Серебряная рута

***

Старая коробка, доверху наполненная вещами, стояла прямо посреди гостиной. Гермиона знала каждую из них наизусть. Помнила нелепую глиняную чашку с кривой надписью «Лучшей маме», которую слепила на уроке труда в детском саду. Из коробки виднелся уголок затрепанного томика маггловских сказок со следами от пролитого какао. Помнила плюшевого медведя с оторванной и криво пришитой пуговицей вместо глаза. Гермиона остановилась в дверях. — Мама? Голос прозвучал ровно. Это был полезный навык — держать невозмутимость, когда внутри все обрывается и летит в пропасть. Миссис Грейнджер стояла у открытого стеллажа и методично перекладывала вещи в коробку. Спокойно, с тем сосредоточенным выражением лица, которое бывает у людей, занятых привычной рутиной уборки. — А, Гермиона. — Мама обернулась и улыбнулась. Безупречная, вежливая улыбка гостеприимной хозяйки. В ней не было ни капли той особенной, теплой радости, с которой матери встречают своих детей. — Ты как раз вовремя. Помоги мне, пожалуйста, разобрать эти полки. Хочу отдать старые игрушки и поделки на благотворительность, они только собирают пыль. Гермиона не сдвинулась с места. Взгляд зацепился за глиняную чашку на самом дне. — Но... это же мои детские вещи. Ты всегда говорила, что они тебе очень дороги. Миссис Грейнджер посмотрела на коробку, затем на дочь с легким, почти виноватым недоумением. Она взяла в руки плюшевого медведя, повертела его, словно видела впервые, хотя сама же пришивала ему этот пуговичный глаз двадцать лет назад. — Да, конечно, — ровным тоном ответила она. — Я прекрасно помню, что это твои вещи. В моей памяти есть эти факты. Но... — она нахмурилась, потирая виски, и это пугало больше всего. — Я смотрю на них и совершенно ничего не чувствую. Словно они принадлежали какому-то чужому ребенку, а не моей дочери. Зачем хранить это напоминание, если оно не вызывает никаких эмоций? Она отложила медведя обратно в коробку. Гермионе показалось, что пол уходит из-под ног. Мама помнила факты — восстановление памяти вернуло ей сухие данные: у нее есть дочь, эту дочь зовут Гермиона. Но магия не смогла вернуть главное — врожденную родительскую привязанность. Для миссис Грейнджер она стала кем-то вроде дальней родственницы или просто хорошей знакомой, к которой положено относиться с вежливой симпатией, но которую не хочется стиснуть в объятиях. — Я не понимаю, — прошептала мама, глядя на свои руки. — Я ведь должна испытывать какой-то трепет, верно? Я была совершенно уверена, что материнские чувства работают иначе... — Знаю. — Гермиона подошла и мягко забрала из ее рук стопку старых детских рисунков. — Прости... Она произносила эти утешения уже в третий раз за последние полгода, и с каждым разом слова давались все тяжелее. Мама успокаивалась, отстраненно гладила дочь по плечу — сухим, лишенным искреннего тепла жестом, — шла заваривать чай, и через час иллюзия нормальной жизни восстанавливалась. Но Гермиону съедало едкое чувство вины и собственного бессилия. Проблема никуда не исчезла, а она понятия не имела, как к ней подступиться. А когда человек, привыкший находить ответы в любой книге, не может ничего исправить, это всегда означает лишь одно: дела обстоят гораздо хуже, чем хочется признать. Гермиона убрала коробку со своими детскими воспоминаниями обратно в кладовку, задвинув ее подальше в угол. Отец ждал на кухне. Он сидел за столом, читая «Таймс», и когда дочь вошла, оторвал взгляд от газеты и улыбнулся. — Все нормально? — спросил он. — Да, все в порядке. Отец кивнул и вернулся к чтению. — Чай будешь? — бросил он, не поднимая глаз. — Да. Спасибо, пап. Она села напротив и смотрела, как он встает, наполняет чайник, достает чашки — ту самую, с синими полосками, которую всегда выбирал для нее. Он все помнил. Какая чашка ее любимая. Что она пьет чай без сахара. Дату ее рождения, имена школьных друзей. Все это хранилось в его голове безупречно и точно, словно в хорошо организованном архиве. Но когда он ставил чашку на стол, его рука не задерживалась ни на мгновение. Исчезло то мимолетное, неосознанное прикосновение к плечу или волосам, которое раньше было настолько естественным, что она его не замечала. Такое начинаешь ценить только тогда, когда оно исчезает безвозвратно. — Папа, — позвала она. — Да? Гермионе хотелось задать один простой вопрос. Например: «Ты меня любишь?». Но это было бы бессмысленно. Он бы не мешкая ответил утвердительно, потому что знал, что должен так ответить. И эта реакция ранила бы сильнее молчания. — Ничего, задумалась. Ночью сон не шел. Бессонница давно стала ее верной спутницей. В Хогвартсе она не спала перед экзаменами, во время войны — в холодной палатке, ожидая нападения. Теперь она лежала в темноте после каждого визита к родителям, прокручивая в голове воспоминания. Гермиона добилась приема у трех лучших специалистов по памяти из больницы Святого Мунго, используя свое имя и статус героини войны без малейшего стеснения. Ради родителей она была готова на все. И все трое целителей вынесли один и тот же вердикт — внешне нет никаких проблем и чары полностью сняты. Профессор Виттакер, седой волшебник, подбирающий слова с излишней осторожностью, объяснил, что заклинание Обливиэйт создает эффект наложения. Искусственный пласт воспоминаний наслаивается на подлинный, позволяя надежно запрятать оригинальные фрагменты памяти в глубины сознания. — Вернуть настоящие воспоминания не так сложно, мисс Грейнджер, как восстановить эмоциональную привязанность. Это за пределами возможностей современной колдомедицины. Молодая целительница Пратт лишь подтвердила слова коллеги, добавив, что Омут Памяти здесь бессилен — он покажет пустую оболочку. Гермиона уже убедилась в этом сама. Она погружалась в серебристую гладь вместе с матерью, показывая ей детские воспоминания. Мама видела маленькую девочку, бегущую по саду, но не чувствовала к ней ничего. Третий же целитель только сочувственно развел руками. Поняв, что традиционная магия зашла в тупик, Гермиона обратилась к архивам Министерства, но ничего толкового там не нашла. Точнее — найденная информация и заклинания просто ничего не изменили. Так прошло несколько лет со времен окончания Войны, суматохи и дел было много, с каждым годом Гермиона хоть и не сдавалась, но искала информацию уже не так активно. Пока ей в руки не попались изъятые свитки из поместья одних из примкнувших к Пожирателям смерти. Это была, видимо утерянная, переписка восемнадцатого века между британским Невыразимцем и магическим ведомством Италии. Среди протоколов и скучных отчетов скрывалось письмо, написанное неким Альберто Феррари.

