mommy knows better

***

      Чонгук вылетел из комнаты Чимина, чувствуя, как противно горят щеки. Смех друга все еще звучал в ушах, ядовитым эхом разносясь по коридору и действуя на расшатанные в последнее время нервы.       — Да ладно тебе, Гук! — крикнул вдогонку Чимин. — Я просто говорю, что в восемнадцать лет даже странно не знать, куда именно нажимать!       Чонгук ничего не ответил. Он достаточно громко для того, чтобы Чимин точно услышал, захлопнул дверь ванной, щелкнул замком, но, как выяснилось, не докрутил защёлку до конца. Дверь осталась прикрытой, но не запертой. Прислонившись спиной к холодному кафелю, он закрыл лицо ладонями, тяжко трагично вздыхая.       Они были правы. Все были правы.       Пока его одноклассники взахлеб обсуждали свои победы, он краснел и отводил глаза. Дело было даже не в партнере — дело было в нем самом. Он боялся даже смотреть на себя лишний раз в зеркало. Но каждый раз, когда смотрел, видел в себе лишь недостатки и упущенные возможности. Его тело казалось ему неправильным, недоделанным. Грудь была, но маленькая, почти как у мальчишки-подростка, а внизу… Чонгук даже мысленно не мог заставить себя описать это. Просто там было что-то маленькое, бледное и, как ему казалось, совсем уродливое и непривлекательное.       Тихий щелчок заставил его вздрогнуть. Дверь бесшумно отворилась, и в проеме, заполняя собой все пространство, возникла высокая фигура.       Мама Чимина.       — Джин… — выдохнул Чонгук, вжимаясь спиной в стену. — Ой, простите, я не заперся…       Джин не двигался с порога. Он не выглядел так, будто наличие Чонгука в ванной застало его врасплох. На нем был легкий шелковый халат, наспех запахнутый на груди так, что была видна ложбинка между двух огромных, тяжелых грудей. Они натягивали тонкую ткань, и Чонгук не мог отвести взгляд, безбожно залипая и чувствуя, как краснеет еще сильнее.       — Я слышал ваш разговор, — голос у Джина был низким, грудным, с бархатистыми нотками. Он говорил спокойно, с легкой, понимающей улыбкой. — Не хотел подслушивать, но стены тонкие. Иди сюда.       Куда-куда ему пойти?       — Что? Нет, я… мне уже пора, — пискнув от смущения, Чонгук попытался проскользнуть мимо, но Джин вовремя выставил руку, уперевшись ладонью в косяк. Чонгук оказался в ловушке между стеной и этим большим, мягким, пахнущим духами и теплом телом.       — Глупенький, — Джин покачал головой, и длинные черные волосы скользнули по его покатым плечам. — Ты зря стесняешься. Чимин — мальчишка, он ничего не понимает. А я хорошо тебя понимаю. Хочешь, я научу тебя?       От слов «научу тебя» у Чонгука перехватило дыхание. Он поднял глаза и встретился с внимательным, чуть прищуренным взглядом мамы Чимина. В них не было насмешки. Мама у друга была внимательной, добродушной, никогда не лезла сверх меры в их с Чимином подростковые дела, но Чонгук всё равно никогда не мог не робеть под ее прямым взглядом.       Едва ли он мог подумать, что кто-то добровольно предложит Чону научить его тому, что, казалось, знали все вокруг кроме него одного. И это не пошлые слова друзей-одногодок, а взрослая, опытная женщина, которая ни за что не станет над ним смеяться.       — Я… я не знаю… У меня там… — Чонгук замялся, комкая край своей футболки во вспотевшей ладошке. В этот самый момент ему вдруг и вправду захотелось поделиться с кем-то знающим. — У меня все не так, как у других. Не так, как у вас. Я, наверное, ну… какой-то недоразвитый.       Джин тихо, гортанно рассмеялся. Этот смех вибрацией прошелся по телу Чонгука, заставив его задрожать и покрыться мурашками в небольшом помещении ванной.       — Детка, — ласково, но с явным превосходством произнес Джин, щелкая его по носу, прежде чем отвести тонкими пальцами непослушные пряди, упавшие на глаза, и заправить их за красное ушко. — ты путаешь неразвитость с юностью. Ты свежий, нежный бутон. А я… — он взял руку Чонгука и медленно, глядя ему в глаза, положил себе на грудь. Ладошка Чонгука утонула в невероятной мягкости и тяжести, отделяемой от прямого контакта только тонкой гладкой тканью. — Я уже зрелый, спелый плод. Чувствуешь разницу? Мы просто разные. И в этом твоя прелесть.       