Эшфордский турнир

Небо в Эшфорде на второй день турнира, ещё поутру сиявшее ясной лазурью, к часу начала поединков затянуло серыми тучами, и мелкий дождь застучал по крышам, сопровождаемый ветром, что заставлял неуютно ёжиться. Дейлла вышла из замка в шерстяном плаще цветов дома Таргариен — чёрном, с алой подкладкой, что вспыхивала при каждом её шаге, будто угли под пеплом. Чтобы не запачкаться от сырой земли, она подобрала полы одеяния обеими руками, и неспеша направилась к ристалищу. Она шла в одиночестве, если не считать верного сира Роджера, который ступал позади, словно тень. Отец ещё тёмным утром в сопровождении сира Роланда Крейкхолла уехал на поиски Дейрона и Эйгона, а дядя, как и подобало, уже давно находился в ложе, наблюдая за турниром с начала состязаний. Дейлла же шла посмотреть на бой Эйриона. Заменять отсутствующего отца она не собиралась. Принцесса и так была незваным гостем здесь. Но прийти поддержать брата казалось предлогом достаточно достойным, чтобы занять пустующее место принца Мейкара хотя бы ненадолго. Когда Дейлла вошла в ложу, принц Бейлор поднялся ей навстречу первым. За ним встали лорд Эшфорд и его дочь Гвин — юная, хорошенькая в своей девичьей прелести, ради которой и затевался этот турнир. Отец и дочь склонили головы с подобающим почтением перед королевской кровью. Дейлла ответила им лёгкой, безупречно вежливой улыбкой, которая не обещала близости, но и не давала повода для обиды. — Как проходит турнир, Ваша милость? — спросила она, опускаясь в кресло рядом с дядей и переводя взгляд вниз, на арену, шатры и людское море под серым небом. — Превосходно, — едва ли не равнодушно прозвучал ответ. Дейлла скосила взгляд на принца. Тот сидел откинувшись глубоко в кресло. Пальцы его левой руки машинально крутили тяжёлое кольцо на правой. Движение это было почти бессознательным: то ли он был утомлён, то ли искал для рук занятие, способное отвлечь от мыслей. Взгляд его лениво скользил по арене, словно всё происходящее здесь давно перестало его волновать. «Похоже, тут не так уж и весело», — усмехнулась про себя Дейлла, всё же искренне сочувствуя дяде в его делах — деснице даже скука была обязанностью, а усталость приходилось носить с тем же достоинством, что и будущую корону. Звук горна оповестил о возобновлении турнира, и зрители, разбредшиеся в перерыв к торговцам едой и элем, поспешно потянулись обратно. Спустя несколько минут, когда вокруг воцарилась тишина, герольд Эшфорда выступил вперёд и громогласно возвестил: — Сын принца Мейкара, внук его величества короля Дейрона, второго этого имени, Доброго, принц дома Таргариенов — Эйрион Яркое Пламя! На ристалище галопом выехал рыцарь на чёрном коне, держа в руке копьё и щит на левом плече. Доспехи его поражали воображение, являясь воплощением мрачных, величественных фантазий их владельца. Железные, чёрные пластины, искусно соединённые между собой, облегали тело, словно чешуя дракона. Плечи защищали массивные накладки с заострёнными краями и шипами, руки и ноги укрывали сегментированные наручи и поножи, выглядящие как отдельные щиты, способные отразить любой удар. Но главным элементом являлся шлем: его забрало напоминало маску с человеческими чертами, а макушку венчал чёрно-красный гребень, похожий на языки пламени, застывшие в вечном движении. Плотный пурпурный плащ струился за спиной, как шлейф огня. Бард коня соответствовал доспехам своего всадника: чёрный и мрачный, с оголовьем в виде устрашающей маски, напоминающей рогатый череп. Эйрион не обманул — это были абсолютно новые доспехи, созданные не просто для защиты, а чтобы подчёркивать его исключительность и устрашать с первого же взгляда. Толпа взорвалась криками, рукоплесканиями и восторженным гомоном. Кто-то выкрикивал имя, кто-то радостно улюлюкал, кто-то просто