THE MOTHS

Не знаю, нахрена я притащился. Заглушил двигатель старого Cadillac. Минуту тупо смотрел в зеркало заднего вида. Поправил волосы. Достал из мятой пачки сигарету. Щелкнул зажигалкой. Взял кожаную сумку. Вышел в душную ночь и захлопнул тяжелую дверь. Прошелся по заблеванной парковке. Идея была дерьмовой изначально. Я подошел к Биллу и Тренту. Мы перекинулись пустыми фразами ни о чем. Как тут тухло, как они слили чемпионат, и как первогодки ни хера не стараются. Белый шум. Трент свалил куда-то в толпу, бросив, что подтянется позже, а мы с Билли пошли внутрь. Я подпирал стену, глядя на пульсирующие в неоне пьяные тела, и четко осознал одну вещь. Я пришел сюда только ради Арона. После того как мы разошлись, и я перестал продавать ему дурь, он пропал с радаров. Было очевидно, что он найдет другого дилера. И еще возможно другого... Блядь. — Тухло тут, погнали к бару? — голос Билла прорезался сквозь басы. Он уже успел подцепить какую-то первокурсницу. Она лыбилась слишком широко. — Лола, ты с нами? — спросил Билл её подружку. Она пялилась на меня стеклянными глазами. Зрачки — две черные дыры. Мы явно где-то пересекались, но до нее доходило слишком долго. Она кивнула с задержкой в три секунды. Плотно сидит на чем-то. — Двигаем в «Карусель», там пойло лучше, — решил Билли. — Да, конечно, — сухо ответил я. — Идите, я догоню. И слился в уборную. Захожу в кабинку. На пластике кто-то черным маркером рекламирует мой номер. «Король Дилер». Ухмыляюсь. Выхожу к раковинам, пускаю ледяную воду, смываю пот с лица. — Отлично выглядишь, Уильямс. Голос сзади. Смотрю через заляпанное зеркало. — Нехуй пялиться и дрочить на меня, Шон. Он вываливается из кабинки, кривя губы в ухмылке. — Как скажешь, бро. Подкинешь травки? Я тут цепляю одну сучку, нужно расслабиться. — Подкину. Как только вернешь мои пятьсот баксов. — Бро, не будь таким... Я смотрю на свое отражение. Поправляю влажную челку. Внутри закипает глухое раздражение. То ли от духоты, то ли от этого нищего уебка. — Бро, ну выручай, я до конца недели закрою долг. — Я могу дать. Дверь открывается. Внутрь заходит... Блядь. В этот момент меня бросает дрожь, сердце начинает колотиться. Горло пересыхает. Расслабься. — Не лезь, Арон, — цежу я, до боли сжимая край фаянсовой раковины. Он изменился. Стал выше? Или просто похудел до острых углов. — Не указывай мне, — его глаза абсолютно пустые, потный лоб. Он переводит взгляд на Шона. — Тут два грамма. Хватит с тебя. Бросает ему зип-лок. — Тут маловато на двоих, Уильямс, подсыпешь? — ноет Шон. Я не отрываю взгляда от Арона. — Нет. Шон ловит этот тяжелый, больной зрительный контакт, чувствует напряжение и быстро сваливает за дверь. Арон задевает меня плечом, проходит мимо и запирается в кабинке. — Нахрена приперся? — доносится из-за пластика. Достаю пачку Marlboro. Колесико зажигалки чиркает по кремню. Глубокая затяжка. Едкий дым заполняет легкие. Смотрю в свое отражение. — Тебе какое дело? — Просто спросил. Шум спускаемой воды. Повисает липкая тишина. — Как ты? — бросаю я, просто чтобы убедиться, что он не отрубился там от передоза. Щелкает замок. Он выходит, громко шмыгая носом. — А тебе какое дело? — он криво усмехается, глядя на меня через зеркало. — Теперь волнуешься? Мы смотрим друг на друга. Не отрываясь. Через это блядское, покрытое разводами зеркало. Как будто нам запрещено смотреть друг другу в глаза напрямую и спросить: какого хера с нами происходит? — А стоит? Я перевожу взгляд на сигарету. Она истлела почти до фильтра. Тушу окурок о край раковины. Достаю новую, прикуриваю, затягиваюсь и снова смотрю на него через стекло. — Тут вообще убираются? — выдавливаю я. У меня сводит челюсть от желания, чтобы он остался. Мне до блядской ломки нужно с ним поговорить. — Че, ждешь уборщицу? — он врубает воду на полную, обрывая этот бред. Проводит мокрыми ладонями по волосам, бросает на меня