Чонгук сглотнул. Его пальцы словно сами собой сжались, будто тиская мячик-антистресс, с удивлением ощущая сквозь шелк огромный сосок, набухший и твердый.       Нифига не успокаивает, на самом деле. По крайней мере, не всё тело.       — Хочешь посмотреть, какой я? — прошептал Джин, наклоняясь к самому уху Чонгука, опаляя кожу горячим дыханием. — Хочешь понять, как все это должно быть у взрослой женщины? Чтобы знать, к чему стремиться?       Не дожидаясь ответа, другой рукой он развязал поясок халата, потянув за неплотный узелок-бантик. Полы послушно распахнулись, открывая взору Чонгука зрелище, от которого у него подогнулись колени.       Тело Джина было воплощением зрелой женственности. Большая, высокая грудь с широкими темными ореолами слегка колыхалась от дыхания и разошлась чуть в стороны, больше не удерживаемая халатом. Талия была тонкой, но бедра — широкими, округлыми. А внизу живота, на холмике, покрытом аккуратными стриженными черными волосами, уже влажно блестела в тусклом свете ванной его самая сокровенная часть.       — Смотри, — голос Джина стал совсем низким, приказным. Он раздвинул пальцами свои половые губы. Они были толстыми, мясистыми, темно-розового цвета, полностью открытыми и влажными. — Видишь? Это признак опыта, зрелости. Красиво, правда?       Чонгук только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он никогда не видел ничего подобного вживую. Это завораживало и пугало одновременно.       — А теперь покажи мне свою, — приказал Джин, и это прозвучало не как просьба, а как мягкое, но непреклонное указание. Слишком горячо, чтобы ослушаться. Слишком подавляюще, чтобы не желать подчиниться. — Не бойся. Я хочу помочь.       Дрожащими руками Чонгук стянул с себя шорты вместе с бельем, и они шмякнулись на холодный плиточный пол. Он стоял, сгорая от стыда, прикрываясь ладонями. Джин мягко, но настойчиво убрал его руки, оттянув вдобавок вверх надетую на нем широкую футболку.       — Опусти руки, детка. Дай посмотреть.       Чон с ума начинал сходить от этой "детки".       Взгляд Джина оценивающе скользил по молодому зажатому телу. По маленькой, аккуратной груди с бледными сосками-пуговками, по плоскому животу и ниже. Его киска действительно отличалась от киски Джина. Губки были тоненькими, почти не выделялись, нежными, как лепестки нераспустившегося цветка, плотно прилегали друг к другу, скрывая вход. Все было маленьким, аккуратным и розовым.       Таким невинным и трепетным.       — Какая прелесть, — выдохнул Джин, и в его голосе послышалась неподдельная нежность. Чонгук зарделся пуще прежнего, кусая губы и отворачиваясь, лишь бы не видеть, как чужая мама разглядывает его. — Совсем юный, чистый лист. Тебе нечего стыдиться. Ты идеален для своего возраста. Хочешь, я помогу тебе узнать это тело?       Чонгук прерывисто вздохнул и, наконец, сдаваясь под напором этого властного, зрелого, пахнущего взрослостью тела, кивнул.       — Да… пожалуйста, научите меня.              Джин довольно улыбнулся уголками губ. Чонгук был очаровательно вежливой деткой, даже в такой ситуации не забывал, как нужно правильно о чем-то просить. Взрослый опустился на колени прямо на пушистый коврик перед Чонгуком, и его огромная грудь тяжело прижалась к бедрам подростка.       — Сначала запомни, — сказал Джин, проводя пальцами по внутренней стороне дрожащего бедра. — Ласкать себя — это не стыдно. И я научу тебя делать это правильно.       Он мягко раздвинул складочки Чонгука своими умелыми пальцами, обводя контуры клитора, который от первого же прикосновения умилительно дернулся и начал набухать.       — Чувствуешь? — спросил Джин, приблизившись губами к самому сокровенному местечку Чонгука, который уже и без того дрожал крупной дрожью. — Здесь тебе пока тесно, потому что ты не знаешь, как раскрыться. Но когда я касаюсь тебя вот так… — он надавил чуть сильнее, поглаживая большим пальцем, — твое молодое тело откликается. Учись, Гук. Смотри, как я это делаю.       