тянул шею, чтобы рассмотреть поближе впечатляющий образ принца. Дейлла невольно задержала дыхание. Она знала Эйриона слишком хорошо, чтобы обмануться этим великолепием. Под всем этим чёрным железом, под пламенным гребнем, под королевской выправкой билось беспокойное, жадное, неутолимое сердце. Эйриону было мало восхищения, мало страха, мало побед, мало самого мира, если тот не склонялся перед ним. Даже здесь, на турнире, он не просто искал чести, как подобало принцу и рыцарю. Он жаждал торжества, того мгновения, когда все взгляды будут принадлежать только ему, когда все вокруг признают его превосходство. И потому сейчас он не просто выехал на ристалище. Он явился, чтобы предъявить себя миру. Молодой принц остановился напротив хозяйской ложи, поднял забрало, открывая своё лицо, как если бы это было его истинным приветствием: не поклон, не жест почтения, а простое дозволение смотреть на себя. Для сидевших в ложе этого, по-видимому, должно было быть достаточно. Дейлла не шелохнулась. Даже не наклонила головы. Она встретила брата с той же холодной неучтивостью, какую он позволил себе первым. Рядом дядя, как всегда, оказался благоразумнее: он ответил племяннику медленным, почти неохотным кивком. Но Эйрион остался доволен и этим. На его лице расплылась дерзкая, полная юношеской самоуверенности улыбка. Он явно наслаждался моментом: вниманием толпы, восхищёнными взглядами, ощущением собственной значимости. Пришпорив коня, Эйрион направил его вдоль ряда щитов, вывешенных у ристалища. Каждый из них принадлежал одному из Защитников «Королевы турнира» — Гвин Эшфорд, и любой, кто желал боя, мог ударить в избранный щит копьём и тем вызвать его владельца на поединок. Эйрион ехал неторопливо, нарочито медленно, давая толпе возможность внимательно следить за каждым его движением. Он не просто искал себе противника — он выбирал миг, в который сумеет произвести наибольшее впечатление. Когда Эйрион остановился перед щитом принца Валарра, по трибунам пробежала дрожь явного предвкушения. Все понимали: именно этот поединок может стать главным событием дня — столкновение двух представителей дома Таргариенов. Дейлла перевела взгляд на Валарра. Тот сидел у входа в шатёр в ленивой, почти усталой позе, до странности похожей на позу своего отца. Казалось, турнир тяготил его не меньше. Но при виде Эйриона у своего щита напускная расслабленность мгновенно слетела с него: Валарр резко подался вперёд и поднялся, всё ещё держа шлем в руках. В его движении было что-то слишком поспешное, чтобы назвать это безразличием. Эйрион неторопливо оглядел украшенный трехглавым драконом щит. На губах его заиграла насмешливая улыбка: — Не волнуйся, кузен. Сегодня я тебя не опозорю, — отчётливо произнес он и проехал мимо раздосадованного Валарра, которому только и оставалось, что молча проводить кузена хмурым взглядом. Выбор Эйриона пал на сира Хамфри Хардинга. К тому часу имя рыцаря уже обросло на эшфордском ристалище особым весом: четырнадцать противников он выбил из седла на этом турнире, четырнадцать раз брал верх не хитростью, не случайностью, а крепкой рукой, острым глазом и безупречно выдержанным ударом. — Выходи, выходи, маленький рыцарь. Пришло время встретиться с драконом, — насмешливо пропел Эйрион. Сказав это, он не стал ждать ответа. Лишь развернул коня с беспечной грацией и направился к своей стороне барьера. Когда сир Хамфри выехал на дорожку, его встретили громче, чем принца. Хардинг сидел в седле прямо и твёрдо; в нём не было ни театральности Эйриона, ни его королевского блеска, зато была та простая, суровая уверенность, которая так нравится людям. Он не тратил сил на жесты, не искал глазами трибуны, не улыбался. Только опустил забрало и взял копьё, как человек, привыкший говорить делом. Первая сшибка оставила зрителей