Напарники

1 Илюшин, молча, зашел в комнату, где в это время сидел Бабкин, и встал перед ним тенью отца Гамлета. Сергей отложил телефон и снял очки, которые только что надел, чтобы прочитать новости, и повернулся к Макару. Взгляд его был тяжелым, привычно-ворчливым, но в уголках глаз пряталось тепло. – Ну, здравствуй, Илюшин. Чего на этот раз? Колись. И учти, если ты опять насмотрелся дурацких фильмов и хочешь белый костюм, то у нас их уже две штуки в шкафу пылятся. Третий не вывезу. Пауза. Макар подошел ближе и сел рядом. – Ладно, – вздохнул Бабкин. – Давай по порядку. Что случилось? Голова болит? Зуб? Или опять твоя гениальная идея, которая требует моего участия в несусветной авантюре? Говори. Я слушаю. Только без этих твоих... как их... метафор. Обычными словами. Сергей положил руки на колени, большие, мозолистые, с серебряным кольцом на безымянном. – И учти, что я все равно никуда не уйду. Даже если ты скажешь, что хочешь лететь на Луну. Поехали. Но сначала я сварю кофе. – Серега... – Макар тяжело вздохнул. – Все пропало, кофе тут не поможет... Но так и быть, неси свой кофе, и пирожное тоже захвати! Бабкин молча поднялся и пошел на кухню. Спустя мгновение послышался звон посуды, шипение кофеварки, тихое ворчание. Вернулся он через несколько минут с двумя чашками, тарелкой круассанов и коробкой пирожных. – На, – Сергей поставил это все перед Илюшиным. – Пирожные только эти, ты в прошлый раз все самые вкусные сожрал, я не успел купить новых. Рассказывай. После Бабкин уселся в кресло напротив, делая глоток кофе и смотря на Илюшина поверх чашки. – И без трагедии, ладно? Что стряслось? Клиент не заплатил? Или ты опять ботинки новые увидел, а у нас бюджет на этот месяц уже весь потрачен... – Нууу... – Макар сюрпнул кофе, обжегся, чертыхнулся, и откусил пирожное. – Короче... Сергей терпеливо подождал, пока Макар прожует. – Короче – это когда два слова, а не полчаса вступлений. Давай. Я уже весь в предвкушении. – Вот мы с тобой теперь вроде как женаты... – Макар поднял на него безмятежные светло- серые глаза и помахал рукой с кольцом у него перед носом. – И что обычно дальше делают женатые люди, а? Сергей медленно опустил чашку, посмотрел на кольцо, потом в глаза Макару. Выражение лица его менялось от «я сейчас выпью этот кофе и придушу тебя» до «боже, за что мне это счастье». – Обычно женатые люди, – сказал Бабкин предельно ровным голосом, – сначала друг друга бесят лет десять. Потом привыкают. Потом начинают думать одинаково. Потом заводят детей, собаку и ипотеку. Пауза. Он сделал глоток. – У нас уже есть собака. Ты. Ипотеку брать не будем. Квартира своя. Детей... – он запнулся и отвел взгляд в сторону. – Детей, Макар, ты не родишь. Я – тем более. Так что... наверное, делаем то же, что и всегда. Живем. Ссоримся. Миримся. Готовлю я. Ты ворчишь, что много готовлю. И так до самой старости. Сергей протянул ладонь и взял Макара за руку, сжимая его пальцы. – Тебя такой расклад устраивает? –Нет! Я хочу детей! – взвился Макар. – И вообще я скорее кот, чем собака, у нас вместо собаки – медведь, ты! – он ткнул острым пальцем в грудь Бабкина. Сергей перехватил его палец, зажимая в кулаке. – Во-первых, не тыкай. Во-вторых, медведи не заводят котов. Котов заводят люди. А люди – это мы с тобой. Он отпустил палец, откинулся на спинку кресла, и посмотрел в потолок. – Детей... – задумчиво повторил Бабкин. – Ты серьезно? Или это опять гормоны после романтической комедии? Сергей перевел взгляд на Макара. – Потому что если серьезно... есть приемные. Есть усыновление. Процесс долгий, муторный, нас проверят с ног до головы. И