Побочный эффект

Гермиона Мерлин, о чём она только думала, предложив отдать свою комнату под кабинет? В тот момент это казалось разумным. Даже очевидным. Кухня больше не выдерживала их расчётов, а лаборатория была слишком мала. Гермиона действительно думала о столах, полках и справочниках. А не о том, где будет спать. До тех пор, пока Северус не спросил, где, собственно, она собирается жить теперь. И только тогда до неё дошло, как звучит её предложение. Не «давай сделаем кабинет». А «я буду спать в твоей комнате». Она сказала «временно» так уверенно, будто это слово могло сделать ситуацию менее неловкой. Временно — пока они не заработают достаточно денег на покупку лицензии на расширение. Пока у них не появится нормальное место для работы и сна. Когда вечером Гермиона вошла в его спальню в пижаме, состоящей из коротких шорт и лёгкой майки с каким-то нелепым утёнком, вся её замечательная практичность куда-то исчезла. Северус уже лежал на своей стороне кровати. Мрачный. Угрюмый. С таким видом, будто это не она пришла спать, а Министерство прислало ему очередную пожизненную обязанность. Он скользнул по ней взглядом и тут же отвернулся. Но Гермиона всё равно успела заметить, как напряглась его челюсть и как сильнее сошлись брови. Очевидно, он злился из-за того, что она снова вторглась на его территорию. Сначала в кровать. В дом. В лавку. В лабораторию. В расчёты. А теперь ещё и в его спальню. Она нагло вторглась в его жизнь, не оставив там ни дюйма, ни минуты личного! Её собственное невероятно разумное предложение перестало казаться разумным ровно в тот момент, когда Северус потушил свет. Когда она легла, выяснилось, что кровать вовсе не такая широкая, как казалась после той ночи. Каждый занял свой край, старательно оставляя между ними столько места, сколько вообще могла позволить эта проклятая мебель. Утром они оба сделали вид, что ничего особенного не произошло. Северус встал раньше неё, Гермиона спустилась к завтраку с таким видом, будто ночевать в его спальне было самым обычным бытовым решением, и ни один из них не произнёс ни слова о том, как тщательно они оба держались за свои края кровати этой ночью. Днём, когда ночная неловкость немного отступила, стало понятно: кабинет всё-таки был нужен. Он получился крошечным, но работать в нём было намного удобнее, чем на кухне. Расчёты наконец перестали исчезать между тарелками, фруктами и банкой с чаем. В этом смысле идея была удачной. Если не считать того, что Северус теперь почти всё время сидел у неё за спиной. Гермиона быстро выяснила, что сосредоточиться на формуле гораздо сложнее, когда за спиной скрипит его перо, шуршит мантия или он тянется к полке за справочником и случайно задевает её плечом. После первой неловкой ночи жизнь почти вернулась в привычную колею. Днём они снова спорили над расчётами, работали в лавке, разливали зелья по флаконам и делали вид, что совместная спальня — всего лишь временное неудобство. Первые несколько ночей это даже почти удавалось. Пока однажды ночью Гермиона не проснулась оттого, что ей стало жарко. Сначала она не поняла почему. Окно было приоткрыто, и из темноты тянуло запахом влажной от росы травы и остывшего камня. В комнате было прохладно. И всё же ей было жарко. Потом она почувствовала руку на своей талии. Северус спал рядом. Слишком близко. Он лежал почти на животе, чуть развернувшись к ней, уткнувшись своим выдающимся носом ей в волосы, а его рука лежала на её талии, не давая свободно повернуться. Гермиона замерла. Он спал. Конечно, спал. Северус Снейп не стал бы обнимать её сознательно. Просто во сне человек не выбирает, кого обнимает. Наверное, ему снилась Лили. Внутри коротко и зло кольнуло. Конечно, Лили. Если Снейп и мог во сне потянуться к кому-то, то только к ней. Гермиона тут же сама себя одёрнула. Неужели ты ревнуешь? Она осторожно пошевелилась, пытаясь выбраться, но его пальцы вдруг чуть сжались. Гермиона снова замерла. Даже во сне он умудрялся контролировать происходящее. А потом она представила, что будет, если Снейп проснётся и обнаружит их в таком положении. Ему станет неловко оттого, что он позволил себе такую близость. Или, что ещё хуже, если решит, что это она сама придвинулась к