Привкус кофе.

Глаза цвета крепкого кофе. В них бурлила вся жизнь. Яркие пузырьки сверкали под солнцем, ослепляя своей красотой. Завораживающе... Именно так Минхо бы описал Джисона.

Завораживающий.

С первых же секунд появления — завораживающий, крышесносный испанский кофеин.

***

Ритмичные удары стремились подстроить биение сердца под свои ритмы. С каждой минутой тело поддавалось этим чарам, сливаясь с атмосферой. Вписываясь в танец людей, запахов, ритма и чувств. Заразительно, воодушевляюще, энергично. Минхо оглядывался по сторонам и не мог понять, что нравится ему больше. Здесь струилась настоящая жизнь. Между каждым человеком, ларьком и бликом солнца. Джисон тащил его за собой, лавируя между людьми. Счастливые улыбки и смех окружал повсюду. В таком месте невозможно не улыбнуться самому. Они замедлились, немного переводя сбившееся дыхание. Не от бега, а от переизбытка чувств. — Ты голоден? — спросил Хан, не снимая с лица улыбки. — Нет... Коротко кивнув, Джисон потянул его дальше, минуя палатки с уличными закусками. В этой части преобладало шипение масла и самое яркое сочетание ароматов. От сладких, до терпких. От интригующих, до самых желанных. Несмотря на то, что Минхо не был голоден — его рот наполнился слюнями. Крепко держащая рука Джисона была горячей. Опаляющей не физически, незримо. Ноги Минхо едва не сплетались, но следовали за ним, чувствуя, что так надо. Ему очень надо было оказаться здесь. Прямо сейчас. Почувствовать все то, что предстоит за этот вечер. Минхо не знал что, но был уверен, что ему это жизненно необходимо. Как воздух. Как глоток воды. Как кофе по утрам. Как кофе, улыбающееся ему по утрам. Минхо не успел и опомниться, как они забрели совсем вглубь какого-то фестиваля. Как подошли к большому навесу и толпе людей, танцующих под живую музыку. Хан остановился. Отпустил его руку. — Куда ты? Джисон плавно отошёл от него на несколько шагов назад. Не оборачиваясь, глядя только на него. На губах — застывшая дерзкая ухмылка, глаза блестят вызовом. Пару аккордов и тело Хана плавно вписалось в ритм музыки. В поток энергии, смешавшийся здесь в единое русло. Его руки взмахнули вверх, бедра как яхта — начали раскачиваться на волнах музыки. Минхо застыл. Он следил за движениями рук. За их аккуратным, ласковым спуском по телу. За очертаниями, что они оставляли за собой смело скользя вниз. Пальцы, касающиеся ткани и кожи, вызвали ощущение желания. Желания быть вместо них, провести эти изогнутые линии самостоятельно, своими руками. От кончиков ушей до выпирающих ключиц, задевая мышцы груди, дразняще обходя сосок в жалких миллиметрах и остановиться на бедрах. В горле пересохло. Хан лишь касался себя, а Минхо уже чувствовал, как сам стоит, держа его за бедра, вычерчивая вместе с ним волны бесконечности. Взгляд, прикованный к единственному человеку на этом танцполе следил за его движениями дальше. За тем, как он воображаемо толкнул своей рукой собственный таз вбок, как дернул головой в сторону, оголяя шею. Как Джисон прикусил губу, прежде чем слегка повернуться к нему боком. Дыхание спёрло. Минхо, окаменев, мог только поглащать пожирать глазами свою испанскую катастрофу, что прикрыла глаза и позволила музыке управлять собой. Отбивать ритм ногой и хлопками, ходить грудной клетке вперед-назад, будто позвоночник стал гибким как у кошки. Рука вновь устремилась вверх, чтобы кончиком указательного пальца едва задеть приоткрытые губы и уместиться на талии. Сердце упало к ногам. Музыка все разгонялась, настойчиво зовя к себе в плен. Чтобы ты отдался искушению и утонул в чувствах. Чтобы мозг отключился и тело позабыло о рамках и нормах, стыде и страхам. Чтобы забыться в потоке и позволить душе воспарить, запеть в тон нотам. И Минхо почувствовал, как что-то ломается, натурально обрушивается внутри него, когда Джисон держась за край шорт задвигал тазом как маятник. Он не мог не покорить его. У Минхо просто не было шансов. И он ни секунды, ни единой мыслью не сопротивлялся, когда Джисон взял его ладонь в свою, а другую руку уместил на его талии. Когда Джисон притянул его к себе. Когда их тела соприкоснулись. Когда они слились в единый порыв музыки, ныряя в общий поток. Минхо перестал замечать, как двигается, как Джисон кружит его и возвращает к себе, как они смеются, не отрывая взгляда друг от друга. Как он сам отстранился, чтобы позволить своему телу показать то, что он чувствует сейчас. Станцевать для него, только для единственного зрителя, для человека, вокруг которого сомкнулся его мир за последние дни. И глядя в его глаза он чувствовал — это не зря. Это то, что было неизбежно. Хан замер на секунду. Глаза блестели ярче сотни софитов. Его улыбка не двинулась, но было видно, как она застыла вместе с ним. В глубине его зрачков открылась новая бездна и он видел в ней себя и тот восторг, желание и страсть, что он вызывал у Джисона. А потом он очнувшись, будто заново улыбнулся, и в этой улыбке было всё: и гордость, и благодарность, и обещание. Ему было так хорошо. Так легко. Так радостно. Он никогда не чувствовал себя настолько живым. Настолько счастливым. Он позволял Джисону вести, управлять их танцем, его телом и душой. Хан кружил его вместе с собой и Минхо лишь откидывал голову и смеялся. Он менял их местами и Минхо подыгрывал, принимая на себя центр внимания. Он восхищался одним лишь взглядом и Минхо еще больше открывался, показывая себя. Чей-то мягкий голос пел на незнакомом языке, но попадал в самую душу. Отражал то, что творилось внутри Минхо и он готов был поклясться, что в какой-то момент перестал понимать, поёт он или кто-то другой. Они танцуют одни или среди толпы. Перестал понимать где начинается он и заканчивается Хан. Все крутилось, шумело, блестело и опьяняло. Он позабыл, что ему нужен воздух, что ему нужен перерыв или что-либо еще, кроме этих задорных, сменяющих друг друга ритмов и Джисона, держащего его за руку. Кроме этих кофеиновых глаз напротив, поглотивших его полностью, до самых кончиков волос. Они были так близко. Прикосновения Джисона были везде, их губы остановились в миллиметрах друг от друга, кончики носа то и дело соприкосались. Минхо еле дышал, ловя ртом остатки воздуха. Это какое-то забвение. Ему так сильно хочется... и он поцеловал бы Джисона, если бы не чертова стена, что выстроил его мозг. Музыка вдруг сменилась тихой, плавной мелодией. Выдох. Судорожный вдох. Выдох. Сознание возвращалось в тело. На глазах появились первые крупицы слез и Минхо рухнул головой на плечо Хана. — Все хорошо. — ласково шепнул Джисон, опустив горячую ладонь ему на спину. — Все нормально. Я понимаю. Плечи Минхо содрогнулись в спазме. Его тихое всхлипывание выжгло огромную дыру в сердце Джисона.