еще неизвестно, кому отдадут – нам или семейной паре с мужчиной и женщиной. После Бабкин встал и пошел на кухню, чтобы налить себе еще кофе. Макар посеменил за ним следом. – Но если ты правда этого хочешь... мы попробуем. Только тогда готовься. Ночью не будем спать. Пеленки, каши, истерики – не его, твои. Он будет орать, ты будешь орать, я буду орать. И все это время мы будем ждать, когда же он, наконец, вырастет и перестанет быть таким же невыносимым, как его отец. Сергей повернулся к Макару. В его глазах застыла усмешка, но в голосе звучало то, что он не произнес словами: «Я готов. Если ты правда этого хочешь – я с тобой». – Хм... Звучит совсем не соблазнительно, не как в фильмах, – Макар смутился. – Я еще подумаю, незачем спешить. Просто мне уже под сорок, тебе за сорок... Надо хотеть наследников... Вроде как... Бабкин подошел к столу, уселся, помолчал с минуту, глядя в кофе. – Наследников? – переспросил он тихо. – Ты, Макар, не английский лорд, и я не олигарх. Нам некому оставлять заводы, дворцы и коллекции фамильных ботинок. Сергей поднял голову и посмотрел прямо. – Если хочешь ребенка – не для наследства. Для любви. Чтобы было кому передать... ну, не знаю. Мою надежность и твою гениальность. Но это, знаешь, лотерея. Может, он вырастет и станет бухгалтером. Или таксистом. Или вообще художником и будет ходить в оранжевых штанах. Бабкин притянул Илюшина к себе за талию, уткнувшись носом ему в живот. – Мне за сорок, да. Это не семнадцать. Но и не семьдесят. Еще успеем подумать. Поспать. Пожить для себя. А если через год-два решишь – тогда и будем решать. Без истерик, без фильмов. Взвесим, обсудим, сходим в детский дом. Познакомимся. Посмотрим. Макар тихо вздохнул и погладил мужа по голове, а тот продолжил говорить: – Пока просто будь. Со мной. Я и так счастлив. Даже без наследников. Пауза. Сергей посмотрел на Макара и его взгляд стал тем самым – теплым, медвежьим. – Хотя с тобой, Макар, у меня и так ощущение, что я воспитываю двоих. Так что давай без спешки. А? – Хорошо... – Илюшин перебрался к Сергею на колени, поерзал, устраиваясь. – Я красивый? Я тебе нравлюсь? Сергей обхватил его руками, притягивая ближе, зарываясь лицом в макушку. – Ты, Илюшин... красивый, когда спишь. Потому что молчишь и не задаешь глупых вопросов. Бабкин провел ладонью по спине Макара, медленно, успокаивающе. – А нравишься... всегда. Даже когда ноешь. Даже когда сжигаешь мои сковородки. Даже когда орешь посреди ночи, что тебе что-то приснилось… Голос стал тише, почти шепотом. – Да. Нравишься. Очень. Ты это и сам знаешь. Просто хочешь, чтобы я это говорил. Ты же у нас артист. Тебе нужны аплодисменты. Он поцеловал Макара в щеку и чуть отстранился, заглядывая в глаза. – Доволен? Или еще признаний дать? Я могу. Хоть до утра. Стихи, правда, не умею. И петь не буду. Но «люблю» – сколько скажешь. Его голос прозвучал ворчливо, устало, но тепло. – Так что там у нас с пирожными? Ты уже все съел или мне хоть одно оставил? – Я твое пирожное, милый... – Макар потянулся, чтобы поцеловать Сергея, рука скользнула по его шее Сергей перехватил его руку, сжал, не отпуская. А затем посмотрел долгим, изучающим взглядом. – Ты... – голос чуть хриплый. – Ты пирожное? Тогда почему я тебя все еще не съел? Он обхватил лицо Макара ладонями, большими, шершавыми, касаясь губами его лба, щеки, уголка губ – медленно, нарочно. – Илюшин, – прошептал, – ты бы определился. Мы сейчас кофе допиваем или… Бабкин отстранился на миллиметр, заглядывая Макару в глаза. В его взгляде – и насмешка, и желание, и то самое, ради чего Макар все это затеял. – Решай. Потому что