Сын героя, дочка врага

Корабль RDA гудел. Тяжело, низко, как больное животное. Металлические стены дрожали, где-то в недрах работали двигатели, и этот звук проникал в самое нутро, заставлял зубы ныть, а голову — раскалываться. Куоритч сидел в тесном отсеке, прислонившись спиной к холодной переборке, и смотрел на свои руки. Они были старыми. Покрытыми шрамами, обветренными, с узловатыми пальцами, которые когда-то держали штурвал, спусковой крючок, маленькую дочь, которую он так и не научился держать правильно. В отсеке было темно. Только тусклый красный свет от аварийной лампы падал на его лицо, высвечивая шрамы, делая их глубже, страшнее. Он не включал верхний свет. Не хотел видеть себя. Не хотел видеть то, что сделал. Девочка была в камере. Он сам отнёс её туда. Сам передал людям Селфриджа. Смотрел, как её, маленькую, светленькую, с золотистыми глазами, которые смотрели на него без страха, уносят по коридору. Она не плакала. Она лепетала что-то, наверное, звала мать. А он стоял и смотрел. — Ты сделал это, — сказал он себе. — Ты сделал это. Ответа не было. Только гул корабля и стук собственного сердца, который он ненавидел.

***

Его вызвали через час. Он шёл по коридорам, мимо вооружённых солдат, мимо закрытых дверей, мимо иллюминаторов, за которыми плескалась голубая вода океана. Никто не смотрел на него. Никто не здоровался. Он был им больше не нужен. Задание выполнено — он получил то, что хотел? Или то, что они хотели? Селфридж ждал его в командном центре. Он стоял у главного экрана, разглядывая какие-то данные, и не обернулся, когда Куоритч вошёл. — Полковник, — сказал он, не повышая голоса. — Вы отлично поработали. — Где девочка? — спросил Куоритч. Селфридж повернулся. Улыбнулся. Та же масляная улыбка, те же холодные глаза за стёклами очков. — В безопасности. Под наблюдением. Завтра начнутся тесты. — Тесты? — Ну конечно, полковник. Вы же не думали, что мы привезли её сюда, чтобы устроить чаепитие? Она — гибрид. Уникальный образец. Её нужно изучить. — Вы сказали, она будет жива. — И будет, — Селфридж развёл руками. — Пока. Нам нужны образцы тканей, анализы крови, возможно, некоторые... процедуры. Это не смертельно. Если, конечно, организм выдержит. Куоритч шагнул вперёд. — Вы обещали. — Я обещал, что вы получите своё, полковник, — Селфридж не отступил. — Вы получили. Амнистия. Возвращение на Землю. Хорошая пенсия. А девочка — это наш трофей. Вы сами принесли её. Не забывайте. — Она — ребёнок. — Она — гибрид человека и На'ви, — поправил Селфридж. — Её организм может дать нам ключ к пониманию того, как эти твари выживают на Пандоре. Как они дышат этим воздухом. Как размножаются. Она — золотая жила, полковник. И вы сами принесли её к нам. Он отвернулся к экрану, давая понять, что разговор окончен. — Отдыхайте, полковник. Завтра будет долгий день. Куоритч вышел в коридор. Стены плыли перед глазами. Он шёл, не разбирая дороги, и в ушах стучало: "образцы тканей, анализы крови, процедуры". Он знал, что это значит. Знал, чем заканчиваются такие "процедуры". Он сам их проводил. На взрослых. На сильных. На тех, кто мог кричать. А теперь они сделают это с ребёнком. С его внучкой.