нему во сне. Эта мысль наконец заставила её осторожно высвободиться из его объятий. Позже Гермиона убедила себя, что это была случайность. Но на следующую ночь всё повторилось. И на следующую тоже. С каждым разом освобождаться от его рук становилось всё труднее — не потому, что Северус держал её крепче, а потому, что ей самой всё меньше хотелось уходить. Просто лежать так дальше, чувствуя боком его ровное дыхание и тяжесть его руки на себе. Днём всё становилось проще. Гораздо проще, чем ночью. Днём у них были расчёты, котлы, справочники, запах перечной эссенции, аккуратно подписанные флаконы и бесконечные споры о дозировках. Днём можно было делать вид, что ночью ничего не происходило. Что она не просыпалась в его объятиях. Что не лежала неподвижно, боясь пошевелиться, потому что ей было слишком уютно, слишком хорошо. А утром она находила Северуса уже в лаборатории или в кабинете. Гермиона охотно погружалась в работу. Работа была понятной. В отличие от всего остального. Модернизация Бодроперцового зелья стала их первым серьёзным совместным испытанием. Не просто стандартным составом, который Снейп мог сварить с закрытыми глазами и, вероятно, одной рукой. Первоначальные расчёты пришлось изменить. Экстракт лунной росы Северус предложил оставить, но уменьшить дозировку, а для стабилизации добавить порошок не из рога графорна, а высушенного корня огнецвета. Гермиона сначала возразила, потом пересчитала цепочку взаимодействий и, к собственному неудовольствию, поняла, что он прав. На третьей пробной варке по новому рецепту зелье наконец получилось. Она стояла рядом с котлом, не отрывая взгляда от тонкой пены, поднимающейся над поверхностью. Состав был нужного цвета: густой, красновато-янтарный, с лёгким золотистым отливом у края. Запах оставался резким, перечным, но уже не бил в нос так яростно, как прежде. Северус молча проверил температуру, затем капнул немного зелья в маленький серебряный сосуд, добавил проверочный реагент и подождал. Пар поднялся. Гермиона затаила дыхание. Обычно на этом этапе состав начинал буквально дымиться, а сейчас над сосудом закрутились несколько тонких белёсых нитей, продержались меньше минуты и исчезли. Она повернулась к Северусу. Он всё ещё смотрел на сосуд. Лицо его оставалось почти непроницаемым, но Гермиона уже научилась замечать мелочи: как чуть заметно напряглись пальцы на краю стола, как взгляд на мгновение стал острее, как он снова проверил показания, будто не доверял первому результату. — Повтори тест, — сказал он. Она повторила. Результат оказался тем же. Гермиона почувствовала, как внутри всё вспыхнуло таким чистым, почти детским восторгом, что на секунду у неё перехватило дыхание. — Получилось, — выдохнула она. Северус медленно поднял на неё взгляд. — Похоже на то. Похоже. Она едва не рассмеялась. После почти полутора месяцев расчётов, испорченных образцов, перечёркнутых формул и одного котла, который пришлось выбросить, он сказал: «похоже». Конечно. Что ещё мог сказать Северус Снейп? «Великолепно, Гермиона, вы гений»? Да Мерлин бы, наверное, лично рухнул с небес проверить, не подменили ли его оборотным зельем. Гермиона сорвалась с места — от радости, от облегчения, от почти забытого ощущения, что после недель расчётов, споров и переделок у них наконец получилось. Не на бумаге. Не в теории. По-настоящему. Она обняла Северуса за шею и прижалась к нему крепко, почти отчаянно, будто иначе этот восторг просто разорвёт её изнутри. В тот миг не было ни котла, ни перчаток, ни запаха мяты и перца на пальцах. Было только это невозможное, оглушительное: получилось. Кажется, он тоже обнял её… А потом она так же порывисто отпустила его и замерла, потому что лицо Северуса оказалось слишком близко. Настолько близко, что она видела тёмные тени под его глазами, тонкую линию губ, почти незаметное напряжение в челюсти. Его руки всё ещё лежали у неё на спине, и Гермиона вдруг слишком остро вспомнила ночи, когда просыпалась от их тяжести и тепла. Только сейчас он не спал. Сейчас он смотрел на неё. И она потянулась к нему первой. Просто в этот миг поцеловать его казалось таким же естественным, как дышать. Его губы оказались мягче, чем она ожидала. И Северус ответил... Не