если поцелуешь – я тебя уже не отпущу до утра. И пирожные остынут. И кофе. И вообще весь мир подождет. Макар ничего не ответил, а просто потянулся к Сергею еще ближе, обвивая его шею руками. Губы находят губы, проскальзывая языком между... Сергей не стал ждать больше ни секунды. Он прижал Макара к себе так, что тот выдохнул прямо в поцелуй – шумно, прерывисто. Одна рука легла на затылок, запутываясь в волосах, другая скользнула по спине, придерживая, не давая отстраниться, даже если бы Макар захотел. А он не хотел. Он плавился в этом поцелуе словно тот злополучный омлет на сковородке, только здесь все было правильно: жар, вкус, язык, отвечающий без слов. Стол остается позади. Сергей подхватил его под бедра, приподнимая, даже не отрываясь от губ, и понес в спальню, не глядя, привычным маршрутом. В прихожей Макар задел плечом стену, засмеялся в поцелуй, но Сергей не остановился. – Серег, свет... – выдохнул тот в темноте, когда они упали на кровать. – Не нужен, – пробормотал Сергей, накрывая его собой. – Я и так тебя вижу. Потом были руки, губы, кожа под пальцами, дыхание, сбитое, частое, и слова, которые Сергей все-таки сказал, когда Макар уже не мог отвечать, прошептал тихо, в самое ухо: – Мой. Понял? Только мой. – А ты мой... – Макар впился ногтями в спину Бабкина, когда Сергей навалился на него всем своим весом, прижимая к кровати. – Ах! – он выгнулся навстречу движениям своего мужа, позволяя войти еще глубже... – Твой... – выдохнул Сергей в шею, в ключицу, в грудь глухо, почти рыча. – Только твой. Движения неспешные, но глубокие, как приливы, от которых не спастись. Макар извивался и дышал так, будто воздух кончился, а Сергей, воспользовавшись этим, бормотал что-то неразборчивое, запретное, то, чего никогда не сказал бы при свете дня без вынужденной нужды. – С ума меня сводишь, – Бабкин уткнулся лбом в плечо Илюшина. После он замер на мгновение, затем начал двигаться резче, один раз, второй и… они кончили вместе, почти одновременно, ломаясь, выдыхая друг в друга, когда мир сузился до простыней, сбитого дыхания и горячих ладоней на пояснице. Тишина. Тяжелая, влажная, полная. Сергей поцеловал его, скатываясь на бок, но не отпуская, прижал спиной к груди, укрывая одеялом, будто Макар – это единственное сокровище, которое нельзя упустить. – Я твой, – повторил, засыпая, уткнувшись носом в затылок. – Твой. Смирись. – Ммм... Мне понравилось, – прошептал Илюшин сонно, закрыв глаза, – опять все болеть будет… Утром с тебя забота и ухаживания Сергей не ответил сразу, только вздохнул тяжело, смиренно, и сильнее прижал Макара к себе, утыкаясь носом в его затылок. Пальцы медленно, успокаивающе погладили живот, спустились ниже, будто проверяя, все ли в порядке, не навредил ли. – Макар, ты сам на меня полез, как кот на сметану. Я не успел опомниться, а ты уже... – голос тихий, виноватый, но с нотками оправдания. Бабкин замолкает, в темноте чувствуя, как уши краснеют. Хорошо, что Макар не видит. – Ладно, – сокрушенно согласился Сергей. – Завтра... сегодня... ну, утром. Ванна будет. Завтрак в постель. Пауза. Он легонько укусил Макара за плечо, не больно, так, для порядка. Илюшин под боком тихо рассмеялся или всхлипнул, непонятно, теплый и живой. Такой родной. И Сергей закрыл глаза, подумав, что ради этого вот смеха в темноте, ради "все болеть будет" и "утром с тебя забота", ради каждой царапины на спине – он готов на все. – Спи, Илюшин, – Бабкин чмокнул его в макушку. – Завтра будешь командовать. А сейчас спи. –А я передумал... – вдруг заявил Илюшин, отбрасывая одеяло, спускаясь вниз и устраиваясь между ног Сергея... – Знаешь, что