Мир страстей и сказок. Том 1. Иллюзия выбора.

Макс присел на край карьера прямо на сырую, холодную землю. В этот раз он не взял  с собой плед. Трава под нами уже отдавала утренней влагой, и темные пятна медленно расползались по ткани его светлых джинсов. Он запрокинул голову, глядя в небо, затянутое легкой дымкой, словно искал там ответы на вопросы, которые я только что обрушила на него. Я присела рядом, даже не думая о том, что испачкаю свои любимые джинсы. Какая сейчас разница? Все мое существо было сконцентрировано на нем. Я осторожно взяла его за руку. Его ладонь была прохладной и чуть влажной, но я чувствовала, как под кожей бьется жилка пульса — неровно, взволнованно. Я ждала. Ждала его вердикта на ту сладкую, спасительную ложь, что я сплела всего минуту назад. Мне показалось — нет, я была почти уверена, — что он поверил в то фальшивое предсказание, которое я приписала своей маме. В предсказание о том, что мы с ним — предназначены друг другу самой судьбой, что все нити Вселенной сплетаются именно в этом узоре: Лав и Макс. Тишина между нами становилась невыносимой. Она не была пустой — она сжималась, давила на уши, мешала дышать, словно атмосферное давление перед грозой. Мне нужно было срочно заполнить этот вакуум, упрочить его веру, пока сомнения не начали прорастать в его голове сорняками. — Она... — мой голос прозвучал ровно и уверенно, будто я сама верила в каждое слово. — Она осматривала тебя по фотографии. В видениях она узнала о твоем отце, Макс. О той ситуации. Хотя я ей ничего не говорила. Ни слова. — Я сделала паузу, позволяя этой информации осесть в его сознании. — А еще она узнала... о твоей ориентации. Тело Макса едва заметно напряглось. Он повернул голову и посмотрел на меня. В его серых глазах плескалась смесь страха и жадного любопытства. Он боялся услышать приговор, но не знать было еще страшнее. — И... что она сказала про ориентацию? — спросил он тихо, почти шепотом. Идея пришла моментально, вспышкой озарения за кулисами моего сознания, где уже вовсю разворачивался спектакль одного актера. Я даже удивилась собственной изворотливости. Слова лились гладко, как давно заученная роль. — Бесы, — выдохнула я, стараясь придать голосу мистическую убедительность. — Это их влияние. Понимаешь? Они сбивают твое истинное «я», вторгаются в сознание, путают мысли. Дело даже не в том, что твоя... неправильная ориентация — это плохо или хорошо. Дело в том, что это не твоя судьба. Это чужеродный сценарий, навязанный тебе. Твоя настоящая судьба — это я. — Я сжала его пальцы крепче. — Я и сама не сразу поверила, когда мама сказала мне это. Думала, она ошибается, что она слишком категорична. Но потом я стала прислушиваться к себе, в глубину души. И я чувствую. Я просто знаю, что это так. Макс задумался. Его взгляд снова устремился в небо, но теперь он не искал там ответы — он переваривал полученную информацию. Я видела, как работают его мысли, как он примеряет на себя эту теорию, как она ложится на его внутренние сомнения и терзания, словно ключ к замку, который он давно не мог открыть. И тут он заговорил. Медленно, словно пробуя слова на вкус: — Знаешь... я не удивлюсь, если твоя мать права. У меня внутри все перевернулось. Я раскрыла рот от изумления, но тут же взяла себя в руки, постаравшись изобразить на лице спокойную, всезнающую улыбку Женщины-Судьбы. Он поверил. Он действительно поверил в эту ложь. И в этот момент что-то внутри меня запело — чистый, победный звук, похожий на колокольчик. Чувство невероятного облегчения, почти физического, разлилось по телу теплой волной. Будто я только что пережила страшную катастрофу, балансировала на краю пропасти — и устояла. — И что мне с этим делать? — спросил он с мольбой в голосе, полностью передавая себя в мои руки. Я задумалась, напрягая фантазию до предела. Нужно было развить успех. — Мама сказала... — я выдерживала театральные паузы, как заправский медиум, — что со временем это пройдет. Само. Если не сопротивляться судьбе, а довериться ей. Бесы отступят, когда увидят, что ты выбрал верный путь. А