замер. Не отстранился. Ответил — и от этого на мгновение пропали все мысли. Не осталось ни котла, ни серебряного сосуда, ни расчётов, ни даже стыда. Только его губы, его дыхание, его пальцы, внезапно сжавшиеся на её талии, и совершенно невозможное ощущение, будто пол ушёл из-под ног. С Роном было иначе. С Роном ей было приятно. Тепло. Правильно. Понятно. Но никогда — так. Никогда до шума в ушах. Никогда до этого короткого, почти пугающего провала, в котором она сама перестала понимать, что делает и почему не хочет останавливаться. И вдруг Северус отстранил её. Взял за предплечья и заставил отступить на пару шагов. — Не надо, — произнёс он глухо. — Не стоит принимать удачный опыт за повод для подобного. И вот только тогда всё обрушилось. Гермиона застыла, чувствуя, как к щекам приливает жар. Мерлин. Что она вообще сделала? Кинулась ему на шею. Прижалась. Поцеловала. В губы. Северуса, мать его, Снейпа. Мужчину, который ещё той ночью ясно дал ей понять, что именно эта черта для него непереходима. Который не поцеловал её тогда ни разу. Ни случайно, ни из жалости, ни из вынужденной заботы. А она сейчас сама полезла туда, куда её никто не звал. Он был прав. Это был просто удачный опыт. Успех. Восторг. Слишком сильная радость, с которой она не справилась. И она перепутала её с чем-то другим — настолько глупо и очевидно, что Северусу пришлось остановить её. Тогда почему это было так унизительно? Почему он говорил так, будто всё случилось только из-за неё? Гермиона готова была поклясться, что он отвечал на её поцелуй. Не могла же радость настолько отключить ей мозг, чтобы она выдала желаемое за действительное. Желаемое? Стоп, Гермиона. А когда это ты начала хотеть, чтобы Снейп тебя целовал? Когда он, как порядочный человек, женился на тебе? Или когда спал с тобой, переступив через собственное отвращение? А может, когда заботился о тебе, варил витаминные зелья и вытаскивал на прогулки? Ребёнок. Вот о ком он заботился. А она была всего лишь сосудом, который нужно кормить, беречь, выгуливать и не позволять ему разбиться раньше срока. — Я для тебя всего лишь инкубатор? «Инкубатор». От этого слова внутри всё перевернулось. Гермиона схватила с полки пустой фиал и швырнула его в сторону Снейпа. Фиал ударился о стену совсем рядом с его плечом и разлетелся на осколки. Снейп резко отступил на полшага. Посмотрел на стекло. Потом на неё. Несколько секунд они молчали. Гермиона стояла напротив, всё ещё тяжело дыша, с горячими щеками и дрожащими пальцами, и не чувствовала ни раскаяния, ни облегчения. Только злость. Глупую, жгучую, унизительную злость, ей уже было всё равно, что именно она сейчас разрушит. — Не двигайся, — резко сказал Снейп. Гермиона вскинула на него глаза. — Что? — Там осколки. Только тогда она опустила взгляд. Северус коротко взмахнул палочкой, убирая стекло с пола, и снова посмотрел на неё. — Ты считаешь, что я допустил бы тебя в свою лабораторию, будь ты просто инкубатором? Снейп говорил холодно и ровно, но в этом спокойствии чувствовалось огромное напряжение. — Я работаю с тобой над расчётами, позволяю менять рецептуры, спорить с моими выводами и вмешиваться в процессы, к которым большинство дипломированных зельеваров не подпустил бы даже на расстояние вытянутой палочки. Лавка теперь не только моя. Твои составы стоят на полках. Твои идеи уже принесли нам прибыль. В его словах была правда. Гермиона не замечала очевидного: он действительно допустил её туда, куда не пустил бы почти никого. Но это никак не объясняло того, что между ними произошло. — Я не настолько наивен, чтобы ожидать от нашего брака семейной идиллии, Грейнджер. Но за последние месяцы ты могла бы научиться отличать сотрудничество от содержания ценного сосуда под надзором. От «Грейнджер» ей стало почти физически неприятно. Кажется, она только что разрушила хрупкое равновесие и взаимопонимание, возникшее между ними. — А быть временной заменой Уизли я не намерен. Она замерла. — Заменой? — переспросила она. И только тут до неё дошло, как именно он всё понял. Не как её радостный порыв. Не как что-то, чему она сама не могла дать имени. Как попытку заменить Рона. Рона, про которого она даже не вспомнила. Гермиона почувствовала, как злость