я сейчас сделаю? – горячее дыхание Макара обожгло теплом кожу бедер Бабкина Сергей дернулся, как от удара током. Потому что он уже почти уснул, расслабился, закрыл глаза, даже начал видеть какой-то сон про рыбалку, где Вован снова упал с лодки. А тут – это. – Макар... ты... – голос хриплый, спросонья непонимающий, но тело отреагировало быстрее мозга, и он со стоном откинул голову на подушку. – Ты же сказал, что у тебя все болит... Макар не ответил. Просто выдохнул еще раз туда, где Сергей уже готов забыть про сон, про отдых, про завтрашнюю усталость. Пальцы Бабкина сжали простыню, мышцы напряглись, и в полной темноте, только по дыханию, только по прерывистым вздохам, можно было понять, насколько сильно он сейчас хочет – вопреки логике, возрасту и здравому смыслу. – Илюшин, – Сергей вздрогнул, когда теплый язык Макара начал делать свое дело, и мир сузился до точки. – Ты... чертов... гений... Рука сама потянулась вниз, запуталась в волосах, она не давит, не направляет, просто держится, как за спасательный круг. Потому что если не держаться, то можно утонуть. – Завтра... – Бабкин тяжело задышал, проваливаясь в сладкую темноту за закрытыми веками. – Завтра я тебя убью. Но сегодня... сегодня делай все, что хочешь. – Как же я тебя люблю, мой медведь... – прошептал Макар, облизывая его член языком, а после целуя головку, медленно погружая стояк в рот на полную длину до горла. Сергей издал низкий, горловой звук, что-то среднее между стоном и рычанием. Пальцы в волосах Макара сжались сильнее, но он не толкает, не направляет, просто держится, как за поручни в падающем лифте. – Макар... – имя вырвалось с придыханием, почти молитвой. – Тебя... только тебя... Он не видит – в комнате темно, только луна за окном оставляет бледную полоску на простыне. Но он чувствует. Каждое движение языка, каждый вдох через нос, каждую дрожь Макара, который сам, кажется, получает от этого не меньше удовольствия. – Господи... – выдохнул Сергей, запрокидывая голову, и его кадык судорожно дернулся. – Откуда ты... научился... а? Но ответа он не ждал. Не до ответов. Потому что Макар, его Макар сейчас делал то, от чего у Сергея темнело в глазах, и он забывал, как дышать, забывал, как его зовут, забывал все, кроме одного: ритма, тепла, влаги, и этого невозможного, убийственного удовольствия. Он пытался что-то сказать про завтрак, про ванну, про то, что они оба с ума сошли, но вышло только сбивчивое: – Макар... я сейча... не надо... я... Но Макар не слушался. Или слушался, но по-своему. И когда Сергей уже не мог держаться ни пальцами в его волосах, ни сжатыми веками, ни закушенной губой, то он просто сдался. Весь. Без остатка. А после тяжелое дыхание и ощущение, что все тело превратилось в одну сплошную живую искру. – Идиот, – констатировал Сергей в потолок, когда голос вернулся. – Ненормальный идиот. Он потянул Макара вверх, прижал к груди, уткнувшись носом в его слегка влажные волосы и проговорил почти беззвучно: –  Люблю. 2 Утром Макар просыпается раньше, быстро умывается, принимает душ, а потом... Вдруг в нем взыграли вновь игривые настроения. Он возвращается в спальню, забирается под одеяло, находит у Сереги утренний стояк, обхватывая мягкой прохладной ладонью... Сергей спит. По-настоящему, глубоко, впервые за последние дни, когда мозг наконец отключился, а тело расслабилось после всего – костюмов, цветов, колец и ночных подвигов. Он даже не слышит, как Макар встает, возится в ванной, шоркает полотенцем. Не слышит, как тот скользит обратно под одеяло. Но слышит или чувствует, когда прохладная, еще мокрая после душа ладонь