сейчас нам нужно просто... дать судьбе делать свое дело. Не форсировать, но и не отворачиваться. Мама посоветовала тебе сходить в католическую церковь. — Я добавила это для пущей убедительности, чтобы моя ложь обросла конкретными, "материнскими" рекомендациями. — Просто поучаствовать в мессе. Пропитаться... ну, не знаю, энергетикой места. Очиститься. Макс, не говоря ни слова, достал телефон. Его пальцы быстро забегали по экрану, что-то ища. — Кафедральный собор Святого Иакова, — прочитал он вслух. — Может, отправимся туда? В интернете пишут, что там особая атмосфера. — Давай, — согласилась я, стараясь, чтобы голос не дрожал от радости. — Прямо сейчас? — Можно, если у тебя планов нет, — он пожал плечами, но в глазах загорелся интерес. — Поехали вдвоем. — Поехали. Мы поднялись с сырой земли и направились к остановке. По пути я тоже залезла в телефон, сверяя маршрут и читая историю собора, одновременно закуривая сигарету. Глубокий вдох никотина помогал успокоить разбушевавшиеся нервы. — Слушай, а твоя мама... — Макс шел рядом, засунув руки в карманы куртки. — Она не против будет познакомиться со мной? Вживую? Вопрос ударил током прямо в виски. Резкая, пульсирующая боль. Вот оно. Первое серьезное препятствие. Если он встретит мою маму — человека, который понятия не имеет ни о каких видениях, — весь мой карточный домик рухнет. Она, ни за что не станет подыгрывать. Нужно срочно придумать отмазку. Железобетонную. — Я спрошу у мамы, — ответила я как можно беззаботнее, выпуская дым в серое небо. — Мы эту тему не поднимали, понимаешь? У нас был диалог только о её видениях, конкретно о нас с тобой. Я не знаю, готова ли она к личной встрече, она у меня... немного затворница после всего, что пережила. Подошел наш автобус. Я торопливо затушила сигарету о край урны, отправив бычок в полет, и взяла Макса за руку. Мне нужно было постоянно чувствовать его, контролировать эту связь. В транспорте было полно народу — субботний Сиэтл куда-то спешил. Мы протиснулись вглубь салона, высматривая свободные места. Удача улыбнулась нам: одно двойное сиденье в конце салона пустовало. Я скользнула к окну, Макс сел рядом. Сначала мы ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Я смотрела на мелькающие улицы, на людей, на спешащие по своим делам машины, и чувствовала странное умиротворение. Все идет по плану. Макс нарушил тишину, достав из кармана наушники. Он подключил их к телефону и, не спрашивая, протянул мне один белый «лепесток». Просто протянул, словно это было само собой разумеющимся. Я улыбнулась и вставила наушник в ухо. Мир сузился до автобусного окна и музыки. Это был плейлист Макса — микс из меланхоличного инди и чего-то более глубокого. Песня Michl — Kill Our Way To Heaven — заполнила мою голову тягучими битами. А потом заиграла A Thousand Years Кристины Перри. Эти фортепианные аккорды из «Сумерек» всегда действовали на меня безотказно. Сейчас они звучали как саундтрек к моему собственному фильму. Слова о любви, длящейся тысячу лет, придавали всему происходящему ореол эпичности и надежды. Мне казалось, что даже пасмурное небо за окном посветлело. Я покосилась на Макса. Он смотрел вперед, на спинку переднего сиденья, слегка покачивая головой в такт. Он еще не чувствует того же, что и я. Я это понимала. Но сейчас я была спокойна и почти счастлива. Потому что теперь я знала: я могу это контролировать. Я могу влиять. У меня есть ниточки, и я буду аккуратно за них дергать. И, если честно, с другой стороны... ну что я такого критичного сделала? Моя мама на самом деле называет себя «медиумом». Она верит во всю эту чушь с картами и снятием порчи. То, что у нее не было таких видений — это уже детали. Я просто немного... скорректировала реальность. Верить ей или нет — это личное дело каждого. Главное, чтобы Макс никогда не узнал, что я — автор этого сценария. С каждой остановкой, с каждым километром пути я все глубже погружалась в свои мысли, и на свет рождались новые, еще более изощренные идеи. Например, чтобы окончательно исключить риск разоблачения с мамой, можно со