Между тьмой и пустотой

Глаза приоткрылись, ослепленные белым светом. Зрение было влажным и размытым, в помещении холодном до дрожи, внутри пахло хлором и спиртом. Ладонь сжала шершавую простыню, а сердце пронзил укол печали. Так ощущается жизнь после смерти? Больше не было затянутого дымом неба, спина не упиралась в холодный бетонный пол складов, а грудь могла спокойно вздыматься с каждым вдохом без ощущения жара и стянутости. Тело ощущалось чужим, непослушным, Юрико едва могла управлять конечностями. Ногу стягивал кожаный ремень, как только она пошевелилась, цепи издали тихий лязг и натянулись. Девушка приподнялась на локтях, протирая глаза костяшками пальцев. Как только картинка сфокусировалась, осознание настигло быстро. Это не жизнь после смерти, она просто не умерла. Юрико осмотрелась, комната была наполнена медицинским инвентарем. Неподалеку от кровати, с которой она была связана, находилась сложенная ширма, на ней плясали солнечные зайчики, отраженные от зеркала в углу. Вата, разного рода лекарства, инструменты для операций, все это хаотично лежало на полках и процедурных тележках, создавая атмосферу еще большей стерильности.  Как в это наполненное чистотой пространство могли поместить настолько грязное и оскверненное существо как Юрико? Некоторые люди просто не должны существовать и именно к ним она себя относила. Ее душа начала разлагаться еще в первые годы жизни, а физическое должно было отправится в след за метафорическим как раз в тот судный день, завершая этот цикл боли и бесконечных страданий. Больше всего ей было обидно не за себя. Дазай был прав, ведь она и правда не могла смотреть в глаза всем этим людям, которых Мафия должна была использовать как живой щит. Не могла смотреть в глаза Мори, зная что подтвердила свое предательство, бросившись под пули без приказа.  Это все казалось неправильным, ненастоящим. Возможно, это просто видение, моральное испытание перед распределением между адом, раем и чистилищем. Юрико потянулась к стакану воды, мирно отдыхавшему на прикроватной тумбе. Рука дрожала и сопротивлялась, будто не хотела с ним соприкасаться настолько же сильно, насколько Юрико не хотела жить. Она сделала глоток, жидкость прошла через горло оставляя мокрое, болезненное ощущение.  Дверь открылась тихо, девушка и не заметила бы что кто-то вошел, если бы не щелчок замка при закрытии. Стакан вылетел из рук, расплескивая по полу остатки воды. Юрико медленно, почти механически, поставила его на тумбу. Стекло глухим стуком отреагировало на встречу с деревом. Рядом с ее ногами матрас прогнулся под весом только что вошедшего человека. Девушка не обернулась, напротив, продолжила пилить взглядом стакан, будто от такой настойчивости он сам вернет в себя воду, которая растеклась на полу.  – Зачем меня приковали? – голос был едва различимым шепотом даже в такой идеальной тишине.  – Йосано не дура, она издалека видит пациентов, которые не хотят выздоравливать. – в голосе Кунникиды не было прежней ярости, но и тепла в нем не нашлось. В его руках зашелестели страницы блокнота, он копался там долго, будто пытался найти инструкцию по общению с воскресшими пленниками. Его нога отбивала монотонный ритм, едва не повстречавшись с лужей под кроватью. Юрико взгляну на отражающую поверхность, увидев лишь одно – бракованную вещь, которую по каким-то причинам решили починить, а не выкинуть на свалку. – Ты предательница, – произнес мужчина, будто подводя итоги. – С точки зрения Мафии, ты – цель номер один. С точки зрения закона – преступница. Соучастие в нападениях, шпионаж, работа на террористическую организацию. В обычных обстоятельствах ты бы давала показания в камере военной полиции. – В обычных обстоятельствах добили бы еще на складе. – обезличенно, лишь бы не произносить в слух ничего похожего на «я». – Легкое было прострелено.  Ручка так и не добралась до бумаги, застыв в воздухе. Он медленно перевел на нее взгляд, оценивая, сидит перед ним человек или пустая оболочка, созданная по его подобию. Юрико приложила руку к груди, в то место, где должна  находится дыра. Но ее будто не существовало, только гладкая, почти фарфоровая кожа, затянувшаяся без единого изъяна. В груди прощупывались ускоряющиеся удары сердца, а глаза постепенно становились все более влажными.  – Ты жива, потому что Агентство решило, что твоя жизнь имеет цену. –  ответил Кунникида, поглядывая за ее движениями, в полной готовности остановить, если что-то выйдет из-под контроля.  – Цену? – Юрико впервые подняла на него взгляд. В нем не было вызова, только холодное недоумение. – Отплата прошла успешно. Моя жизнь потеряла цену в тот момент, когда стрелок нажал на курок. – Агентство не принимает такие «платежи», – он будто читал список правил, заданный написать на каникулах. – Также, Агентство не убивает тех, кому обязано жизнью, даже если человек сам не хочет быть спасен. Несмотря на то, что самопожертвование без желания жить дальше не героизм, а дезертирство.  – И я не героиня, – Юрико отодвинула воротник безразмерной больничной рубахи, осматривая испарившиеся травмы. – Прошу, отстегните цепи.  – Цепи останутся в целях твоей же безопасности. – Кунникида помотал головой, звук захлопнутого блокнота прозвучал словно выстрел. – Мы еще не решили кто ты для нас: свидетель или все еще враг. Есть еще много вопросов, на которые тебе предстоит ответить позже. Дверь закрылась с тяжелым, окончательным щелчком, отрезая Юрико от мира живых и деятельных. В палате снова воцарилась стерильная тишина, нарушаемая лишь её собственным дыханием — слишком глубоким, слишком ровным, слишком настоящим. Юрико снова посмотрела на свои руки. Цепи тихо звякнули, напоминая о том, что она больше не вольна даже в своем исчезновении. Она закрыла глаза, но вместо темноты видела лишь ослепительно-белый потолок. Агентство не приняло её смерть. И теперь ей предстояло самое страшное наказание из всех возможных: ей предстояло продолжать быть.