Мир страстей и сказок. Том 1. Иллюзия выбора.

Я проснулась, не сразу осознав, что нахожусь не в своей кровати, и это не начало дня, а уже ближе к обеду. Утро началось для меня совсем не здесь — и от этого кружилась голова так сильно, будто я все еще спала и видела самый прекрасный сон в своей жизни. Воспоминания накатывали волнами, такими же теплыми и тягучими, как свет, пробивающийся сквозь шторы. Я позволила им затопить себя с головой.Я пришла к Максу домой в Хэллоуинском костюме и темно-красная роза в руке, которую я теребила всю дорогу, оставляя на лепестках следы нервного пота. Я хотела выглядеть опасной. Таинственной. И при этом всём романтичной — как героиня старых черно-белых фильмов, которая появляется в кадре и у зрителей перехватывает дыхание. Он встретил меня на пороге — и я забыла, как дышать. Белые огромные крылья за его спиной переливались в утреннем свете, светлые волосы были аккуратно уложены, но несколько прядей выбились и падали на лоб, делая его одновременно небесным и до боли земным. Костюм ангела. Мой ангел. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего роза в моей руке задрожала. А потом... Потом произошло то, чего я никак не ожидала. Неужели между нами действительно случилась близость? Интимный момент, после которого все изменилось. Но как так вышло? Я приподнялась на локте, оглядывая комнату, чтобы удостовериться еще раз: мне это не приснилось.Макс лежал на животе, раскинув руки, и все еще спал. Крылья так и остались на его спине — слегка погнулись, одно перо торчало в сторону, ремни перекрутились после нашего бурного процесса, но они все еще держались, придавая ему вид падшего ангела, слишком уставшего, чтобы взлететь обратно на небеса. Или слишком счастливого, чтобы хотеть улетать. Глядя на спящего ангела, я смотрела на него как на картину из галереи — что-то между полотнами Караваджо с их драматичным светом и современной фотографией, поймавшей идеальный момент, который невозможно повторить. Его сегодняшний образ подчеркивал то, что я всегда в нем чувствовала: мягкость, доброту, что-то детское и неиспорченное внутри. Его волосы небрежно упали ему на глаза — длинная прядь закрывала пол- лица, делая его беззащитным, почти уязвимым. Я осторожно коснулась их, поправляя, убирая за ухо, заправляя так, чтобы видеть его лицо полностью. Во сне он улыбнулся — едва заметно, только уголком губ, той самой крошечной улыбкой, от которой у меня сердце сжималось до размеравишневой косточки — и прижался щекой к подушке, будто ища мое тепло даже во сне. О боже. Я действительно чудовище. Если учитывать тот факт, как я поступаю с ним. Обманываю его каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Говорю о том, что вижу наше будущее, что звезды сложились в нашу пользу , что Вселенная шепчет мне по ночам о нас. Притворяюсь той, кем не являюсь, пытаюсь изменить его любовный навигатор — развернуть стрелку компаса с парней на себя. Сжимаю в кулаке эту стрелку, давлю, ломаю, гну, лишь бы указывала на меня. Лишь бы он смотрел только на меня. Лишь бы любил только меня. Кто я такая, чтобы решать, кого ему любить? В голове всплыл обрывок фразы Йен, сказанный на ее лоджии неделю назад. Слова въелись в память, как пластинка, заевшая на повторе, как игла, застрявшая в одной бороздке: «Кто мы такие, чтобы решать, как правильно любить?» Тогда я кивнула, соглашаясь, затягиваясь дымом и думая о чем-то постороннем.