Привкус кофе.

Минхо больше не мог избегать реальности. Хотя сейчас бы он очень хотел запереться в каком-нибудь маленьком шарике с вакуумом, где всё застыло — время, чувства, мысли. Жаль, что это невозможно. Минхо медленно скатился на пол скользя прямо по входной двери. Счастливая улыбка. Ему очень давно не было так хорошо. И так больно одновременно. Настолько, что он заплакал в чужое плечо. Прямо в центре толпы. Немыслимо. Это он настолько расклеился или дело в Джисоне? Он уже и не помнил, когда последний раз плакал, а за этот только успевший начаться отпуск, уже далеко не первый раз... Вообще тот день, когда он сел в самолёт изменил всё. Будто он на большой птице пересёк все эти межконтинентальные и временные пространства, петли и тому подобное. Попал в другую реальность, в другую вселенную, но прочно привязанный к старой. Нужно только отрубить эту нить. «Нужно.» Уже не «хочу.» Уже нужно.

***

Гудки медленно раздались эхом в голове. Вот-вот он услышит голос, который невольно даст ему пощёчину. Он больше не может игнорировать звонки и сообщения. Придётся делать вид, что всё замечательно. — Сынок, ну наконец-то! — радостный восклик оглушим разум. Минхо посчитал до трёх. Выдохнул. — Здравствуй, мама. — Как ты? Как Феликс? Куда пропали, не дозвониться до вас! Хоть на сообщения бы ответил, негодник! — затараторила женщина. И вполне ожидаемо. И вполне справедливо. — Прости. Он смог выдавить из себя лишь одно слово. Веки сомкнулись, пальцы сжали гаджет сильнее. — Ты какой-то грустный, что-то случилось? — Нет-нет, мам, всё в порядке, — сразу заверил Минхо. Многолетняя привычка отработанная до автоматизма. — Просто на солнышке так расслабило, что мы совсем забыли про существование смартфонов. Жалкое оправдание. Враньё собственной матери. — Ну ладно, молодцы-молодцы. Отдыхайте, вы так упорно трудились, — женщина не стала злиться. Понимала, уважала личные границы и даже неп одозревала, что творится с её единственным сыном. — Не забывайте пить воду! А где Феликс? Чего не слышно моего мальчика? Удар сердца. Имя резануло слух. — Вообще-то я твой сын, мам. Шутка. Попытка сгладить углы. — Конечно, родной, конечно. Но я и по лучику соскучилась! Передай ему трубку. — Он... Он пока в душе, — бросил Минхо первое, что пришло в голову. — В другой раз. — Точно всё в порядке? — голос женщины резко потерял все краски. Она спрашивала серьёзно. — Да, мам. — старался как можно спокойнее сказать Минхо. — Да. Но кажется тяжелый выдох женщина всё равно услышала. — Хорошо. Люблю вас, отдыхайте. И звоните старушке хоть иногда. — Обязательно. Но не старушке. Мягкий смех раздался из телефона. Тепло, окутавшее грудную клетку и вина, забирающая его обратно. — Ладно, сынок. Люблю тебя. — И я тебя. В номере стало оглушающе тихо. Минхо смотрел на завершённый вызов и понимал, что звучал неправдоподобно. Но мама не стала допытываться. За это он её очень уважал. Надо будет по возвращению объясниться. Если будет, что объяснять... Минхо достал из кармана бумажку. Маленькую, хрупкую. Вспомнил как Хан вложил её ему в руку. Вспомнил его взгляд, который не описать словами. Минхо развернул записку и уронил лицо в свои ладони. Номер телефона. Джисон забрал у него все шансы попытаться забыть всё. А он был этому только рад. Он выдохнул и снова уставился на цифры. Такие кривые и красиво выведенные одновременно. Он записал для него свой номер заранее. Он с самого начала не хотел прощаться с ним навсегда. Как же эта мысль грела душу и щипела глаза. Поддавшись порыву, он ввёл его номер. И застыл. Позвонить? Написать? Просто оставить висеть в списке контактов? А как назвать? Боже. И ни одной мысли о том чтобы избавиться от записки. Минхо считал, что и правда безнадежен. Испорчен из самого начала. Гниющее, сияющее нутро. И даже не подозревал, что его «болото» для кого-то цветущий сад с чудесным прудиком. Он смотрел на экран телефона и кусал губы. В этом же городе был еще один человек, который также смотрел на экран своего смартфона и кусал свои губы.

