернуться к началу формулы и просчитать всё заново. Стандартные зелья она варила почти безупречно. Уже через несколько дней он перестал перепроверять её работу. А вечерами они часами спорили над расчётами, формулами и модификациями зелий, пока кухня окончательно не утопала в пергаментах, книгах и исписанных листах. Хуже всего было то, что ему нравились эти споры. Нравилось, как Грейнджер упрямо хмурится, когда пытается доказать свою правоту. Как начинает говорить быстрее, если увлекается. Как раздражённо закатывает глаза, когда он в очередной раз разносит её расчёты в клочья. И как через десять минут возвращается с новыми. Северус невольно прикрыл глаза, вспоминая, с каким азартом она сунула ему под нос свои записи в тот вечер, когда он впервые попросил показать расчёты. Тогда он ещё не понимал, во что именно ввязывается… Через неделю после открытия лавки Грейнджер пришла к нему с очередной «абсолютно необходимой» идеей. На этот раз — с пробниками. Северус сначала решил, что ослышался. — В магловских магазинах это обычная практика, — терпеливо объясняла Гермиона, раскладывая на кухонном столе крошечные флаконы. — Люди получают небольшие образцы, пробуют, а потом возвращаются уже за полноценной покупкой. Северус тогда только скептически приподнял бровь. Тратить ингредиенты на бесплатную раздачу зелий казалось ему крайне сомнительной затеей. Но и отказать ей не мог. Северус искренне хотел как-то вознаградить жену за её вклад в их общее дело. Однако ещё большим безумием было то, что Грейнджер всерьёз собиралась оплачивать всё это из собственных денег. Вопрос финансов вообще оставался между ними болезненно острым. Гермиона упорно отказывалась принимать от него деньги даже на самые обычные бытовые расходы, и в какой-то момент Северус просто начал сам ходить в продуктовую лавку, чтобы избавить себя от бессмысленных споров. Грейнджер подошла к идее с пробниками с пугающей серьёзностью: собственноручно составляла наборы, подписывала бирки и даже заказала в Эдинбурге маленькие стеклянные флаконы, заявив, что «упаковка тоже имеет значение». На каждой бирке аккуратным почерком было выведено: «Зелья Снейпа». Северус несколько секунд смотрел на эти слова, а потом молча взмахнул палочкой. Буквы дрогнули, перестраиваясь: «Зелья Снейпов». Грейнджер удивлённо подняла голову. — Может, так будет лучше? Она несколько секунд просто смотрела на новые буквы, а потом вдруг улыбнулась и быстро закивала, как китайский болванчик. А снаружи тихо заскрипела и изменилась вывеска над входом в лавку. В итоге они действительно разнесли пробники почти по всему Гленвейру: несколько флаконов с косметическим маслом для волос, средство для смягчения кожи рук, укрепляющий бальзам и пару стандартных зелий собственного производства. Северус был почти уверен, что всё это закончится пустой тратой времени и ингредиентов, однако уже через две недели вложения полностью окупились и даже принесли небольшую прибыль. Грейнджер ходила по дому с видом победительницы научной конференции международного уровня. Через несколько дней Северус заказал новую партию флаконов. Не обычных, в которых они разливали лечебные мази и стандартные зелья, а небольших, из тонкого цветного стекла: янтарного, дымчато-голубого и бледно-зелёного. Для кремов, масел и прочих составов Грейнджер, которые она упорно продолжала называть «побочным ассортиментом», хотя покупатели спрашивали о них всё чаще. Заказ он оформил не на дом, а на маленькое почтовое отделение возле ратуши. Исключительно из практических соображений. Разумеется. Гленвейрская почта занимала крошечное помещение с двумя стойками, запахом перьев и несколькими совами, лениво дремавшими под потолком. Забрать оттуда коробку оказалось сложнее, чем Северус рассчитывал: ведьма за стойкой слишком долго рассматривала накладную, потом его самого, потом снова накладную, но в конце концов всё же выдала посылку и пожелала хорошего вечера с таким видом, будто прекрасно знала, что именно находится внутри. Вечером он поставил коробку на край кухонного стола. — Это для твоих составов. Гермиона подняла голову от записей. — Для моих? — Лечебные мази и косметические средства не должны выглядеть одинаково, — сухо пояснил он. — Покупатель не обязан гадать, что именно держит в руках: средство от ожога или масло для волос. Это было разумно. Практично. И даже, если смотреть строго с точки зрения организации лавки, необходимо. Вот только Северус слишком хорошо понимал, что заказал эти проклятые флаконы не только поэтому. Гермиона осторожно вынула один. Стекло мягко поймало свет лампы, и она почему-то посмотрела на него так, будто он только что вручил ей не коробку стекла, а нечто значительно более ценное. — Северус… — Не