временем сказать ему, что дар ясновидения передался и мне. По наследству. Сказать, что я сама все вижу, просто боялась признаться. Это объяснит, почему я так уверена в нашей «судьбе». «А если он спросит, почему ты молчала?» — тут же зашептало въедливое подсознание. «Боялась, — холодно парировала я. — Мало ли, не поверил бы. Решил, что я сумасшедшая. Надо было, чтобы сначала мамин авторитет сработал». Я мысленно похвалила себя. Плюс можно добавить, что я еще молодая и неопытная как медиум, только учусь. После церкви надо будет обязательно затащить его в какой-нибудь эзотерический магазин. Купить карты Таро, палочку полыни, красивый камень — создать антураж. Чтобы дух моего вранья обрел для него визуальное, осязаемое подтверждение. Чтобы моя ложь стала для него крепкой, незыблемой истиной. Боже, как же это было классно! В моей голове, словно безумный режиссер в монтажной, завизжал от восторга маленький сценарист, наблюдая, как его история обретает плоть и кровь. Я творила реальность. --- — Выходим, — Макс тронул меня за плечо, вырывая из сладких грез. Мы вышли из автобуса и, пройдя несколько кварталов, добрались до цели. И тут я поняла, что никакие фотографии в интернете не передают и сотой доли величия этого места. Собор Святого Иакова оказался не просто церковью. Это был настоящий каменный корабль, навсегда пришвартованный у туманных берегов Сиэтла. Первое, что бросилось в глаза и заставило запрокинуть голову, — две могучие башни-близнеца. Они возносились в самое небо, к рваным облакам, словно два каменных стража-великана, охраняющих покой города. Серый камень, из которого они были сложены, казался живым, дышащим вековой сыростью и историей. — В 1907 году, когда собор только открыл свои двери, именно эти башни формировали силуэт всего Сиэтла, — раздался рядом приятный голос с легким акцентом. Мы с Максом одновременно обернулись. Рядом с нами стоял невысокий мужчина в очках и с доброй, открытой улыбкой. Он смотрел на собор с такой любовью, с какой смотрят на собственное детище. — Их было видно из любой точки города, — продолжил он, словно читая лекцию. — Представляете? Ни небоскребов, ни космоса — только эти две башни и бесконечное небо. Мы с Максом, удивленные таким внезапным началом экскурсии, переглянулись и замерли, слушая незнакомца. Он говорил с вдохновением, указывая рукой на детали фасада. — Над главным входом, под самой крышей, видите? — его палец указал вверх. — В трех нишах застыли каменные изваяния святых. А вот окно, — он повел рукой левее, — где Христос говорит с лесорубами и рыбаками. Знаете, почему? Потому что это их город, их прихожане. Но самый интригующий элемент — это большое окно под статуей Святого Иакова. В нем есть что-то языческое, древнее, как сам этот край. Мужчина прошел чуть дальше вдоль фасада, и мы, словно завороженные, последовали за ним. Атмосфера этой спонтанной мини-экскурсии завораживала. — А вот парадный вход, — он остановился у массивных бронзовых дверей. — Это не просто двери. Это книга. Целая Библия, отлитая в бронзе. Смотрите: на левой створке — история Ветхого Завета. Вот изгнание из Рая, вот жертва Ноя, а вот исход из Египта. Чувствуете драму? А на правой — путь Христа. От крещения в Иордане до страстей и несения креста на Голгофу. Мы приблизились к порогу. Мужчина указал на латинскую надпись, выбитую в камне над дверями. — «Domus Dei, Porta Coeli», — прочитал он нараспев. — «Дом Божий, Врата Небесные». Запомните эти слова. Ступив на этот порог, вы будете стоять на границе двух миров: шумного, делового, суетливого Сиэтла у вас за спиной и... вечности, что ждет вас внутри. Стоя перед этим монументальным фасадом, я действительно почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это было не просто здание. Это была живая история, воплощенная в камне. — Простите, сэр, — Макс вежливо перебил рассказчика. — А вы случайно не служите здесь? Не хозяин этого собора? Мужчина улыбнулся еще шире, и только сейчас я заметила в его акценте мягкие, певучие итальянские нотки. — Так и есть, — он слегка склонил голову. — А как