Сегодня эти слова жгли изнутри, как раскаленное железо. Я не слушала свою совесть. Затыкала уши, когда она пыталась кричать, заглушала ее оправданиями: «я делаю его счастливым», «ему хорошо со мной», «какая разница, с кем он был бы счастлив, если он счастлив со мной?». Но сегодня, увидев его в этом костюме, в этом свете, с этой улыбкой во сне, совесть вдруг стала оглушительно громкой. Она не кричала — она шептала, и этот шепот был хуже любого крика. Ты строишь свое счастье на песке, который называешь любовью. А песок имеет свойство осыпаться. Рано или поздно. Обычно рано. Мои мысли прервались, когда Макс зашевелился. Он приоткрыл глаза — мутные со сне, с поволокой, еще не до конца проснувшиеся, такие беззащитные и прекрасные — и посмотрел на меня. Не сразу сфокусировался, моргнул пару раз, а когда сфокусировался, улыбнулся так, будто я была всем, что он хотел увидеть в этом мире, всем, что ему было нужно для счастья. — Привет, — прошептал он хрипло, сонно, с тойинтимной хрипотцой, от которой у меня мурашки бежали по позвоночнику. Я улыбнулась в ответ, хотя сердце забилось где-то в горле, перекрывая дыхание, пульсируя в висках. — Привет, соня. Выспался? — Лав… — нежно, почти благоговейно выдохнул он, игнорируя мой вопрос. И это имя в его устах прозвучало как заклинание, как магическая формула, открывающая все двери. Я покраснела так, что даже плотный слой грима, кажется, не спасал — щеки горели огнем, плавились, превращались в лаву. От смущения я прижала пальцы к его губам, будто пытаясь остановить слова, которые заставляли меня чувствовать себя совершенно обнаженной. Не физически — мы и так были почти голыми под сбившейся простыней, и это было прекрасно. А эмоционально. Будто он видел меня насквозь, и уже разоблачил мою ложь, все мои игры, все мои страхи, и все равно называл по имени. Все равно смотрел так, будто я — чудо. В памяти вспыхнула наша первая встреча в кинотеатре, на диванчиках в фойе: «Я ужепредставляю, как это сладко будет звучать... ну, знаешь, говорить твое имя в процессе... в постели». — Макс, я даже не знаю, что сказать… — выдохнула я, глядя в его глаза, такие чистые, такие родные. — Я думала, ты еще не готов к чувствам… Ты же говорил, что тебе нужно время, что…—Я не успела договорить. Он резко приподнялся, сокращая расстояние между нами до миллиметра, до одного удара сердца. Прикоснулся губами к моей шее — к тому самому месту, где билась жилка, выдавая мое волнение с головой — и прошептал прямо в кожу, горячо, влажно, от чего по позвоночнику пробежала дрожь, а внизу живота все сжалось в тугой узел: — Лав… я люблю тебя. Слеза скатилась по щеке. Всего одна, маленькая, предательская слеза, которую я не успела сдержать, не смогла, не захотела. Она проложила дорожку сквозь идеальный смоки-айс, оставляя светлую полоску — след, улику, признание. — И я тебя люблю, Макс, — ответила я шепотом. И в этот момент — только в этоткороткий, бесконечный момент — я не врала. Ни капли. Ни секунды. Мы снова поцеловались. Медленно, глубоко, смакуя друг друга, будто впервые пробуя на вкус, будто это наш первый поцелуй. А потом просто лежали, переплетя пальцы, и молчали. Тишина была наполненной, теплой, мягкой, совсем не той, которая возникает между чужими людьми. Она была похожа на одеяло, в которое мы завернулись с головой, спрятавшись от всего мира, от всех проблем, от всего, что ждало нас снаружи. Ее разорвал звонок телефона. Макс чертыхнулся, потянулся к тумбочке, глянул на экран. — Йен, — сказал он хрипловато и принял вызов. — Да... Ага... Нет, мы уже... Да, наши костюмы готовы, мы уже даже в них... — он бросил на меня быстрый взгляд и усмехнулся, оценивая мой растрепанный вид и, вероятно, свой собственный. — Ну, почти в них... Ага... Да, хорошо, позвони, как соберетесь. Он сбросил вызов и откинулся на подушки, утягивая меня за собой, прижимая к себе так, будто боялся, что я исчезну.— Чего она? — спросила я, хотя память уже услужливо подсовывала фрагменты вчерашнего дня. Сегодня Хэллоуин. Сегодня вечером эта поездка. Заброшенный лагерь посреди леса, озеро, домики, друзья Макса и Йен— компания среди которых я буду чужой. — Да она после обеда позвонит, — подтвердил Макс мои мысли. — Надо помочь перетащить все, что мы вчера накупили. Он ушел на кухню и вернулся с пластиковым ведерком в виде тыквенной рожицы, доверху наполненным конфетами — разноцветными фантиками, шуршащими, манящими. — Мама подготовила гору сладостей для ребятишек, — пояснил он, запуская руку внутрь и выуживая шоколадный батончик. — Думаю, если мы