с чувством сорванного ожидания. Рыцарь и принц помчались друг на друга, выставив копья, и все ждали, затаив дыхание, что древки вот-вот с треском расколются, а один из всадников полетит наземь под ликующий рёв трибун. Но в самый последний миг, когда столкновение уже казалось неизбежным, Эйрион ушёл в сторону. Не судорожно, не от страха, но с холодной расчетливостью и изящной ловкостью. Он сместил корпус, и копьё сира Хардинга прошло мимо, не задев ни доспехов, ни щита. Древко выпало из руки рыцаря в утоптанную землю ристалища. По трибунам прокатился общий вздох разочарования, досады и недоумения. Где-то уже раздались сердитые выкрики, но их тут же поглотил возбуждённый гул толпы. Люди кричали, спорили, вытягивая шеи, переговаривались с жаром, пытаясь решить, чем было увиденное: великолепной ловкостью, недостойной уловкой или откровенной трусостью. Сиру Хардингу подали новое копьё. Он принял его быстро, резко, не желая придавать странной первой сшибке значения. В этом движении виделась твёрдая решимость вернуть поединок в рамки чести. Хардинг пришпорил коня без малейшей заминки. Жеребец рванул вперёд, выбрасывая из-под копыт сухую землю. Эйрион двинулся навстречу. Во второй раз напряжение среди зрителей стало почти нестерпимым. Теперь они ждали не просто удара — они ждали развязки. Рыцарь, убеждённый в своих силах и многолетнем опыте, снова пошёл в уверенную атаку. Он держал оружие ровно, на уровне груди, собираясь пробить защиту принца одним чистым ударом. Но Эйрион и теперь не стал принимать бой так, как того ждали другие. Почти перед самым столкновением он резко опустил копьё. Острие скользнуло вниз, не к щиту, не к рыцарю, а ниже. Копьё вонзилось в шею коня. Удар был страшен своей точностью. Наконечник вошёл глубоко, до половины древка. Жеребец издал ржание, такое пронзительное и мучительное, что у многих похолодело внутри. Он заметался в смертельной агонии, дико мотая головой и разбрызгивая вокруг свою кровь. Жеребец врезался в деревянное ограждение; доски затрещали, ломаясь под его весом, и в следующее мгновение животное рухнуло на землю. Сир Хамфри, не успевший высвободиться из стремени, повалился вместе с конём, и вся тяжесть умирающего животного обрушилась ему на ногу. Кость его переломилась, и рыцарь пронзительно закричал, не в силах сохранить достоинство перед ошеломляющей болью. Дейлла дёрнулась назад от ужаснувшего её зрелища. Плечи вжались в высокую спинку кресла, руки вцепились в подлокотники, а зубы стиснулись до скрипа, удерживая невольный крик. Рядом с ней принц Бейлор, напротив, подался вперёд ещё прежде, чем всё свершилось. Он был слишком опытным рыцарем, чтобы не распознать намерение Эйриона за мгновение до удара. Он понял, что произойдёт, и всё же не мог ни окликнуть, ни остановить. Ему оставалось лишь бессильно наблюдать, как замысел племянника воплощается в жестокую реальность. Когда удар был нанесён и конь с рыцарем рухнули, Бейлор на мгновение опустил голову под гнётом разочарования и боли. Однако уже в следующую секунду он овладел собой. Снова поднял лицо и посмотрел туда, где под мёртвым конём корчился покалеченный рыцарь, а неподалёку восседал в седле Эйрион — живой, невредимый и вполне довольный собой. Толпу тем временем накрыло волной возмущения. «Бесчестный! Трусливый дракон! Позор ему! Подлый Таргариен!» слышалось со всех сторон. Люди напирали на ограждения, потрясая кулаками и пуляя в сторону ухмыляющегося Эйриона всё, что держали в руках. Дейлла заметила, как какой-то предмет достиг её брата, ударившись с глухим стуком о поднятое забрало. Металл лязгнул, забрало сорвалось вниз, и принц дёрнулся так резко, что едва не потерял равновесие в седле. Этот испуг был слишком жалкий для того, кто ещё секунду назад упивался чужой бедой. Но длился он недолго. Эйрион