вы догадались? Или это было так очевидно? — Почувствовал, — Макс пожал плечами. — Ну и... крест у вас на груди, под рукой, крупный такой. — Ах да, — священник рассмеялся, прикасаясь к распятию. — Вечно забываю, что это меня выдает. Будем знакомы. Меня зовут Алехандро Хоссэ. Но для друзей и ищущих душ — просто отец Хоссэ. — Очень приятно, — Макс протянул руку. — Я Макс. А это Лав, — он указал на меня. — Лав? — отец Хоссэ с интересом посмотрел на меня. — Любовь? Какое прекрасное, говорящее имя. Мне очень приятно познакомиться с вами обоими. Знаете, я очень редко вижу здесь молодежь. Вы ведь именно сюда направлялись, я правильно понимаю? Тут в разговор вступила я, чувствуя, что атмосфера располагает к откровенности, пусть и ложной. — Да, отец Хоссэ, — сказала я с подкупающей искренностью. — Нам очень хотелось посетить ваш собор. Просто... насладиться атмосферой. И, если честно, немного очистить голову. — Ничего себе! — глаза священника загорелись. — Вы как раз кстати. Скоро начнется месса. Если хотите, можете принять участие. Это будет... хороший опыт. — А что там нужно будет делать? — Макс выглядел слегка встревоженным. — О, не бойтесь, — отец Хоссэ мягко коснулся его плеча. — Вы все поймете. Просто будете читать текст с листа, который я вам дам, и слушать мою речь. Все ответы и действия будут указаны. Бог не требует от новичков идеального знания ритуалов, ему важны ваши сердца. Он сказал это таким тоном, будто не оставлял нам выбора, но выбора и не хотелось. Мы с Максом переглянулись и согласно кивнули. Мы пошли за отцом Хоссэ к огромным дверям, и, переступив порог, ахнули уже по-настоящему. Если снаружи собор поражал величественной мощью, то внутри он встречал совершенно иной красотой — красотой света, простора и звенящей тишины. Тишины, которая, казалось, звучала громче любого органа. Первое, что я ощутила, — это невесомость. Огромное пространство центрального нефа взмывало вверх, к высокому сводчатому потолку, но не давило на плечи, а наоборот, освобождало дыхание, расправляло легкие. Отец Хоссэ остановился и жестом попросил нас поднять голову. И тут мы поняли главный секрет этого места: здесь не было купола. Того самого, что, как я читала, рухнул под тяжестью снега в 1916 году. На его месте теперь был ровный, спокойный потолок. И из-за этого свет, льющийся из огромных арочных окон, казался еще более свободным, живым, всепроникающим. Он не собирался в одном месте торжественным лучом, а разливался по всему храму мягкой, дышащей акварелью, делая собор похожим на огромный ковчег, плывущий в океане света. Мы сделали несколько шагов вперед по мраморному полу. Отец Хоссэ указал на стены. Вдоль них, словно безмолвный каменный хор, выстроились массивные пилоны. Они не просто держали своды — они задавали ритм. Ритм торжественный, спокойный, как дыхание молящегося человека. Между ними, в высоких нишах, расположились статуи святых, и казалось, что они наблюдают за тобой с вековой, немного уставшей мудростью. — А теперь посмотрите на окна, — тихо, чтобы не нарушать благоговейную тишину, произнес отец Хоссэ. И мы посмотрели. Два яруса витражей. Нижние — четырнадцать сцен Крестного пути. Терновый венец, падение под тяжестью креста, встреча с Матерью... Они были выполнены с такой душевной болью и одновременно с таким мастерством, что я поймала себя на мысли, что начинаю не просто смотреть, а сопереживать. Но самое потрясающее ждало нас наверху. Верхний ярус — двенадцать огромных окон с апостолами. Краски там стояли особенные. Это было не просто стекло, это была симфония цвета. Когда дневной свет проходил сквозь них, он окрашивался в густые, сочные, почти съедобные тона: сапфирово-синие плащи, рубиново-красные одежды, изумрудная зелень. Эти цветные лучи падали на стены и пол, и мы стояли буквально внутри радуги, которую соткали из света древние мастера. Но главное чудо ждало впереди. Мы подошли к алтарю. Массивный, величественный, из полированного мрамора, он притягивал взгляд. Но еще больше приковывало внимание то, что находилось за ним. Огромный витраж над главным