чуть-чуть съедим, ничего страшного. Я улыбнулась и запустила руку в ведерко. Наугад вытащила ириску — со вкусом кокоса, судя по обертке. Развернула, отправила в рот, чувствуя, как тает наязыке приторная сладость, смешиваясь с послевкусием утреннего счастья. — А мне? — Макс приоткрыл рот, изображая птенца, и забавно захлопал ресницами. Я закатила глаза, но взяла еще одну конфету — шоколадную, с орехами — и положила ему на язык. Наши пальцы соприкоснулись, и я снова почувствовала этот электрический разряд, который, казалось, теперь будет преследовать меня всегда, где бы я ни была. Мы устроились на диване, прижавшись друг к другу. Я положила голову ему на плечо, он обнял меня свободной рукой, второй продолжая шарить в ведерке с конфетами. Макс включил «Эдварда Руки-ножницы» — я знала, что это его любимый фильм, из-за Джонни Деппа. Во время просмотра, мы перебрасывались комментариями, а между сценами болтали о мистических легендах, связанных с Хэллоуином. Макс, как ребенок, взахлеб пересказывал страшилки, найденные в интернете, сверяясь со мной как сэкспертом, как с оракулом, как с последней инстанцией. — А вот эта правда? — спрашивал он, забавно хмуря брови, отчего между ними появлялась милая складочка. — Ну, про девушку, которая вызвала духа в зеркале и пропала? Типа, Кровавая Мэри? Говорят, если в полночь сказать ее имя три раза... Я, как «всезнающий эзотерик», авторитетно заявляла, поправляя шляпу, которую надела обратно просто для антуража, для образа: — Ложь. Полный вымысел. Кровавая Мэри — это городская легенда, не больше. Фольклор, страшилка у костра. Если бы каждый, кто вызывает духов, пропадал, Америка давно обезлюдела бы. Не говоря уже о переполненных зеркальных фабриках. — А про то, что в Хэллоуин граница между мирами истончается? — он посмотрел на меня с таким неподдельным интересом, с таким детским любопытством, что у меня сердце сжалось. Вот тут я замолчала на секунду дольше, чем следовало. Пауза затянулась, повисла в воздухе между нами.— Это правда, — ответила я тихо, глядя в окно, за которым уже начинало темнеть, небо набирало густоту синевы, переходящей в чернильную черноту. — Но не для всех. Только для тех, кто готов это увидеть. Для тех, у кого есть... чувствительность. Тонкая настройка души. Я все это выдумывала. Каждое слово. Каждую интонацию. Каждый многозначительный взгляд. Я читала когда-то пару статей про кельтский Самайн, про веру древних в то, что в эту ночь стираются границы между миром живых и миром мертвых, но глубоко внутри я была скептиком до мозга костей, до последней клеточки. И все же в этот момент, сидя рядом с ним, прижимаясь к его теплому плечу, слушая, как бьется его сердце под белой тканью костюма ангела, я почти хотела, чтобы это было правдой. Я почти хотела обладать тем даром, который выдумала. Хотя бы для того, чтобы действительно увидеть наше будущее. И убедиться, что оно есть. Что оно будет. Что мы будем… Звонок от Йен застал нас, когда фильм уже закончился, а за окном окончательно стемнело. Макс ответил, коротко переговорил и начал собираться, забегал по комнате, собирая разбросанные вещи. Я подошла к зеркалу в прихожей, чтобы поправитьгрим. След от слезы пришлось маскировать плотным слоем тонального крема, тени подвести заново, сделав их еще более дымчатыми, еще более глубокими, губы подкрасить той же темно-красной помадой, что и вчера. Шляпа села идеально, трость нашлась за диваном. Макс вышел из комнаты, и я ахнула. Костюм оказался сложнее, чем я думала. Помимо крыльев, к нему прилагались доспехи — нагрудник с чеканным узором, наплечники, поножи. И меч. Длинный, сверкающий даже в тусклом свете прихожей, с рукоятью, инкрустированной стразами, которые переливались при каждом движении. — Вау, — только и смогла выдохнуть я, чувствуя, как челюсть медленно отвисает. — Архангел Михаил, — пояснил Макс, принимая героическую позу — рука на поясе, меч в другой руке, подбородок гордо поднят. — Предводитель небесного воинства. Победитель