обхватывает его там. Тело реагирует раньше, чем проснулась голова: мышцы напрягаются, дыхание сбивается, и Сергей издает низкий, сонный, но уже полный желания стон. – М-м-м... – он пытается открыть глаза, но веки тяжелые, и он только сильнее жмурится, проваливаясь обратно в сон, но тело уже не спит. – Что ты... опять?.. Пальцы Макара двигаются медленно, лениво, будто он изучает, вспоминает, наслаждается. Гладят, сжимают, скользят по влажной головке, собирая первую каплю. – Макар... – Сергей наконец открывает один глаз, щурится от утреннего света, видит кудрявые волосы, разлохмаченные после душа, и этот взгляд – хитрый, кошачий, с поволокой. – Ты... зачем искупался? Чтобы холодными руками? Он хочет сказать что-то еще, про то, что спать не дают, про то, что завтрак не приготовлен, про то, что у них встреча через три часа. Но Макар сжимает чуть сильнее, проводит большим пальцем по самому чувствительному месту, и все слова вылетают вместе с воздухом из легких. – Господи... – выдыхает Сергей, откидывая голову на подушку. – Ты... ты меня доконаешь когда-нибудь. Знаешь? Он не убирает руку Макара. Не пытается остановить. Наоборот, его собственная ладонь накрывает его, показывая, как надо. Быстрее. Сильнее. Вот так. – Хорошо... – шепчет, прикрывая глаза. – Продолжай. Только... только не останавливайся. Пожалуйста. Это слово «пожалуйста»  из уст Сергея Бабкина звучит как признание в любви. Громче всех колец, цветов и клятв. – Не остановлюсь, любовь моя... – Илюшин так хочет сделать Сергею приятно, что в груди распирает от чувств, в глазах щиплет чем-то соленым. Он наклоняется и со всей отчаянной страстью целует Бабкина. – Мой муж... Сергей чувствует эту влагу раньше, чем понимает, откуда она. Пальцы Макара все еще двигаются, но он уже почти не слушается их, он слышит голос, прерывистый, с солеными нотками, и целует в ответ. Жадно, глубоко, как в первый раз, когда все только начиналось, когда он ворвался в кабинет Красовского и потащил своего идиота домой. – ...Твой муж, – шепчет он в губы, отстраняясь на миллиметр. Рвано дышит, и смотрит, смотрит, не может оторваться. – Твой. Слышишь? Его рука отпускает ладонь Илюшина, поднимается, гладит по щеке, шершавым большим пальцем смахивает то, что все-таки прорвалось наружу – слезу, только одну, но такую горячую. – Чего ты, Илюшин? – голос его становится мягче, почти невесомым, таким, каким не слышал никто, кроме этого безумца с серыми глазами и пижамой с котиками. – Я никуда не денусь. И ты не плачь. Не надо. Он притягивает Макара к себе, не глядя, на ощупь, и целует снова: в лоб, в закрытые веки, в кончик носа, в уголок губ… Целует так, будто боится, что тот исчезнет, растворится в утреннем свете. – Давай, – говорит, и в голосе прорезается привычная хрипотца, но с ней и ласка, которую Сергей дарит только одному человеку на свете. – Ты хотел сделать мне приятно? Делай. Он перехватывает инициативу мягко, но настойчиво, и шепчет, склоняясь к самому уху: – Только теперь не спеши. У нас все утро. Целый день. Вся жизнь. Рука Макара снова там, где он так любит ее чувствовать – теплую, живую, дарящую наслаждение, и Сергей закрывает глаза, отдаваясь каждой секунде. – Мой, – повторяет он как заклинание. – Только мой. Макар улыбается сквозь слезы... А после убирает одеяло и садится на Сергея сверху, разводя бедра в стороны. – Я не просто в душ сходил, я подготовился... Он направляет член Сергея себе между ягодиц, медленно насаживаясь на головку, от этого с губ его срывается прерывистый стон Бабкин смотрит на него снизу вверх заворожено, как на наводнение, которое невозможно остановить, да