сменилась растерянным, обидным неверием. — Но ты же ответил мне, — сказала она наконец. Снейп посмотрел на неё тяжело. — Я здоровый мужчина, Грейнджер. Моё тело способно реагировать на молодую красивую женщину рядом. Даже если я этого не хочу. Гермиона несколько секунд смотрела на него, не зная, что именно должна почувствовать. Радоваться тому, что он назвал её красивой? Или оскорбиться оттого, что в его устах это прозвучало так, будто она была просто подходящим раздражителем для мужского тела? «Даже если я этого не хочу». Вот оно. Всё остальное можно было не говорить. Это всё объясняло. Северус отвёл взгляд первым, взял с полки маленький флакон и протянул ей. — Выпей. Гермиона посмотрела на пузырёк. — Что это? — Умиротворяющий бальзам. Она медленно подняла на него глаза. — Ты серьёзно? — У беременных часто меняется гормональный фон, — произнёс он ровно. — Не стоит придавать этому большого значения. Гермиона взяла флакон и несколько секунд смотрела на него. — Конечно, — сказала она холодно. Потом молча поставила пузырёк на стол. Пить его она не собиралась. И отвернулась к рабочему столу, продолжая маркировать зелья. После того вечера атмосфера между ними стала намного холоднее. Не настолько, чтобы перестать разговаривать: для этого у них было слишком много котлов, заказов, расчётов и покупателей. Но разговоры снова стали осторожными, почти исключительно деловыми. Северус больше не задерживался у неё за плечом дольше необходимого, Гермиона не спорила с ним на отвлечённые темы, и даже в кабинете, где их стулья по-прежнему стояли спинками друг к другу, между ними будто появилось расстояние, которого там физически не могло быть. Хуже всего было то, что по ночам ничего не изменилось. Гермиона всё так же просыпалась от жара и тяжести его руки на своей талии. Всё так же осторожно выбиралась из его объятий, стараясь не разбудить. Только теперь каждое такое утро начиналось с его слов, застрявших у неё под рёбрами: даже если я этого не хочу. Поначалу в лавку заходили только местные. Осторожно, с вежливым любопытством. Кто-то действительно нуждался в зельях, кто-то просто хотел убедиться, что слухи не врут и Северус Снейп действительно поселился в Гленвейре вместе с Гермионой Грейнджер. А потом посетителей стало больше. Слухи о зельях без привычных побочных эффектов медленно расходились по Шотландии. Не быстро, не ровно и уж точно не настолько широко, как Гермионе хотелось бы. Поэтому однажды вечером она положила перед Северусом лист пергамента. — Нам нужно подать объявление. Он посмотрел на пергамент, потом на неё. — По твоему лицу вижу, что у тебя снова появилась идея. — Хорошая идея. — Именно это меня и настораживает. — В «Еженедельник магических объявлений», — продолжила Гермиона, не обращая внимания на его сарказм. — Это не «Пророк» и не светская колонка. Просто справочник услуг. Его читают те, кто ищет конкретного мастера, лавку или редкий товар. Снейп раздражённо фыркнул. — Зелья должны продавать себя сами. — Это говорит человек, который двадцать лет проработал в школе и ни разу не сталкивался с необходимостью привлекать покупателей. Он прищурился, но Гермиона не сдавалась: — Хорошие зелья продают себя только тогда, когда люди знают, где их купить. — Слухи уже распространяются. — Слухи распространяются как хотят. Объявление — как надо. Северус несколько секунд смотрел на неё с таким видом, будто очень хотел найти слабое место в её логике и был крайне недоволен тем, что она снова не оставила ему такой роскоши. Объявление вышло в ближайшем выпуске. «Зелья Снейпов. Стандартные и модифицированные составы. Индивидуальные заказы. Гленвейр». Северус, увидев напечатанный текст, только поджал губы, но ничего не сказал. Гермиона сочла это победой. Поначалу почти ничего не изменилось. В лавку по-прежнему заходили местные: осторожно, вежливо, с любопытством, которое они старательно прятали за разговорами о простуде, ожогах и больной спине. Потом начали появляться знакомые знакомых. Кто-то приезжал из соседних деревень, кто-то привозил родственника, кто-то, как выяснялось уже у прилавка, специально искал «те самые зелья Снейпов, о которых написали в объявлениях». После второй недели стало ясно, что