Чонгук вцепился в плечи Джина, лишь бы не качаться как осиновый лист на ветру на ослабевших вмиг ногах, чувствуя под пальцами гладкость чужой кожи. Он закусил губу, чтобы не застонать, когда палец старшего, скользнув по влажной дорожке, начал медленно, сантиметр за сантиметром, проникать внутрь. Ощущение было невероятным — палец Джина был длиннее и толще его собственных, он заполнял его, растягивал нежную плоть так, как Чон никогда даже не пробовал сделать.       — Ох… — выдохнул Чонгук, запрокидывая голову.       — Тише, тише, — прошептал Джин, двигая пальцем внутри, медленно и совсем неглубоко. — Ты такой узкий, детка. Вся твоя сладость спрятана глубоко внутри. Но я ее достану. Я хочу попробовать тебя на вкус.       До него даже не сразу дошло, что старший может иметь в виду.       — Что? Нет, не надо, там же… — Чонгук попытался свести ноги, но Джин удержал его за бедра.       — Сладкий, — перебил его Джин, и его голос стал ниже, интимнее, и Чонгуку приходилось сосредотачиваться, чтобы понять, что от него хотят, не отвлекаясь на лишние скопом заполонившие его бедную голову мысли. — Для взрослой женщины нет ничего приятнее, чем еще разок пробовать на вкус юность. Доверься мне.       И он опустил голову вниз.       Чонгук вскрикнул, когда горячий, влажный язык прошелся по его самым сокровенным складочкам. Это было в сто раз приятнее, чем пальцы. Язык зрелой женщины, опытный и настойчивый, исследовал каждую клеточку его тела. Джин втягивал в рот его маленькие губки, ласкал клитор, заставляя Чонгука выгибаться и прижиматься к его рту.       — Мамочка… — не думая, сорвалось с губ Чонгука.       То ли моля о пощаде, то ли ища защиты, то ли всего и сразу.       Джин на секунду оторвался от своего занятия, облизнув блестящие от смазки губы.       — Что, детка? Тебе хорошо? Нравится, как мамочка Джин кушает тебя?       — Да… да… — простонал Чонгук, чувствуя, как внутри нарастает что-то неведомое, пульсирующее.       — Запомни это ощущение, — приказал Джин, вновь принимаясь за ласки. — Когда будешь один, дома, ты вспомнишь, как язычок мамочки вылизывал твою маленькую тесную киску. И кончишь, думая обо мне. Сможешь?       — Да! — Чонгук уже не сдерживал тихих жалобных писков, кусая то свои губы, то костяшки пальцев, не умея сдерживаться в своем удовольствии. — Да, мамочка, я запомню!       Он едва не кончил под натиском языка Джина, выгибаясь дугой и выстанывая его имя. Но Джин, довольно улыбаясь, поднялся с колен, вытер губы и снисходительно погладил трясущегося Чонгука по голове.       — Умница, — похвалил он. — Хорошо стараешься.       Джин не дал ему опомниться. Едва Чонгук перевел дыхание после первого в своей жизни отлиза, подаренного языком мамочки его лучшего друга, как сильные руки развернули его лицом к большому зеркалу над раковиной.       — А теперь смотри, — приказал Джин, вставая сзади. Его грудь прижалась к спине Чонгука, тяжелая и мягкая одновременно. — Посмотри на себя. На то, какой ты красивый сейчас.       Чонгук поднял глаза и чуть не зажмурился от стыда. Из зеркала на него смотрело раскрасневшееся создание с разметавшимися волосами, приоткрытым ртом и совершенно безумным взглядом. А за его спиной возвышался Джин — воплощение зрелой чувственности в распахнутом халате, с влажными от смазки Чонгука губами.       — Видишь эти щечки? — Джин провел пальцем по отражению Чонгука, обводя контур его лица, тут же повторяя холодными подушечками тот же путь на раскрасневшейся коже. — Румяные от того, что мамочка сделала с тобой. А губки? Припухли, потому что ты кусал их, сдерживая стоны. Не надо сдерживаться, детка. Я хочу слышать, как тебе хорошо.       Чонгук всхлипнул, когда Джин, нагнув его вперед, заставил упереться руками в край раковины. Поза была откровенной до неприличия — его маленькая попка оказалась на уровне паха Джина, а в зеркале было видно, как старший разводит его ягодицы, рассматривая то, что скрывалось между ними.       — Какая же ты у меня влажная, детка, такая хорошая писечка, — промурлыкал Джин, проводя пальцем по складочкам сзади. — Вся течешь после одного только языка. Представляешь, что будет, когда я начну тебя по-настоящему растягивать?       — Я… я не знаю… — Чонгук закусил губу, нещадно алея щеками, и чувствуя, как палец Джина скользит ниже, к его дырочке, раздвигает нежные губки и легко входит внутрь.       Вторая его ладонь легла на поясницу, заставляя прогнуться, дать лучший угол, чтобы принимать внутрь.       — Ох, детка, она у тебя такая узкая. Такая тесная. — Джин двигал пальцем медленно, смакуя каждое движение. — Мои пальцы чувствуют каждый миллиметр твоей маленькой писечки. А представь, как будет хорошо, когда ты научишься расслабляться и принимать больше?       Второй палец присоединился к первому, растягивая Чонгука изнутри. Тот вскрикнул и вцепился в раковину мертвой хваткой. Мамочка тут же заметила это и мягко поинтересовалась:       — Больно?       — Н-нет… просто… так странно…       — Странно — это хорошо, — Джин чмокнул его в плечо, продолжая ритмичные движения. — Значит, ты довольно чувствительный. Мамочка всего лишь учит свою детку быть хорошей девочкой. Ты хочешь быть хорошей девочкой для мамочки?       — Да… — выдохнул Чонгук, почти не соображая, что говорит.       — Умница. Тогда потерпи еще немного. Я хочу, чтобы ты запомнил это ощущение — как пальцы мамочки ласкают твою киску изнутри, как они находят то самое местечко… вот здесь? — Джин надавил куда-то глубоко внутри, и Чонгук захныкал под ним, содрогаясь и сжимая худые ляжки, чувствуя, как перед глазами взрываются звезды. — О, да. Я нашла ее. Твоя сладкая точка, детка. Отсюда ты будешь кончать самыми вкусными оргазмами.       Чонгук уже не видел себя в зеркале — глаза застилали слезы. Он просто стоял, согнувшись над раковиной, и позволял Джину делать с собой все, что тот захочет. Пальцы внутри него двигались быстрее, грудь Джина терлась о его спину, а горячий шепот обжигал ухо:       — Как приятно, детка? Мамочка делает твоей маленькой киске хорошо? Скажи мамочке.       — Д-да… о боже… да, хорошо…       — Мамочка, — поправил Джин, слегка прикусывая мочку ушка. — Скажи «мамочка, мне хорошо».       — Мамочка… мне так хорошо… — Чонгук уже захлебывался словами и стонами, не в силах говорить внятно, но и недостаточно "в себе" чтобы отказаться.       — То-то же.       Резко вынув пальцы, Джин развернул Чонгука к себе, подхватил под колени и усадил на край раковины. Холод кафеля на разгоряченной коже заставил Чонгука крупно вздрогнуть.       — Теперь мы пойдем в мою комнату, — Не вопрос, не предложение, просто неоспоримый факт ближайшего будущего. Едва ли Чон был против. Джин провел ладонью по его бедру, раздвигая ножки шире и ныряя в пространство между них, чтобы сладко поцеловаться. — Здесь неудобно. Я хочу уложить тебя как следует и рассмотреть свою детку при хорошем свете.       Чонгук только кивнул, позволяя подхватить себя на руки и цепляясь за женщину худыми конечностями. Джин нес его по коридору, и Чонгук чувствовал, как его маленькая грудь трется о шелк халата Джина, как под пальцами перекатываются мышцы старшего, и от этого внутри все сжималось в тугой узел ожидания.       Комната Джина пахла духами, чистым бельем и еще чем-то неуловимо взрослым, женским. Чонгука бережно уложили на огромную расправленную кровать, с которой мама Чимина видимо встала до этого, услышав их разговор, и нависли сверху, опираясь на локти.       — Какой же ты красивый, — прошептал Джин, проведя пальцем по линии подбородка, шеи, ключиц. — Весь розовый, разомлевший. Дай я сниму с тебя это.       Футболка полетела на пол, и Чонгук инстинктивно прикрыл грудь руками. Джин мягко, но настойчиво убрал их.       — Не прячь. Она прекрасна. Маленькая, нежная, как у подростка, который только начинает взрослеть. — Он наклонился и лизнул сосок, от чего Чонгук дернулся и застонал. — Чувствуешь? Она ведь так ярко откликается. Твое тело хочет, даже если разум стесняется.       Он долго ласкал грудь Чонгука — языком, губами, пальцами. Сравнивал свои большие темные соски с его маленькими бледными, говорил, что со временем они потемнеют и станут чувствительнее, если их часто ласкать. Чонгук таял под этими прикосновениями, растекаясь лужицей по чужой теплой постели.       — А теперь я хочу снова попробовать тебя на вкус, — объявил Джин, сползая ниже. — Но в этот раз я хочу, чтобы ты кончил мне в рот. Ты сможешь?       — Я… я попробую…       — Не пробуй. Просто сделай, что мамочка велит, будь послушной деткой.       Боже-боже-боже.       И Джин снова погрузился лицом между ног Чонгука. Но теперь все было иначе. Его язык двигался агрессивно, настойчиво, впивался в клитор, обводил его кругами, втягивал в рот и отпускал. Пальцы жестко массировали вход, не проникая, только дразня, но и этого было слишком много для одного неопытного парнишки.       Чонгук ломко застонал почти сразу. Ощущения накатили лавиной, слишком остро, слишком быстро. Он кончил буквально за минуту, выгибаясь дугой и выкрикивая имя Джина, но вместо удовольствия почти сразу же почувствовал только жгучий стыд.       — Так быстро… — прошептал он, когда спазмы его отпустили. — Я… простите… я не хотел…       Глаза защипало, и Чонгук отвернулся, пряча лицо в подушку. Плечи затряслись от беззвучных рыданий.       Он и сам не знал, почему плакал. Он никогда не был плаксой и нюней, но именно сейчас накатило так накатило и он все никак не мог заставить себя успокоиться, роняя горячие слезы и пачкая чужое постельное белье, пахнущее наверняка дорогим кондиционером.       — Ох, детка, — Джин тут же оказался рядом, обнимая, прижимая к себе, гладя по волосам. — Ну что ты? Что случилось? Скажи мамочке, малыш.       Чонгук как-то слишком быстро оказался сидящим боком у него на коленях, вжимаясь мокрым носом во вкусную шею, совсем как маленький.       — Я так быстро… это ненормально… боже, мне так стыдно…       — Глупенький, иди сюда, мамочка тебя пожалеет, — Джин поцеловал его в висок, в мокрую щеку, в уголок губ. — Самый первый оргазм всегда быстрый. Особенно когда тебя так вылизывают в первый раз. Это не стыдно. Это значит, что ты просто чувствительный, и это совсем не плохо. Мамочка гордится тобой.       — Правда? — Чонгук поднял на Джина заплаканные глаза.       — Правда. И сейчас я тебе это докажу. Мы сделаем это снова, но медленно. И ты увидишь, что можешь кончать не один раз подряд. Хочешь?       Чонгук неуверенно кивнул, и Джин, довольно улыбнувшись, перевернул его от себя, а затем усадил уже не к себе на колени, а ссадил попой на постель между своих мясистых бедер. Чонгук оказался сидящим спиной к его груди, но самое унизительное и возбуждающее — Джин развел его ноги и уложил его, так что Чонгук оказался полностью открытым, чувствуя прохладу гуляющего по комнате воздуха.       — А теперь самое важное, — голос Джина звучал низко и властно прямо над ухом. — Ты должен увидеть себя. Должен понять, какое ты чудо. Посмотри в зеркало напротив, — приказал он, кивая на свое трюмо с косметикой и украшениями. — Посмотри, какой ты сейчас красивый.       Чонгук поднял глаза и чуть не задохнулся от вида собственного отражения. Он оказался зажат между ног Джина, его спина прижата к мягкой груди, а ягодицы — к горячему, влажному лобку старшего. Прямо перед ними стояло большое трюмо с тремя створками, отражавшее их обоих со всех сторон. Джин раздвинул ноги Чонгука шире, закинув его ступни себе на бедра, и теперь в центральном зеркале была видна вся картина: пышная, зрелая мамочка с огромными грудями, обнимающая худенького, миниатюрного Чонгука, чья маленькая грудь вздымалась от учащенного дыхания, нелепо торча крошечными сосками, а между его ног было видно влажное, припухшее после оргазма местечко. Джин одной рукой придерживал его за талию, а пальцы другой уже скользили по его складочкам, раздвигая их, показывая всю глубину.       — Посмотри на нас, — приказал Джин, целуя его в висок. — Посмотри, какая красивая пара. Видишь, как мамочка держит свою детку? — все шептал Джин, вводя в него сразу два пальца.       Но Чонгук не мог. Он зажмурился, отвернул лицо вбок, прячась в шелк волос Джина. Видеть себя в таком положении, с разведенными ногами, с влажной блестящей киской, которую Джин вовсю наглаживал свободной рукой, было выше его сил.       — Глупая детка, — Джин усмехнулся, но в голосе послышались стальные нотки. — Я же сказал — смотри.       Он попытался повернуть лицо Чонгука к зеркалу, но тот упрямо мотал головой, зарываясь лицом в изгиб шеи Джина. Их возня становилась все активнее: Чонгук изворачивался, пытаясь спрятаться, а Джин удерживал его, одновременно пытаясь заставить смотреть. В какой-то момент Чонгук дернулся особенно сильно и вдруг соскользнул куда-то вбок, оказавшись животом поперек коленей Джина. Он жалобно всхлипнул и уткнулся лицом в удачно подвернувшуюся подушку.       — Ах ты непослушный поросенок, — протянул Джин, и в голосе появилось что-то новое — строгость, прежде никогда не применяемая к Чонгуку, но игривость тоже. — Не хочешь смотреть? Будешь наказан, это я тебе легко устрою.       Одним движением он перехватил Чонгука поудобнее, прижимая его бедра к своим коленям так, что его попка оказалась высоко задранной вверх, затем он извернулся, умудрившись одним бедром придавить подростка сверху, закинув ногу на его талию и прижав его к разворошенной их возней постели. Чонгук охнул, уткнувшись лицом в одеяло, но Джин взял его за подбородок и повернул голову набок.       — Так и будешь лежать. Голову не убирай. Смотри в зеркало, как мамочка тебя наказывает.       Теперь Чонгук видел себя в отражении сбоку — лежащим животом на коленях Джина, с оттопыренной вверх попкой, разведенными ногами и совершенно беззащитной, открытой киской. А над ним возвышался Джин, поглаживая его выставленные напоказ ягодицы.       — Раз ты не слушаешься, — проговорил он задумчиво, — придется объяснить тебе, что такое дисциплина.       Его широкая ладонь опустилась на правую ягодицу. Звонкий шлепок разнесся по комнате, и Чонгук вскрикнул скорее от неожиданности, чем от боли. На белой коже проступил розовый след.       Никогда и никто не применял к нему таких наказаний.       Это было слишком стыдно. За гранью.       — Один, — спокойно сосчитал Джин.       Второй шлепок пришелся на левую ягодицу — сильнее, хлестче. Попка тут же смешно сжалась, пытаясь уйти от жалящих ощущений на нежном местечке, но быстро поддалась на нежные поглаживания, расслабляясь.       — Два.       Чонгук жалобно всхлипнул в ответ, но не мог оторвать взгляда от зеркала. Его попа горела, а внизу живота разливалось странное тепло.       — Остался еще один, — голос Джина стал ниже, — самое главное наказание.       Рука Джина скользнула между ягодиц Чонгука и ниже, и прежде чем Чонгук понял, что происходит, хлесткий удар пришелся прямо по его открытой, влажной киске.       — Ах! — Чонгук закричал громче, дернувшись всем телом. Это было больно, но странно — боль смешивалась с искрой возбуждения, пронзившей все тело. — Мамочка, пожалуйста!       — Пожалуйста — что? — Джин погладил покрасневшую киску, и от этого нежного прикосновения после шлепка Чонгука выгнуло дугой. — Пожалуйста, продолжай? Или пожалуйста, остановись? Скажи мамочке.       — Я… я не знаю…       — То-то же. Будешь смотреть, когда мамочка просит?       — Буду! — выкрикнул Чонгук, чувствуя, как по щекам снова текут слезы — от стыда, от боли, от непонятного, разрывающего изнутри желания. — Буду смотреть, обещаю!       — Хорошая девочка, — Джин погладил его по голове и снова опустил руку между ног, но теперь ласково, нежно проводя пальцами по припухшим губкам. — Мамочка прощает свою детку.       И в этом контрасте — жесткое наказание и тут же невероятная нежность — Чонгук чуть не кончил снова.       — А теперь смотри, — приказал Джин, раздвигая пальцами его складочки. В зеркале было видно, как влажно блестит его киска, как набух клитор, как толстые пальцы Джина мнут нежную плоть. — Смотри, какой ты мокрый после шлепков. Тебе понравилось, да? Понравилось, когда мамочка тебя наказывала?       — Н-не знаю… — Чонгук закусил губу.       — Знаешь. Твоя пися, в отличие от твоей глупой головки, все знает. Она течет, детка. Она хочет еще. Но прежде мы сделаем так, как я хочу.