«...наши методы принципиально отличаются от британских. Мы не воспринимаем память как текст, который можно стереть или переписать. Британские коллеги упускают из виду memoria affettiva — память чувств. Она живет не в разуме, а в теле, в незримых связях между людьми. Заставить ее вернуться силой заклинаний так же невозможно, как приручить дракона. Но можно создать условия, при которых чувства найдут дорогу сами...»

Остальная часть текста пестрела специфическими терминами на итальянском, которые Гермиона не смогла перевести сходу. Но в самом низу страницы кто-то оставил выцветшую пометку на полях. Одно слово, подчеркнутое дважды. Pinerolo. На следующий день Гермиона уже сидела в библиотеке Министерства. Британские источники относились к итальянской магии с вежливым пренебрежением, называя ее пережитком и народным суеверием. Но Гермиона искала жадно, цепляясь за крупицы информации. Stregoneria. Традиция, в которой магия не зависела от точности взмаха палочки, а опиралась на природные циклы и внутреннее состояние волшебника. Vinculum amoris. Незримая нить между близкими людьми. Ее можно повредить или обрезать, но нельзя уничтожить бесследно — концы нити всегда можно отыскать и связать вновь. Британские целители работали с памятью как со сломанным механизмом. Итальянцы относились к ней как к живому организму, который нужно исцелять постепенно.

***

Последний вечер перед отъездом она провела с родителями. На ужин было жаркое с картофелем — простое домашнее блюдо из ее детства. Отец рассказывал о пациентах, мать вежливо интересовалась делами Гарри и Рона. Идеальная, безукоризненная картина. Но когда Гермиона собиралась уходить, мать помогла ей надеть пальто, и ее руки на мгновение замерли на плечах дочери. Просто остановились. Тело помнило, что за этим жестом должно следовать что-то еще, но разум отказывался подсказывать. — Возвращайся скорее, — сказала миссис Грейнджер с той самой дежурной улыбкой. Гермиона кивнула и, обняв маму, покинула дом. Она вышла на лондонскую улицу и смогла сделать лишь несколько шагов, прежде чем прислонилась к холодной кирпичной стене. Город шумел вокруг и моросил противный дождь. Раньше мама обнимала ее первой. Не раздумывая, просто потому, что это было так же естественно, как дышать. Гермиона достала блокнот, не обращая внимания на капли, падающие на страницы. Открыла свои записи.

«Пинероло. Частные библиотеки. Старинные фолианты от 18хх-годов.»

Поезд до Парижа ранним утром. Оттуда — в Турин, а затем к подножию Альп. Спрятав блокнот, Гермиона подняла воротник пальто и зашагала к метро. В мокрых лужах отражался свет фонарей — дрожащий и размытый, как и чувства ее родителей, потерявшие форму.