Гермиона не ошиблась. Покупатели потянулись из Лондона, Эдинбурга, Манчестера и Йорка. Не толпами — к облегчению Северуса и некоторому разочарованию Гермионы, — но достаточно, чтобы колокольчик над дверью звенел чаще, а список заказов перестал помещаться на одном листе пергамента. Гермиона работала почти без остановки. Лавка, заказы, расчёты, флаконы, маркировка, переписка с поставщиками — всё это занимало так много времени, что иногда ей удавалось прожить целый день, ни разу не вспомнив о прошлом. Но прошлое напомнило о себе самостоятельно. Письмо от Гарри пришло в конце недели. Гермиона сразу узнала его почерк и несколько секунд просто смотрела на конверт, не решаясь вскрыть. Глупо. Совершенно глупо. Это же Гарри. Гарри, который всегда писал ей так, будто осторожно стучал в дверь, боясь потревожить, но всё равно не мог уйти, не убедившись, что она жива. «Гермиона, я долго думал, стоит ли писать снова, если ты не ответила на предыдущее письмо. Но потом решил, что молчание — не всегда отказ. Иногда это просто молчание. Надеюсь, ты в порядке. Правда надеюсь». Гермиона тяжело вздохнула и опустила письмо на колени. За последние месяцы она почти не позволяла себе думать о Гарри, Роне и Джинни. Не потому, что перестала скучать. Не потому, что перестала чувствовать вину. Просто работа оказалась самым удобным способом не проваливаться туда, где всё ещё болело. Работа в лавке заполняла день до краёв, и иногда ей удавалось лечь спать с почти спокойной головой. Почти. Она снова подняла письмо. «Нас с Роном приняли в Аврорат. Пока младшими мракоборцами, конечно, но Рон делает вид, что слово “младший” его совершенно не задевает. Получается плохо. Он держится лучше. Я не знаю, имею ли право писать тебе это, но всё равно напишу: он всё ещё старается не говорить о тебе вслух. Не потому, что ненавидит. Думаю, потому что ему всё ещё больно». Гермиона перечитала эти строки дважды. Рон. Его имя больше не било так резко, как раньше, но всё равно отозвалось где-то внутри тупой, знакомой болью. Не любовью в прежнем смысле. Не желанием всё вернуть. Скорее виной за то, что она уже не понимала, кем была для него теперь. И кем он был для неё. «Мы с Джинни помолвлены. Если всё сложится, хотим сыграть свадьбу зимой, тихо, без лишнего шума. Но это же Уизли. У них без шума вряд ли получится». Про приглашение на свадьбу он не писал. Только осторожно добавил, что Джинни пока не готова говорить о Гермионе спокойно. Что он не оправдывает её резкость, но она ведь знает, как Джинни защищает своих. Гермиона задержала взгляд на последней фразе. Защищает своих. Когда-то она тоже была своей. Она аккуратно сложила письмо, потом снова развернула, будто между строк могло появиться что-то ещё. Но там были только новости из жизни, которая продолжалась без неё. А она сидела в маленькой кухне за лавкой зелий в Гленвейре и не знала, имеет ли право радоваться за них, если от этой радости почему-то хотелось плакать. В самом конце Гарри написал о Тедди. Несколько строк. Ничего драматичного: Андромеда беспокоится, мальчик часто плохо спит, во время полнолуний становится беспокойным, слишком чувствительным к запахам и звукам. Гермиона медленно опустила письмо на стол. Аконитовое зелье. Она давно старалась не возвращаться к этим расчётам. Слишком многое было связано с ними: недоваренный состав, ошибка, из-за которой вся её жизнь свернула туда, куда она никогда не собиралась. Ей не хотелось снова поднимать эту тему. Не хотелось напоминать Северусу о том вареве в туалете для девочек. Не хотелось видеть, как его лицо снова станет непроницаемым, а голос — сухим и ровным. Но был Тедди. Маленький мальчик, которому никто не должен был говорить: «смирись, такова твоя природа». Даже если сама мысль о работе над аконитовым зельем заставляла Гермиону чувствовать неприятный холод под рёбрами. Она взяла чистый лист пергамента, поставила дату и долго смотрела на пустую строку. Потом написала: «Аконитовое зелье. Возможная модификация состава для наследственной реакции у детей». Чернила ещё не успели высохнуть, когда Гермиона поняла: утром ей придётся показать это Северусу. И, Мерлин, как бы ей ни хотелось отложить этот разговор, она уже знала, что не отложит.