***

Несколько дней. Несколько долгих дней в ожидании одного сообщения. На звонок он и не надеялся. Жизнь не жалела никого. Шла своим чередом, наплевав на твоё состояние. На то, что произошло. Что тебе нужно время, замедлиться, выдохнуть, отойти. Жизнь продолжала кипеть, несмотря ни на что. И в этом была её мудрость и глупость одновременно. Хан мало спал. Всё не мог перестать думать, думать, думать. Обо всём. О планах и мечтах, о шансах, которые можно упустить, о своих «хочу» и «не хочу». О том, что «надо», «правильно» и «лучше» и о том, какой это всё бред. Как может быть лучше, если тебе от этого будет хуже? Вот и вся загвоздка. Люди по своей сути эгоистичны. Джисон старался победить эгоистичность, смотреть через призму эмпатии, но продолжал надеяться, безумно хотеть, чтобы выбрали именно его. Чтобы Минхо выбрал его. Да, рандомного официанта из Испании. Да, случайного прохожего, который по странному совпадению попадается слишком часто. Да, обычного Джисона. Но с огромным, необъятным сердцем, которое ждёт момента, чтобы укутать в объятиях любви человека, который стал кем-то важным. Кем-то важнее его принципов, эго и совести. Хан понимал, что лучше сейчас его не трогать. Что в нем сейчас всё рушится и мешается. Нужно время, чтобы успокоиться и разобраться со всем, вновь разложив всё по полочкам. Но он все еще не был уверен, что Минхо выберет его. И страх быть брошенным доводил его до дрожи. Ныл, до скручивания в костях. Ранил до слез, уже скатывающихся по его щекам. Он смотрел на дверь с нежным колокольчиком и сердце сжималось до боли при каждом его звоне. Искать за тем самым столиком, а вечером — за баром шумного клуба. Надежда — такая глупая, но чертовски сильная вещь — выматывает похуже жёстких фитнес-тренировок. А сердце терпит, терпит, терпит. И ждёт. Желает. Надеется. И почему оно такое живое? Всё было бы проще, если бы Хан ничего не чувствовал. Но он чувствовал слишком много. И чувствовал за двоих — и за себя, и за Минхо, утопающего в сомнениях, самотерзаниях и боли. Он очень хотел его обнять. Очень хотел забрать его боль себе. Очень хотел, чтобы Минхо был счастлив. И чтобы был рядом с ним. Но мог только ждать. Бесконечно. Мучительно. Отчаянно. Смотреть на этот грёбаный экран телефона и прожигать в нём дыру, равносильную той, что зияет в собственном сердце.

***

Банчан вот который час наблюдал, как Джисон не отрывает глаз от телефона. Сидит на его диване, не шевелясь. Экран давно погас, но он продолжал смотреть на него как загипнотизированный. А любая попытка оторвать его от этого занятия была болезненной. Он даже отказался выпить. Чан уже в серьёз начинает бить тревогу. Он знал Джисона с детства. Видел его пьяным, злым, влюблённым, разбитым. Но таким — застывшим, будто статуя, — он его не видел никогда. — Что случилось? — в который раз спрашивает он. — Ничего. — Джисон. — выдохнул старший, садясь рядом с ним. — Хватит. И только тогда Джисон выдохнул. В тихом слове звучала мольба. Огромная мольба. Он положил телефон на диван экраном вниз, будто так мог спрятаться от собственных мыслей. — Он ушёл. — Кто? — Тот парень. Из ресторана. Ну, с рынка ещё... — Джисон провёл рукой по лицу, устало, тяжело. — Мы гуляли вчера. Весь день. А потом... я проводил его до отеля. И он ушёл. — И? — Чан положил свою руку ему на трясущуюся ногу. — Вы поссорились? — Нет. — Хан криво усмехнулся. — Я дал ему свой номер. Теперь, как полный дурак, надеюсь, что он напишет. — И ты ждёшь, когда он решиться? — А что мне остаётся? Чан помолчал. Потом спросил тихо, почти осторожно: — Сони... он того стоит? Джисон поднял голову. В его глазах Чан увидел то, чего не видел никогда. Не боль, не панику, не отчаяние — пустоту. Тёмную безжизненную бездну. Как будто кто-то вынул из его друга что-то важное, и без него тот перестал быть собой. Быть живым. — Знаешь, — голос Хана сел. — Я пытался забыть его. В первый раз, когда он ушёл из ресторана. Думал, ну подумаешь, красивый парень, мало ли их. Потом снова встретил — и понял, что нет, не мало. Что он... Джисон замолчал, подбирая слова. — Он смотрит на меня так... Будто я его вселенная. Когда он рядом, я... Я не притворяюсь. Я просто есть. И мне так легко. Он замолчал. Пару минут они слушали тиканье старых часов, доставшихся Чану от бабушки. — А если он не позвонит? — спросил Банчан наконец. Джисон смотрел в стену. Долго. Потом сказал тихо, почти неслышно: — Тогда я не знаю, как дальше жить. — голос совсем сломался. — Я так боюсь, что он выберет не меня. Они сидели в тишине. Где-то за окном шумела вечерняя улица, грело солнце, а здесь, в этой комнате, всё застыло в тени ожидания и страха. А потом телефон завибрировал. Джисон в ту же секунду схватил его, чуть не выронив из рук. Посмотрел на экран. И Чан увидел, как его лицо изменилось — каменная статуя рассыпалась на глазах. В его зрачках что-то засияло. — Он написал, — сказал Джисон, едва глотая ртом воздух. Глазами уставился на друга — большими, горящими. — Иди, — сказал Чан, улыбнувшись. — Иди уже. И он вскочил, на ходу натягивая куртку. Уже у двери обернулся: — Хён... — Беги, Сони. Потом расскажешь. Дверь хлопнула. Чан остался один. Взяв со стола остывшую кружку кофе, он тихо выдохнул вслух: «Надеюсь, этот парень знает, какой ему достался бриллиант».