тут же выпрямился, рывком откинул забрало и обвёл толпу таким взглядом, словно хотел запомнить каждого. Если прежде на его губах играла наглая усмешка победителя, то теперь она исказилась. В ней проступили не раскаяние или стыд, а бешенство человека, оскорблённого тем, что кто-то посмел ответить ему ненавистью. Гнев на трибунах уже переставал быть просто шумом. В первых рядах самые яростные полезли через ограду. Одни карабкались по перекладинам, цепляясь сапогами и локтями; другие расшатывали доски, пытаясь выломать себе проход; третьи уже были на ристалище с кулаками, проклятиями и безумными лицами. В воздухе повисло ощущение надвигающегося бунта — ещё миг, и толпа хлынет на арену, сметая всё на своём пути. Люди лорда Эшфорда прибежали почти сразу. Вооружённые стражники в кольчугах, с короткими мечами и дубинками, спешно выстроились цепью между ристалищем и прорвавшимися зрителями с требованием разойтись. Почти одновременно с этим в ворота въехали безмолвные рыцари Королевской Гвардии, словно призраки в белых доспехах. Они не поспешили помогать стражникам сдерживать толпу. Их долг был иным. Они держались ближе к главному ложу, готовые преградить путь любому, кто осмелится ринуться к королевской семье. И в самих ложах уже поднималась паника. Лорды и дамы вскакивали с мест, растерянно озирались, перекрикивали друг друга. Кто-то требовал слуг, кто-то — коней, кто-то — охрану. Некоторые, забыв о достоинстве, уже торопились к выходу, толкаясь и цепляясь, лишь бы оказаться дальше от ристалища, где один бесчестный удар превратил турнир в преддверие бунта. Дейлла вернулась в замок вместе с дочерью лорда Эшфорда, и принц Бейлор проводил их до самого порога. За стенами замка ей, пожалуй, уже ничто не грозило: ристалище осталось позади, а вместе с ним ревущая, взбудораженная толпа, которую стража всё ещё сдерживала с немалым трудом. И всё же принц Бейлор не доверил её безопасность чужой бдительности. Лишь убедившись собственными глазами, что Дейлла добралась назад целой и невредимой, он отправился помогать лорду Эшфорду разбираться с последствиями постыдного действия своего племянника. Несколько часов спустя он нашёл Дейллу в маленькой библиотеке эшфордского замка. Принцесса сидела, забравшись с ногами в кресло, в простом тёмно-бордовом платье, её волосы были по-девичьи распущены по плечам. На коленях у неё лежала книга, но страницы она не перелистывала уже добрых полчаса. — Я не помешаю? — войдя, спросил Бейлор ещё у порога. — Вовсе нет, Ваша милость, — Дейлла спустила ноги на пол и потянулась к кувшину на столике рядом. — Не желаете вина? Хотя должна предупредить — оно сильно кислит... — После такого дня, дорогая племянница, я выпил бы и уксус, — устало усмехнулся принц, устраиваясь в ближайшее кресло. В его голосе звучала вся тяжесть прожитого дня. Дейлла сама налила вина и протянула дяде. Тот кивнул в благодарность и тут же осушил кубок, словно его мучила долгая жажда. — Ужасный напиток, — заключил он, морщась от кислоты во рту. — Под стать сегодняшнему дню, — хмыкунла Дейлла. — Что с толпой? Я даже здесь слышала крики... Бейлор тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, словно один этот вопрос напомнил ему, сколько всего лежит на его плечах. — Разогнали, — ответил он. — Не обошлось, конечно, без разбитых носов, сломанных челюстей и пары-тройки выбитых зубов. Стража церемониться на стала, да и обозлëнный люд тоже не пугливая овца. Но никто не убит, хвала Семерым. — Хвала Семерым, — эхом откликнулась Дейлла. — Но, уверена, к завтрашнему утру история приукрасится кровавыми красками, — она поморщилась от досады, — А уж историю о принце крови, который убил чужого коня и сломал рыцарю ногу, никто не назовёт ни честной, ни достойной. — Эйрион знал, что делает... — произнёс Бейлор, и в