обольщайся, — отрезал он. — Это вопрос удобства и маркировки. Судя по её лицу, не обольщаться у неё получилось плохо… У них постепенно выработался собственный, странный и понятный, кажется, только им двоим ритм жизни. Они по очереди сменяли друг друга на кухне и в лаборатории. Пока Северус варил зелья, Гермиона готовила ужин или раскладывала ингредиенты по местам. Потом они менялись: она возилась со своими кремами, маслами и составами для волос, а он молча нарезал овощи с таким видом, будто разделывал особо опасного преступника. Колокольчик над дверью лавки звенел всё чаще. Обычно к покупателю выходил тот, кто в этот момент не был занят варкой. Оставлять зелья без присмотра Северус категорически запрещал, и Гермиона очень быстро поняла почему: стоило один раз передержать даже самый безобидный состав на лишние двадцать секунд — и котёл начинал подозрительно шипеть. По вечерам после закрытия лавки они снова возвращались к расчётам. Первым зельем, которое они всерьёз попытались модифицировать, стало Бодроперцовое. Несколько вечеров подряд кухня была завалена пергаментами, таблицами побочных эффектов и исписанными формулами. Перед ужином записи приходилось сдвигать к краю стола, а потом снова раскладывать. Именно через лавку Гленвейр постепенно перестал быть для них просто деревней за окном. За месяц они с Гермионой успели перезнакомиться почти со всеми. Хозяин продуктовой лавки, мистер Эндрюс, неизменно подкладывал в корзину яблоко или грушу «для миссис Снейп», делая вид, будто Северус этого не замечает. Владелица цветочной лавки, мисс Блайтон, каждый раз приветливо махала им рукой с противоположной стороны улицы и однажды даже прислала в лавку маленький горшок с лавандой, заявив, что «в помещении, где варят столько зелий, обязательно должно хоть чем-то пахнуть приятно». Раз в неделю обязательно прибегал Пабло, младший сын Родригесов. В семье было пятеро детей, трое из которых уже учились в Хогвартсе. Его мать — шумная ведьма с вечным беспорядком в волосах — отправляла мальчишку за мазью от чернильных пятен, которую Гермиона случайно разработала после того, как в третий раз за неделю опрокинула чернила на собственные записи. Несмотря на то что уснуть Северусу удалось уже за полночь, утром он встал, как обычно. За годы работы в Хогвартсе организм научился обходиться без милостей вроде полноценного сна. К вечеру кухня снова перестала быть кухней. На столе лежали расчёты, исписанные листы, два раскрытых справочника, перечёркнутые формулы, стопка чистого пергамента, три пера, одно из которых успело протечь, и чашка с давно остывшим чаем. Где-то под всем этим должен был находиться ужин, но Северус уже не был в этом уверен. Грейнджер в третий раз за последние десять минут перекладывала бумаги с одного края стола на другой. — Здесь был лист с расчётом дозировки корня асфоделя, — раздражённо произнесла она, поднимая очередной пергамент. — Я точно его сюда положила. — Если так пойдёт дальше, мы начнём резать хлеб прямо на формулах с расчётами, — сухо заметил Северус. Гермиона подняла на него взгляд. Несколько секунд она молчала, а потом вдруг выпрямилась так резко, будто в её голове наконец встал на место последний недостающий фрагмент. — Из моей комнаты можно сделать кабинет. Северус медленно отложил перо. — Исключено. — Почему? — Потому что эта комната принадлежит тебе. — Северус, мы уже неделю работаем там же, где едим. Это неудобно, негигиенично и рано или поздно закончится тем, что кто-нибудь перепутает расчёты с салфеткой. Он нахмурился. Грейнджер говорила так спокойно, будто не отдавала единственное личное место в доме, а просто переставляла банку с сушёной мятой на другую полку. — И где, позволь спросить, ты собираешься спать? Она всё-таки замялась. На одно короткое мгновение,но Северус заметил. — Я могу временно спать в вашей... в твоей комнате. В кухне стало слишком тихо. Он смотрел на неё, пытаясь понять, осознаёт ли она, что только что предложила. Судя по упрямо сжатым губам, осознавала. И всё равно не собиралась отступать. — Это не лучшая идея, — произнёс он наконец. — Для тебя это проблема? Вопрос прозвучал слишком прямо. Северус почувствовал, как внутри неприятно напряглось что-то тяжёлое и злое. Конечно. Именно это она и имела в виду? Что он не сможет держать себя в руках? Что одна кровать автоматически превращает его в животное, которому нельзя доверять? — Нет, — сказал он холодно. — Разумеется, нет. Мы взрослые люди. Гермиона чуть заметно кивнула, но взгляд её стал осторожнее. — Тогда это самый разумный вариант. Временно. Пока мы не получим лицензию на расширение. Северус едва не усмехнулся. В последнее время самые опасные вещи в его жизни почему-то начинались именно с