***

Воздух здешнего леса насыщен смолистой сосной. Такое обилие кислорода накачивало мозг как наркотиком. Первое время кружится голова, но после возвращения в город появляется сильное желание вернуться обратно в горы. В объятие деревьев и щекотание травы. Природа погружала Феликса в транс. А еще здесь было необычайно тихо. Нет, птицы также распевали разными голосами, ветер вальсировал между листьев, но без гула машин, людей и других звуков в городе — коих, оказывается, было безумно много — такая непривычная тишина вызывала гул в ушах. Голова звенела, стараясь слиться со спокойным, природным звоном колокольчиков. И никакой суеты. Просто спокойствие. Спокойствия то в их отношениях как раз и не хватало. С самого начала. Он горько усмехнулся вспоминая свой прошлый день рождения. Куча шариков и ленточек, громкий звук праздничных дуделок и толпу их знакомых и друзей, кричащих поздравления. «Идеальный праздник» — сказали бы многие, но не Ликс. Он мечтал о романтическом вечере наедине с любимым на берегу реки. В стрекотании сверчков под нежным сиянием звезд. Да, ему стоило прямо сказать об этом. Но Феликсу всегда хотелось, чтобы его понимали без слов. В руках кружка чая, но в горло не лез ни единый глоток. Он просто ощущал ее тепло и тяжесть. Кончики пальцев приятно покалывали. Хохочущий ветер мог донести до носа аромат ромашки, все еще доносящийся из кружки. Ему нравился запах травяного чая. Он был нежным, ненавязчивым, многогранным. Столько разновидностей существовало и Феликс не мог перестать наслаждаться каждым из них. А Минхо не мог жить без резкого, тяжелого и горького аромата кофе. Этот терпкий вкус будто впитался в его губы, портя поцелуй. Не было сладости и легкости — только очередное напоминание о том, что даже в выборе напитка они кардинально разные. «Противоположности притягиваются» — твердили все, улыбаясь, глядя на них. Даже не подозревая, сколько проблем появляется из казалось бы, пустяковых вещей. Ликс медленно выдохнул, опуская чашку на небольшой стеклянный столик круглой формы. Глаза вновь вернулись к пейзажу, но мысли остались на месте. В городе весь мир кружился и спешил, пока Феликс стоял на месте, а здесь он вписывался как свой. Как небольшое деревце, мирно покачивающееся, но твердо стоявшее на месте. Воспоминания блуждали по прожитым годам. Ему нравилось прокручивать некоторые моменты вновь и вновь. Например, первый обед в университетской столовой. Тогда один из однокурсников посчитал, что Феликс достоин его жалкого внимания и поставил ему подножку, когда он шёл с подносом полным еды. Сидя на полу среди осколков и остатков еды, он увидел протянутую ему руку. Поднял голову и навсегда запомнил эти кошачьи глаза Минхо. И первую дрожь сердца, когда Минхо коснулся его губ. Слегка подгорелые оладьи, что он держал в руке и неловко, немного виновато улыбался, глядя на Ликса. Или когда они лежали на диване, и Минхо сам взял его за руку. Не после ссоры, не в попытке утешить, а просто так. Потому что захотел. И Феликс помнил тепло его пальцев до сих пор. Все эти важные воспоминания грели сердце и одновременно заставляли его болеть. Улыбка сочеталась со слезами от осознания, что это было в прошлом. И он никогда не сможет туда вернуться. Были еще воспоминания, которые Ликс записывал отдельно. Складывал в папочку где-то поглубже в памяти, в надежде, что ему показалось и они исчезнут. Он невольно обвил свое тонкое запястье. В один из будних вечеров Минхо схватил его в том месте, где сейчас лежали его пальцы. Нет, ему не было больно. Он лишь успел почувствовать ту силу, что таилась в Минхо. Ту мощную волну энергии, что зарядами тока прошлась по его коже. Он тогда впервые понял, что весь гнев, что показывал Минхо — это только вершина айсберга. Представить его глубину было трудно. И страшно. Не интересно, а страшно. Он любил своего Минхо. Касающегося его так, будто он чистый хрусталь. Окутывающего его своим теплым одеялом так, будто он замерший котёнок. Любивший его так нежно, как никому не удавалось до этого. Но с каждым месяцем надоедливая мысль неумолимо догоняла его. «Это не он.» Не тот Минхо, которого он старательно пытался видеть. Вычленять нужные моменты и стирать из памяти другие. Неумолимо подстраивать егт под образ, что Ликс мечтал увидеть. Но разве можно любить человека только частично? По-настоящему любить? На губах застыл короткий ответ. Три буквы, сотканных из страха и боли. «Нет» — прошептал Феликс одними губами. И эхо в горах тихо согласилось с ним. Это было больно. Было такой долгой, медленно нарастающей болью, что высасывала из них обоих все соки. Такой тяжелой, словно камень с горы. Но сейчас, глядя на эти горы, на камни, из которых они состояли — он понял. Понял, что это не реальный камень, а тень. Тень, в которую Феликс верил, с которой боролся, которую пинал. Просто тень. Один шаг — и он свободен. Ликс вдруг подумал: «Интересно, в горах всегда так легко дышать? Или это просто я наконец разрешил себе вздохнуть?» Его откликнули, экскурсовод позвал на новую прогулку. И он встал, чувствуя, как под ногами появляется твердая земля. Феликс уже принял решение. Осталось только набраться духа. А его подушке придется впитать в себя еще какое-то количество ночных слез.