этих словах звучало бессилие. — И от этого ещё хуже, не так ли? Дядя усмехнулся, но веселья в том звуке не было. — Я говорил с ним четверть часа назад. Эйрион был вполне доволен собой. Смеялся и спрашивал, отчего я так мрачен — мол, подумаешь, лошадь, а Хамфри и на одной ноге доскачет до септы, чтобы помолиться за своё здоровье. Дейлла прикрыла в стыде глаза и прижала ладонь ко лбу. — Боги милосердные. Мой брат... — прошептала она, чувствуя, как чужая вина ложится на неё тенью, просто из-за наличия общей крови. — Твой брат, — спокойной подтвердил Бейлор. — И мой племянник. И всё, что я мог сделать — это присудить победу сиру Хамфри. Только новый конь слабое утешение тому, чья собственная нога стала бесполезной. Дейлла отпила из своего кубка и скривила губы. Вино было гадким, но привкус от дядиных слов ещё гаже. — Но ведь мы стараемся, правда? После некоторого молчания Дейлла подняла глаза на Бейлора, и в этом взгляде было столько хрупкой надежды, словно она боялась даже собственной веры в сказанное. — Нашего короля зовут Добрым. О вас говорят как о надёжной опоре королевства. Я… я тоже стараюсь жить так, чтобы наш дом помнили не только за силу, но и за честь. Но иногда… — Иногда, — тихо закончил за неё Бейлор, — появляется юноша с серебром на голове и без жалости в сердце и начинает убивать и калечить на потеху себе. Дейлла вздрогнула, будто услышала не мысль, а приговор, произнесённый вслух. Слёзы подступили к глазам так внезапно, что она даже не успела отвернуться. Они не покатились по щекам, а лишь застлали взгляд прозрачной пеленой, от которой книжные полки, свет окна и лицо принца стали чуть размытыми. — В этом нет справедливости, — всё так же тихо продолжил Бейлор. — Но так уж устроен мир: добро принимается как должное, а зло запоминается навек. Один жестокий поступок переживёт десяток добрых дел. Так было и будет. Он помолчал, и в тишине библиотеки чуть слышно треснула свеча. — Но это не значит, что мы должны покорно склониться перед такой правдой, — сказал он уже твёрже. — Нам выпало нести имя дома Таргариен. Оно тяжелее, чем мы сами, тяжелее наших желаний и слабостей. И всё же путь, который мы выбираем пройти под этим именем, принадлежит нам. Наши дела, а не только наша кровь, останутся в памяти людей и в летописях мейстеров. И, хвала Богам, этот выбор пока ещё в нашей власти. Хоть слёзы всё ещё стояли в глазах Дейллы, она улыбнулась. Мудрые слова такого справедливого и доброго человека, как принц Бейлор, не могли не поднять её дух. — Тогда я буду идти своим путём и дальше, — Дейлла гордо выпрямилась в кресле, её голос звучал уверенно, словно она давала клятву. — И сделаю всё, что в моих силах, чтобы помогать семье нести наше имя достойно. Бейлор улыбнулся лёгкой улыбкой, и тень исчезла из его взгляда. — Если так, то я был бы тебе особенно признателен, начни ты с Эйриона. Уверен, если кто и смог бы на него повлиять, то это ты. Дейлла едва сдержалась, чтобы не закатить глаза. — Он всякую заботу о себе считает оскорблением. Если, конечно, она исходит не от зеркала. — Да, уж, — рассмеялся Бейлор, — Когда я попросил его оставить шатёр и перебраться под крышу замка, он впал в ярость. Видите ли, он никого не боится, ибо кто посмеет поднять руку на дракона! Как будто ранее мы не отбивались от толпы, жаждущей его крови... — Однажды Семеро покарают его за гордыню и жестокость... — покачала головой Дейлла. Она сказала это без злобы, не как проклятие или вспышку гнева. Скорее как человек, знающий, что у всякой вины есть расплата. Но если бы Дейлла могла заглянуть на пару дней вперёд, если бы знала, как скоро судьба откликнется на эту озвученную мысль и какую цену им всем придётся за это заплатить, она, быть может, прикусила бы язык и оставила невысказанным всё, что лежало у неё на сердце.​