и не хочется. В утреннем свете Макар кажется сотканным из золота и молока: влажные волосы, блестящие глаза, разведенные бедра и эта улыбка – счастливая, чуть безумная, от которой у Сергея внутри все переворачивается. – Подготовился... – эхом повторяет он, и голос садится, превращается в хрип. – Когда ты успел? Я же... я даже не слышал... Но договорить не может, потому что Макар опускается медленно, невероятно медленно, будто дразнит, будто смакует каждое движение. Головка входит, и Сергей видит, как Макар закусывает губу, как дрожат его ресницы, как прерывисто выходит воздух из легких. – Тише, – шепчет Сергей, кладя ладони на его бедра не для того, чтобы управлять, а чтобы поддержать. – Не спеши. Я никуда не денусь. Но Макар не слушается. Он опускается ниже, принимая в себя почти полностью, и стон, который он издает, заставляет Сергея забыть, как дышать. Он видит, как напрягаются мышцы живота, как откидывается голова, как по шее катится капелька воды – не то с волос, не то слеза. – Боже... – выдыхает Сергей, и его пальцы сжимаются на талии Илюшина. – Ты... ты такая красота. Ты... Он не умеет говорить изящно, не умеет подбирать слова. Поэтому просто приподнимает бедра навстречу, входя глубже, и ловит губами новый стон Макара, чтобы тот не улетел в потолок, а остался здесь с ним. – Все, – шепчет Сергей, когда Макар начинает двигаться сам, медленно, раскачиваясь, как лодка на волнах. – Все теперь хорошо. Я здесь. Я с тобой. И никуда... никогда... Они не спешат. У них правда есть целое утро. И день. И жизнь. И Сергей смотрит на своего мужа в утреннем свете, такого открытого, такого своего, и думает, что даже в самых смелых мечтах он не представлял, что можно быть таким счастливым. Макар двигается, и Сергей двигается с ним в такт, в унисон, как будто они всю жизнь только этим и занимались. И, наверное, так оно и есть. Потому что то, что между ними, - началось не тогда, когда они встретились. А гораздо раньше. Может быть, даже до того, как родились. Руки Сергея скользят по спине Макара, мягко, успокаивающе, не торопя, не подгоняя. Он ловит каждый вздох, каждый стон, каждую дрожь, и отвечает движением, теплом, безмолвным «я здесь, я твой». – Хорошо, – выдыхает Макар, запрокидывая голову. – Хорошо, Сереж... – Хорошо, – соглашается Сергей, приподнимаясь и целуя его – в ключицу, в шею, в дрожащие губы. И мир за окном может делать что угодно. Может светить солнце, может идти дождь, может рушиться все, что строилось веками. Но здесь, в этой комнате, в этой постели, в этих объятиях – покой, который не нарушить никому и ничему. Макар двигается все быстрее, дыхание сбивается, и Сергей чувствует, что еще немного, еще чуть-чуть. Он сжимает его бедра, помогая, направляя, и шепчет – не слова, а просто звуки, просто воздух, который превращается в имя: – Макар... Макар... смотри на меня. Только на меня... И когда Макар открывает глаза, мокрые, блестящие, полные любви, то Сергей понимает, что это и есть ответ. На все вопросы. На все "зачем", "почему" и "стоило ли". Они вновь кончают вместе, ловя ртом воздух и друг друга, и замирают, переплетенные, вспотевшие, счастливые. – Я тебя люблю, – говорит Сергей в тишину. – Сам не знаю, за что. Но люблю. Макар смеется, и тихо всхлипывая, утыкается носом в его шею: – А я знаю за что. Но не скажу. А то зазнаешься. – Дурак, – беззлобно отвечает Сергей и привычно целует его в макушку. Утро продолжается. За окном поют птицы, за стеной соседи встают на работу, а в спальне этой квартиры лежат двое мужчин, которые нашли друг друга и теперь ни за что не отпустят. Потому что это навсегда.