***

Хан бежал, не в силах оторвать глаз от сообщения. «Давай посидим у моря.» Чёрт, это самое лучшее сообщение за всю его жизнь. Он мчался к набережной у его отеля так. Путаясь в ногах, задыхаясь, потея и одновременно чуть ли не смеясь. Ему хотелось кружиться, ловить лицом лучи солнца и смеяться. Он написал. Он позвал его посмотреть на море. Он остановился только перед спуском на песчаный берег. Опёрся на свои колени, жадно глотая ртом воздух. Одинокая фигура сидит у кромки моря прямо на песке. Его тёмные волосы колыхаются от порывов ветра. У Джисона на миг остановилось сердце. Он позвал его посидеть у моря. Провести этот вечер у тихих волн, наслаждаясь их мирным шумом и запахом соли. Позволил проводить с ним солнце и встретить луну. Он позвал его посидеть у моря. Едва переведя дух, Джисон шагнул на песок. Его белые кеды немного утонули в этих частицах. Шуршание его шагов, едва слышное, но доносилось ветром по берегу до Минхо. Он не обернулся. Боялся рассыпаться как песчаный замок. Джисон осторожно сел рядом. Песок был тёплым. Минхо красивым. Солнце мягким. Всё было словно сон. Все последнии дни были словно сон. Но такие сны больно заканчиваются. — Привет, — разорвал тишину Минхо. Осторожно, тихо. Он заметил его ещё издалека. Тот бежал, спотыкаясь, не глядя под ноги. Ветер трепал волосы, а на лице застыла улыбка — такая растерянная, что у Минхо сжалось сердце. — Привет, — выдохнул Хан, глядя на профиль Минхо. Он не мог поверить, что всё это реальность. — Прости. Минхо было от себя мерзко. Он ждал, когда Джисон уже признает: он отродье. Ударит по щеке и пошлёт, оставляя только жгучую боль. Не только на щеке. В голове крутилось одно и тоже. «Пожалуйста, скажи, что я мерзкий.» «Пожалуйста, скажи, что я мерзкий.» «Пожалуйста, скажи, что я мерзкий.» «Пожалуйста.» Это дало бы ему сил уйти. А что будет с ним дальше — он не знает. Скорее всего — ничего. Мёртвые ведь не чувствуют ничего. — Мне нравится запах моря. — внезапно начал Джисон. — Он солёный, но в нем есть что-то ещё. — Минхо позволил себе посмотреть на него. — Не так ярко ощутимое. Что-то пахнущее как дикая природа. Естественная, натуральная, живая. Джисон глядел на волны и говорил о море. Но Минхо почему-то кажется, что сейчас он дотронулся до его души. Не сам. Джисон будто взял его руку и сам приложил к ней. — И пусть она не пахнет как благовония и духи от Gucci, но ты все равно хочешь почувствовать этот запах вновь и вновь. Возвращаешься к морю и наслаждаешься им. Короткая пауза, чтобы на выдохе закончить, — Мне нравится настоящее. Не идеальное, а живое. Такое, какое есть. — Даже если этот запах дают гниющие водоросли? — Если их заваливать удобрениями или ядами, то они будут гнить. А можно позволить им просто жить. Быть такими, какими они выросли. И из сотни рыбок обязательно найдется та, для которой эта изогнутая живая ленточка будет казаться совершенством. Сердце Минхо рвалось на самые мелкие куски из возможных. — Гниющие водоросли не плачут. — просто сказал Хан, встретившись с ним взглядом. И тогда что-то щёлкнуло. Звенящая тишина. В груди — тёплое, лёгкое облако. Отпустило. Его отпустило. Он перестал чувствовать своё сердце. Вместо его боли — тепло. И слёз больше не было. Напротив — на уголках губ собиралась улыбка. Из сотни осколков. И она сияла под испанским солнцем пуще прежнего. Не нужно было более слов. Их мизинцы переплелись в песке. Он был рядом. Этого достаточно. Джисон не посмел бы взять его за руку. Но его мизинец сам нашёл путь к мизинцу Минхо, и когда их пальцы соприкоснулись, он почувствовал, как мир перестал вращаться. Так они и сидели, вдыхая солёный морской воздух. Перебирая блики солнца на волнах. Греясь на песке и друг от друга. Просто дышали, разрешая себе не лгать. — Он написал, что завтра вернётся. — через какое-то время сказал Минхо. — Даже если завтра ты решишь уйти, сейчас ты здесь. Минхо не ответил. Положил свою голову на плечо и провожал солнце, скрывающееся на горизонте бесконечного моря. А вскоре уже оказался на бёдрах Джисона. Мирный шум моря и тепло убаюкивало. Морской ветер уносил с собой тревогу и печаль. Джисон смотрел на идеальный профиль. На лицо, которое наконец расслаблялось. На человека, на время забывшего о своих терзаниях и боли, провалившегося в сон. И он был счастлив вот так сидеть на берегу моря и перебирать его волосы, пока Минхо спит на его бёдрах.