***

— Мне словно стало легче дышать. — честно признался Минхо, остановившись перед огромным зданием отеля. — Я вижу. — тихо согласился Джисон. Они стояли на тротуаре, глядя на роскошное здание и его ответвления. В каких-то окнах горел свет, в каких-то царила тьма. Где-то были плотно зашторены занавески, а где-то наоборот — можно было точно увидеть пару, смотрящую фильм или ребенка, держащего небольшой самолетик, который для него сейчас был отдельным миром. Можно было увидеть жизнь или гадать о скрытой. Он чувствует тепло в своей руке. Чувствует, как сжимают пальцы Джисона его ладонь и как он отвечает не с меньшей силой. Он повернул голову к нему и вгляделся в профиль. В небольшой, мягкий нос и глаза, устремленные вверх. Он выглядел как мечта и одновременно крушение Минхо. Выглядел и ощущался так, что без него Минхо уже не представлял своей жизни. И это было страшно. Страшно, как легко один человек сломал весь его уклад жизни, как легко увидел его за платной маской и снимал её слой за слоем. Как не испугался и не единым словом, действием и даже взглядом не дал понять, что Минхо ему противен. Как он нагло шагнул в самую глубь и включил в беспроглядной тьме его души свет. И как он даже не злился на него за это. Джисон повернулся к нему. Заглянул в глаза — учтиво, глубоко. И Минхо не спрятался. Не двинулся, когда Хан залез в свой карман и достал оттуда сложенную бумажку. — Просто пусть будет. Не отрывая взгляда, Джисон вложил её в ладонь Минхо. Так, словно передал важное послание. И Минхо сжал её, чувствуя как упало к ногам сердце. — Спасибо за этот вечер, красавица. Я его не забуду. И Минхо тоже не сможет забыть. — Джисон... Он мотнул головой, делая шаг назад. Отпустил его руку и ладони резко стало холодно. Минхо дёрнулся, округлив глаза. Сам не ожидая от себя такой реакции. Испугался, что он уходит. Что Джисон отталкивает его. Какой сюр. — Я ничего не прошу, — Хан прикусил губу. Он видел этот короткий порыв Минхо. — Рубашка... Минхо не смог выдавить из себя больше ни слова. Огромный ком перекрыл всё горло. Джисон же нежно улыбнулся. — Оставь себе. Тебе она гораздо больше идёт. И задержав на пару секунд глубокий взгляд на Минхо быстрым шагом ушёл прочь. Сколько так и простоял парень, сжимая в кулаке бумажку, точно не известно. Но далеко не одну сотню ударов израненного сердца.