***

Он не помнил, как оказался у камеры. Дверь была закрыта. В маленькое окошко из бронированного стекла было видно, что внутри тускло горит свет. Девочка сидела в люльке, пристёгнутая ремнями, и смотрела на светящийся шарик, который висел под потолком. Она не плакала. Не кричала. Она просто смотрела, и её губы шевелились, будто она с кем-то разговаривала. — Ма-ма, — прошептал Куоритч, прочитав по губам. — Ма-ма. Она звала мать. А он стоял и смотрел, и не мог пошевелиться. — Полковник? — раздался голос сзади. Куоритч обернулся. Молодой техник, тот самый, который принимал девочку, стоял в коридоре с планшетом в руках. — Что? — рявкнул он. — Доктор Селфридж просил передать, что завтра в семь утра первая процедура. Девочку нужно подготовить. Он сказал, что вы можете присутствовать, если хотите. — Присутствовать? — Ну да, — техник пожал плечами. — Как специалист. Вы же работали с образцами раньше. Куоритч смотрел на него. Молодой, чистый, в накрахмаленной форме. Он не понимал, что говорит. Не понимал, что предлагает. — Убирайся, — сказал Куоритч. — Что? — Убирайся, пока я не вышиб из тебя всё дерьмо. Техник побледнел и быстро ушёл. Куоритч остался один перед камерой. Внутри девочка завозилась, зачмокала. Она устала. Хотела спать. Или есть. Или к матери. А он стоял и смотрел на неё, и не знал, что делать. Всю жизнь он знал, что делать. Приказы, цели, задачи. Война, которую можно выиграть, враги, которых можно уничтожить, солдаты, которыми можно командовать. А сейчас он стоял перед камерой с годовалой внучкой и не знал, что делать. — Ты сильная, — сказал он. — Как мать. Она не слышала. Не могла слышать. Стекло было толстым, бронированным. Но она вдруг повернула голову, посмотрела прямо на него, будто почувствовала. Её золотистые глаза блеснули в тусклом свете, и она улыбнулась. Он не выдержал. Отшатнулся от двери, прислонился спиной к холодной стене. Дышал тяжело, хрипло, как старый пёс, который загнал себя в угол. — Что ты делаешь? — спросил он себя. — Что ты, чёрт возьми, делаешь? Ответа не было.

***

Ночью он не спал. Сидел в своём отсеке, смотрел на красную лампу под потолком, и думал. О Паз. О том, как она улыбалась, сидя в кабине вертолёта. О том, как она сказала: "Я не хочу, чтобы моя дочь росла в мире, где только война". И он не понял тогда. А теперь понял. О Теоне. О том, как она смотрела на него на тонущем корабле. Без страха. Без ненависти. Просто смотрела, будто ждала чего-то. Чего он не смог дать. О девочке. О её золотистых глазах, которые смотрели на него без страха. О её голосе, который лепетал: "ма-ма". О том, что завтра они начнут её резать. И она будет кричать. И никто не придёт. — Ты всегда был солдатом, — сказал он себе. — Ты всегда выполнял приказы. Он встал. Подошёл к шкафчику, достал оружие. Проверил обойму. Вставил магазин. Дёрнул затвор. — А теперь? — спросил он. Никто не ответил. Только гул корабля и стук его сердца, которое, наконец, перестало ныть.

***

Он вышел в коридор в час ночи. Корабль спал. Только редкие патрули бродили по коридорам, да где-то в глубине гудели двигатели. Он шёл быстро, уверенно, как ходил всю жизнь. Туда, где была камера. Охранник у двери увидел его, поднял руку. — Полковник? Вам сюда нельзя... Куоритч ударил. Один раз. Точно. Охранник осел на пол, не успев даже вскрикнуть. Куоритч достал ключ, открыл дверь. Внутри было тихо. Девочка спала в люльке, поджав под себя ноги, светленькая, маленькая, беззащитная. Он подошёл, отстегнул ремни. Она заворочалась, но не проснулась. Он подхватил её на руки, прижал к груди. Она была тёплой, лёгкой, пахла молоком и чем-то сладким. — Сейчас, — сказал он. — Сейчас, маленькая. Я отведу тебя к маме. Он вышел в коридор. Корабль всё ещё спал. Но сирены уже завыли где-то вдали. — Полковник! — крикнул кто-то. — Стоять! Он побежал. Он бежал по коридорам, прижимая девочку к груди, и впервые за много лет чувствовал, что делает правильно. Не по приказу. Не ради долга. Просто потому, что это единственное, что он мог сделать. — Держись, — сказал он. — Держись, маленькая. А впереди уже гремели выстрелы, и кто-то кричал, и где-то там, в темноте, ждали свои. Те, кто придёт за ней. Он бежал. И не оглядывался.