демонов. Защитник слабых. — Просто красавчик , — согласилась я, подходя ближе, чтобы поправить крылья. Ремни перекрутились, и яаккуратно расправила их, проведя руками по перьям — мягким, искусственным, но таким приятным на ощупь. Макс замер, затаив дыхание, перестал дышать. — Ты чего? — спросила я, чувствуя его напряжение. — Ничего, — голос у него сел, стал ниже, хриплее. Я встала на цыпочки и поцеловала его в уголок губ, чувствуя сладкий привкус его кожи после конфет. — Идем. А то Йен нам головы оторвет. И крылья заодно. Он улыбнулся, взял меня за руку, и мы вышли в ночь, навстречу Хэллоуину, навстречу лесу, навстречу всему, что должно было случиться. Я сжимала его ладонь и думала о том, как хрупко это счастье. Как легко оно может рассыпаться, если он узнает правду. Если поймет, что его ведьма — просто лгунья, которая слишком сильно его любит и слишком боится потерять. Что за моими предсказаниями — только страх и желание удержать. Что за моими картами — только удача и везение. Но пока он верит, пока он рядом — я буду играть эту роль.Мы добрались до дома Йен, когда город уже начал погружаться в праздничные сумерки, окрашенные оранжевым светом фонарей и гирлянд. Она встретила нас в гриме Джокера — белое лицо, растянутые в улыбке шрамы, размазанная помада, но без зеленого парика. На ней был смокинг, точно такой же, как в фильме, с фалдами и бабочкой. Мой костюм чем-то перекликался с ее образом — та же андрогинность, та же театральность, та же игра в темную сторону. Но на Йен это смотрелось иначе. Если я выглядела загадочно, привлекательно-опасно, то она — устрашающе, почти пугающе. Ее маскулинность, обычно скрытая под мешковатой одеждой, в этом образе выходила на первый план, становилась оружием. В квартире громко играла музыка, как всегда, — агрессивный индастриал, от которого вибрировали стены. И, как оказалось, Йен была не одна. На диване, развалившись, сидел парень с черным каре до плеч, в вязаной шапке, натянутой почти на глаза, и свободном худи с принтом какой-тометал-группы. Обычная одежда, никакого костюма. — Жиробасы, — поприветствовала нас Йен своей обычной манерой, даже не улыбнувшись. — Знакомьтесь, это Майкл. Будет нас катать. Майкл лениво помахал рукой, даже не вставая, и уставился в телефон. Казалось, он где-то глубоко в своих мыслях, в своей вселенной, и наше появление его не особо интересует. Честно говоря, я никогда не думала, что войду в компанию неформалов. Не то чтобы я их не любила — просто это люди не моей волны, не моего поля, не моей частоты. Другие интересы, другой юмор, другая музыка. Но ради Макса я готова была дружить с кем угодно, с кем угодно находить общий язык. Даже с представителями сексуальных меньшинств, даже с теми, кто смотрит на меня с недоверием, как Йен, даже с молчаливыми Майклами. Мы не стали задерживаться в квартире, забитой дымом и громкой музыкой. Майкл, как оказалось, и был тем самым водителем, окотором говорила Йен. Его машина оказалась старой, видавшей виды, но вместительной — выцветший сине-зеленый фургон «Форд» с ржавыми разводами по бокам, с побитым бампером и мутными фарами. Он до жути напоминал машину из «Скуби-Ду» — та самая «Машина тайн», на которой ездила команда расследователей. Такая же коробка на колесах, готовая в любой момент либо сломаться посреди дороги, либо наткнуться на привидение. Мы загрузили пакеты в багажник и втиснулись внутрь. В фургоне было уютно по-своему, пахло старой тканью, бензином, мятной жвачкой и еще чем-то неуловимо домашним. Наша задача была проста: по пути к лагерю собрать всех, кто будет участвовать в вечеринке. Друзья Йен и Макса оказались разбросаны по всему Сиэтлу, и на сборы ушло несколько часов. Среди компании людей были и Микки с Люси, та самая парочка друзей, с которыми меня познакомил Макс ещё пару недель назад на карьере. Даниэль — тот самый из магазина сумок, к которому я приревновала Макса, — кстати, все-таки не поедет с нами, что меня обрадовало несказанно. Я даже почувствовала что-то вроде злорадства, хотя понимала, что это мелочно и глупо.