быстрый взгляд и выключает кран. Вытирает руки о джинсы. — Ты изменился, Арон, — голосовые связки стягивает, я звучу жалко. Слышу шелест. Отрываю взгляд от сигареты. Он уже вытащил пакет, высыпает белый порошок прямо на край грязной раковины и скручивает стодолларовую купюру. Меня срывает. Шаг. Я бью по его руке, смахивая порошок в фаянс, и открываю кран. Вода смывает кокаин в слив. Хватаю его за воротник куртки и впечатываю спиной в дверь кабинки. — Я сказал тебе завязать с этим дерьмом! — мой голос срывается на хрип. — Как же ты меня достал! — шипит он в ответ. Мышцы на руках дрожат. Я хочу разбить ему лицо, но еще больше — впиться в его губы. Нечего не могу сообразить, когда так рядом. — Может, отпустишь? — он смотрит мне в глаза. Потом опускает взгляд на мои губы. Резко отбрасывает мою руку, достает из кармана белую таблетку и закидывает в рот, глядя на меня с ледяным вызовом: ну и че ты сделаешь? Я рывком притягиваю его к себе. Лоб ко лбу. Чувствую его сбитое, горячее дыхание. — Я до сих пор волнуюсь за тебя. И я ни хера не контролирую себя рядом с тобой. Резко отталкиваю его. Он падает спиной на крышку унитаза. Закатывается смехом и показывает мне язык — на нем тает белая таблетка. Я отшатываюсь. Сажусь на широкий подоконник, глубоко затягиваюсь дымом, смотрю в черное окно. — Ты мог бы стать тем, кем хотел видеть тебя отец, — говорю я тихо. Он смеется. Слишком громко. Истерично. А потом звук ломается. Смех переходит во всхлипы. Или он продолжает смеяться сквозь слезы — я не могу разобрать этот больной, рваный ритм. — Заткнись, блядь, Лео! Заткнись! — орет он. — Не смей указывать, что мне делать... Заткнись, нахуй... Заткнись... Я смотрю в окно. Внизу, в свете фонарей, Билли и те две девки курят на парковке. Одна безучастно разглядывает прохожих, вторая слушает Билли так внимательно, будто от этого зависит ее гребаная жизнь. Абсолютно пустой, пластиковый мир. В отражении стекла вижу, как дверь уборной открывается. Заходит какой-то левый парень. Арон этого не замечает. — Ты бросил меня, когда я нуждался в тебе! — он вываливается из кабинки. Лицо мокрое от слез. — Ты, гребаный мудак, кинул меня, когда я шел ко дну! И теперь ты втираешь, что я изменился?! Ты сам себя слышишь?! Мне было хуева это видеть, как тот кто тебе так дорог думает о тебе в таком ключе. Парень у раковины замирает, пускает воду, делая вид, что умывается, но явно греет уши. Я перехожу на испанский. Голос звучит низко, ровно. Я смотрю прямо в его покрасневшие глаза: — Eres lo más brillante y lo mejor que me ha pasado en la vida. Nunca he sentido ni sentiré tanto amor como el que siento por ti. — Eres a quien estoy dispuesto a proteger, y por quien estoy dispuesto a dar mi vida para que seas feliz y estés a salvo. Я делаю медленный шаг к нему. — No quiero perderte, ni quiero verte caer en esta mierda. Sé que me odias y lo soportaré, Aron. Soportaré que nos mantengamos a distancia. — Pero nunca podré vivir pensando que no estás. Nunca podré vivir pensando que no te volveré a ver. Y no podré vivir con la idea de que por mi culpa sufras tú y no yo. Я поднимаю руку. Мои пальцы почти невесомо касаются его горячей, влажной щеки. — Espero que lo entiendas. No hoy, ni mañana, pero sé que un día entenderás por qué hago esto. ¿Sabes lo que dicen de donde vengo? Si amas a alguien, déjalo ir. Я наклоняюсь к самому его уху. Запах пота, дорогого парфюма и химии. — Te dejo ir. Pero te estaré vigilando. Destruiré a todos para que vuelvas a ser quien eras. Limpiaré tu camino de basura... Губы касаются его кожи. — Y sé quién te vende esta mierda. Ya me estoy encargando de él. Nadie más que yo te tenderá una mano, porque se las cortaré a todos. Я видел, как Арон смотрел на меня. Я целую его в горячий, влажный от пота лоб. Разворачиваюсь и выхожу из уборной в неоновую темноту коридора. За всё это время он не произнес ни слово.