её «разумных» идей. — Хорошо, — наконец сказал он. — Но если ты передумаешь... — Я не передумаю. Разумеется. Грейнджер и передумает — два понятия, которые редко встречались в одном предложении. Переезд решили осуществить немедленно. Уже через час кровать и тумбочка из её комнаты исчезли, трансфигурированные в два узких стола, два стула и несколько книжных полок, которые Северус укрепил вдоль стены. По просьбе Гермионы он перенёс туда самые необходимые справочники, чтобы они всегда были под рукой. Столы пришлось поставить лицом к противоположным стенам. Иначе в крошечной комнате невозможно было бы даже развернуться. Когда они садились работать, то оказывались почти спиной к спине. Северус посмотрел на это сомнительное подобие кабинета и мрачно подумал, что теперь у них хотя бы появилось место, где можно завалить расчётами не кухню. — Неплохо, — сказала Гермиона, оглядывая комнату. Он поднял бровь. — Неужели? Она бросила на него быстрый взгляд, и уголки её губ дрогнули. — Для комнаты, в которой раньше помещалась только половина меня, — вполне. Северус отвернулся к полкам, чтобы она не заметила его улыбку. Первая ночь в одной спальне оказалась ожидаемо неловкой. Гермиона легла на самый край кровати. Северус — на другой. Между ними оставалось пространство, которого едва хватило бы для книги среднего размера, но оба вели себя так, будто там проходила граница, нарушение которой каралось сроком в Азкабане. Он долго лежал неподвижно, слушая её дыхание и стараясь не думать о том, что теперь она спит не в комнате напротив, а рядом. Слишком близко. Достаточно близко, чтобы любое движение матраса ощущалось кожей. Разумеется, утром они оба сделали вид, что ночь прошла совершенно обычно. В каком-то смысле так и было. Зато кабинет действительно оказался полезен. Уже на следующий день расчёты перестали кочевать между тарелками, корзиной с фруктами и маслёнкой, где Гермиона каким-то непостижимым образом однажды обнаружила лист с пометками о серебристой мяте. В новой комнате пергаменты можно было оставить на столах, справочники — на полках, а ужин наконец перестал напоминать раскопки в архиве. Работать спиной к спине оказалось странно удобно. Гермиона передавала ему листы через плечо, иногда, не оборачиваясь, задавала вопросы, а он отвечал, не отрывая взгляда от собственных расчётов. Иногда их стулья задевали друг друга. Иногда она слишком резко откидывалась назад, разминая шею, и на мгновение касалась его плечом. Каждый раз Северус делал вид, что ничего не заметил. Грейнджер, что характерно, тоже. Первые несколько ночей они продолжали спать на разных краях кровати, словно заключили негласный договор о взаимном ненападении. Но человеческое тело, в отличие от разума, плохо поддавалось дисциплине, и к четвёртому утру этот договор начал трещать по швам. Северус проснулся от холода. Несколько секунд он лежал неподвижно, пытаясь понять, почему ему вообще холодно в начале лета, а потом осознал: одеяло почти полностью исчезло. Точнее, оно не исчезло, а было самым бессовестным образом захвачено Грейнджер, которая подмяла большую его часть под себя и при этом каким-то непостижимым образом умудрилась переползти на его половину кровати. Гермиона лежала слишком близко. Недопустимо близко. Лоб упирался ему в плечо, рука лежала на его груди, а колено оказалось закинуто на его бедро с такой безмятежной наглостью, будто он был не человеком, а частью мебели. Он должен был отодвинуться. Осторожно. Немедленно. Пока она не проснулась и не обнаружила себя в этом положении. Но несколько долгих секунд Северус не двигался. И это было хуже всего. Не её рука. Не её дыхание у его шеи. Не тепло её тела, слишком живое, слишком настоящее. Хуже всего было то, что ему не хотелось отодвигаться. Эта мысль оказалась настолько неприличной, что он почти разозлился. На неё. На себя. На тесную кровать. На проклятую лицензию, которую ещё предстояло оформить. На собственное тело, которое в последнее время вело себя так, словно решило окончательно добить остатки его самообладания. Потому что с тем, что Грейнджер прижималась к нему во сне, ещё можно было справиться. Гораздо хуже было то, что теперь она являлась ему и в снах. И далеко не всегда в той степени наготы, в какой приличия позволяли бы обсуждать это за завтраком. Северус закрыл глаза, стиснул зубы и очень осторожно выбрался из-под её руки, стараясь не разбудить. Гермиона что-то тихо пробормотала во сне, нахмурилась и свернулась под одеялом, даже не подозревая, что только что едва не разрушила несколько десятилетий его самоконтроля. Через несколько минут Северус стоял под ледяной водой и мрачно думал, что лицензия на расширение дома внезапно стала вопросом не удобства, а выживания.