алтарем был апофеозом света. В центре — фигура Христа во славе, а вокруг Него — сонмы ангелов и святых. Казалось, что это не просто окно, а разверзшиеся небеса, приглашающие заглянуть в самую суть мироздания. Отец Хоссэ подвел нас к самому алтарю и указал на мраморный пол перед ним. Там, в полу, покоилась маленькая, скромная плита. Под ней были мощи святого мученика. Частица вечности, напоминание о тех, кто отдал жизнь за веру, кто сделал этот каменный корабль возможным. Мы повернули головы налево. В левом нефе находилась самая почитаемая святыня — статуя Девы Марии Гваделупской. Темный лик, кроткий, печальный взгляд, живые цветы у подножия. Казалось, что воздух здесь особенно густой, пропитанный тысячами молитв. Рядом с ней теплилась красная лампада — неугасимый огонек веры, маленький, но живой. — А знаете, — вдруг сказал отец Хоссэ, нарушая наше созерцание, — весь этот собор держится не на камне. — Он указал на мощные деревянные балки, перекрывающие своды. — Он держится на дереве. Наш ковчег. Наш Ноев ковчег веры, который пережил шторма, потерю купола, войны и неверие. И плывет дальше. И действительно, стоя в этом океане света, под этими деревянными небесами, я чувствовала себя не в здании, а на корабле. Корабле, плывущем сквозь время и пространство. В этот момент церковь стала наполняться людьми. Сначала они входили по одному, осторожно, словно боясь расплескать утреннюю тишину. Потом потоки стали гуще: мужчины в строгих костюмах, женщины с детьми, старики, опирающиеся на трости. Казалось, сам Сиэтл — шумный, деловитый, вечно спешащий — вдруг свернул с привычного маршрута и решил заглянуть в вечность. Они рассаживались на длинных деревянных скамьях, и тихое, сдержанное движение наполняло пространство жизнью. Отец Хоссэ обернулся к нам и протянул два тонких листочка. — Вот, возьмите, — прошептал он по-испански, но мягкость его голоса делала язык ненужным. — Текст для мессы. Не бойтесь. Просто читайте и слушайте, что говорят люди. Ответы прихожан выделены жирным. Когда все запоют — не молчите. Даже если тихо, даже если не знаете слов. Бог слышит любой голос, идущий от сердца. Листочки были теплыми от его рук. Ответы общины действительно выделялись жирным шрифтом, словно кто-то заботливо подчеркнул для нас, новичков, главные слова. Месса вот-вот должна была начаться. Воздух в соборе изменился. Он перестал быть просто воздухом — он наполнился ожиданием, наэлектризовался им. В глубине храма, у алтаря, затеплились дополнительные свечи. Служители в белых стихарях бесшумно скользили по мрамору. Кто-то поправил Евангелие на аналое. Кто-то зажег высокие свечи у статуи Девы Марии — темный лик Пресвятой Девы словно ожил в мерцающем пламени, став более живым, более близким. Орган молчал. Но молчал он как-то по-особенному, напряженно, как огромный зверь, притаившийся перед прыжком. Мы с Максом переглянулись. Наши листочки чуть подрагивали в руках. Скамьи заполнились почти полностью. Те, кому не хватило места, стояли у боковых приделов, вдоль статуй. Здесь были и пожилые дамы в кружевных платках, и молодые семьи с младенцами, и суровые мужчины с обветренными лицами — те самые лесорубы и рыбаки, чьи фигуры мы видели на витраже снаружи. Они пришли к Христу, который благословил их труд. В проходе показался священник. Он прошел к алтарю, облаченный в белые ризы, и на одно мгновение обернулся к залу. И в эту секунду я поняла: здесь неважно, на каком языке ты говоришь. Здесь говорят на языке сердца. Испанский, английский, русский — все смешивалось в тихом шепоте, в шелесте страниц, в скрипе скамей, в едином вздохе сотен людей. Отец Хоссэ занял свое место среди других священников. Он поймал наш взгляд и чуть заметно кивнул, одними губами произнеся: «Не бойтесь. Вы здесь свои». Орган выдохнул. Низкий, глубокий, вибрирующий звук поплыл под сводами, проникая, кажется, прямо в кости. И весь собор, затаив дыхание, поднялся со скамей. Мы встали вместе со всеми, сжимая в руках спасительные листочки. Месса длилась около получаса. Казалось, это будет трудно, неуклюже и непонятно. Но нет. Все прошло на удивление легко и гладко. Слова лились сами собой, ответы прихожан звучали как единый мощный хор, в который мы с Максом вплетали свои неуверенные, тихие голоса. Я чувствовала странное единение с этими людьми, с Максом, стоящим рядом, с этим древним камнем и светом. Это было... правильно. После мессы мы попрощались с отцом Хоссэ. Он тепло обнял нас обоих по очереди и на прощание, по-итальянски щедро, сунул нам в руки по конфете в яркой обертке. — Приходите еще, дети мои, — сказал он на прощание. — Двери Дома Божьего всегда открыты для вас. Когда мы вышли из церкви, меня накрыло странное, почти физическое ощущение. Будто мы только что вынырнули из глубины океана на поверхность. Или вышли из другого измерения в нашу привычную, серую реальность. Воздух здесь казался грубее, звуки — резче, краски — блеклыми. Но на душе было удивительно легко и чисто. — Отец Хоссэ — просто душка, — улыбнулся Макс, разворачивая конфету и отправляя ее в рот. Глаза его немного щурились от удовольствия. — Согласна, — кивнула я, тоже принимаясь за конфету. Шоколад таял на языке, оставляя сладкое послевкусие. — Ты сам-то как? Как себя чувствуешь после всего этого? Макс задумался на секунду, глядя куда-то в сторону башен собора. — Очень хорошо, — сказал он наконец. — Знаешь... странно, но я кажется еще больше начинаю убеждаться в том, что ты — моя судьба. — Он перевел взгляд на меня, и в его глазах я увидела ту самую теплоту, о которой мечтала. — Мне было приятно от мысли, что ты была рядом. Всю эту мессу. Держала меня за руку. Я чувствовал себя... не одиноко. Сердце пропустило удар. Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается ликование. Я подалась к нему, желая закрепить этот момент, поцеловать его, впиться в его губы, чтобы он забыл все свои сомнения. Однако Макс мягко, но решительно отстранился, сделав шаг назад. А потом просто обнял меня — крепко, но как-то по-братски. Он прошептал мне на ухо, и его теплое дыхание коснулось моей кожи: — Лав... давай не будем пока с этим торопиться, а? — он чуть отстранился, заглядывая мне в глаза. — Я понимаю, мы уже целовались тогда... но мне было не по себе, если честно. Хоть и приятно одновременно. Странно все это. Давай дадим судьбе время, как и говорила твоя мама? Пусть все идет своим чередом. Я расстроилась. Обида кольнула где-то под ложечкой. Но я тут же взяла себя в руки. Это поражение? Нет. Это тактическая пауза. Это все равно лучше, чем полное отсутствие надежды, чем его равнодушие или, не дай Бог, интерес к кому-то другому. Он верит в судьбу. Он верит в нас. А это главное. И тут я вспомнила о своем следующем ходе. То, что я планировала еще в автобусе. — Слушай, — как можно более небрежно начала я. — А поехали купим карты Таро? А то я свои куда-то дела, — я соврала с легким сердцем. — Заодно просто походим, посмотрим магазин с оккультной тематикой. Там такая атмосфера бывает... интересно же. — Давай, — легко согласился Макс. — Только сначала я нас с тобой накормлю. Проголодался зверски после всей этой духовной пищи. — Давай! — рассмеялась я. Мы нашли уютную пекарню неподалеку. Купили горячий мясной пирог с брусничным соусом. Соус был кисло-сладким и удивительно сочетался с мясом. Мы ели его прямо на скамейке в сквере рядом с собором, глядя на проплывающие мимо облака и слушая крики чаек. Немного подкрепившись и согревшись, мы отправились на поиски приключений. Мы решили не искать магазин по карте, а довериться интуиции, просто гуляя по городу пешком. Это был только полдень, но день уже казался мне невероятно долгим, насыщенным и, самое главное, — удачным. Моим. Я шла рядом с Максом, вдыхая влажный воздух Сиэтла, и чувствовала себя кукловодом, который только что дернул за первую, самую важную ниточку. Теперь главное — не спалиться. Держать все под контролем. Влиять на него, на его мысли, на его поступки. Он станет таким, каким я хочу его видеть. Он будет моим. Ведь за этим будущим — правда или ложь, неважно — стоит сама судьба. А судьба, как известно, любит тех, кто умеет брать ее в свои руки.