Мы заезжали в Макдональдс, чтобы перекусить, и я жевала холодный бургер, наблюдая, как Макс смеется над шутками Микки, а Йен рассказывает свои похождения. А также мы заезжали в магазин костюмов — некоторые из подобранных пассажиров еще не были готовы к празднику и теперь в панике выбирали наряды. Кого-то забирали прямо с работы, кто-то ждал нас у метро, кутаясь в куртки от осеннего холода. Постепенно салон наполнялся народом, смехом, запахом алкоголя, который кто-то уже начал распивать втихаря, пряча бутылки в пакеты. К то му времени, когда мы покинули город, окончательно стемнело. Ночь опустилась на Сиэтл, как черный бархатный полог, расшитый огнями. Районы, через которые мы проезжали, горели праздничной иллюминацией. Дома были украшены тыквами с вырезанными злыми рожами, скелетами в полный рост, привидениями из марли, летучими мышами на ниточках. Некоторые улицы из-за обилия декораций напоминали парки ужасов, и эта атмосфера мне нравилась. Она возвращала в детство, когда мы с кузиной слушали страшные истории пододеялом с фонариком, когда наши мамы рассказывали нам мифы и легенды разных народов, когда мир был полон тайн и чудес. Все-таки в глубине души тема мистики меня влекла. Это была ностальгия. Чистая, теплая, детская ностальгия по тем временам, когда я верила в чудеса. И вот мы уже покидали Сиэтл и заезжали в глубь леса. Салон фургона наполнился одобрительным гулом, когда Майкл свернул с шоссе на грунтовку. Гравий громко захрустел под колесами, нас тряхнуло так, что я стукнулась головой о плечо Макса. Микки, сидевший на пассажирском, прибавил громкость, и по салону разнеслись мрачные синтезаторные аккорды старой хоррор-панк группы — леденящие душу звуки, идеально подходящие для момента. Он обернулся к нам, довольно скалясь в зеркало заднего вида, поблескивая глазами. — Народ, держитесь! Начинается веселье! — крикнул Майкл, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Фары выхватили из темноты первые корявые ветви деревьев, обступивших дорогу со всех сторон, как стражи, как тюремщики. Я сидела сзади, зажатая между Максом и здоровенным рюкзаком, набитым дровами и пледами. Ногами упиралась в ящик с пивом. При каждом толчке банки глухо позвякивали,создавая свой ритм. Макс обнял меня за плечи, и я почувствовала его тепло даже сквозь ткань костюма. — Ну как ты, Лав? — прошептал он мне в ухо, касаясь губами мочки. — Лес ночью, Хэллоуин, заброшенный лагерь... Все в твоем вкусе, ведьмочка. Прямо как ты любишь. Я фыркнула, хотя внутри пробежал легкий холодок. Напротив меня, на откидном сиденье, развалилась Йен в своем костюме Джокера. Она молча жевала соломинку и смотрела в окно, на мелькающие стволы деревьев. В ее взгляде читалось что-то среднее между скукой и настороженностью, будто она ждала подвоха. Рядом с ней сидела Люси, одетая во все розовое, с кошачьими ушками на голове и хвостиком, прицепленным к джинсам. Ее парень Зак, нарядившийся маньяком с игрушечным ножом, то и дело тыкал ей в бок, отчего она визгливо смеялась и отбивалась. — Я, наверное, боюсь только одного, — громко ответила Йен на чей-то вопрос, перекрикивая музыку. — Что мы приедем, а там уже сидят местные реднеки с ружьями и жарятмаршмеллоу на костре из наших же вещей, которые мы заранее туда уже перевезли на днях с Майклом. Все засмеялись. Я за компанию тоже, хотя смех вышел нервным. Фургон подпрыгнул на очередной яме, я больно ударилась локтем о дверцу и зашипела. Дорога становилась хуже с каждым метром. Асфальт закончился окончательно и бесповоротно, сменившись разбитой лесовозной колеей с глубокими лужами, в которых отражались звезды, и торчащими из земли корнями, похожими на скрюченные пальцы. Огни Сиэтла исчезли за спиной, будто их стерли ластиком. Вместо них осталась только стена черных елей, уходящих в бесконечность, и низкое тяжелое небо без звезд и луны — все закрыли тучи, нависшие над лесом. Дистанция между реальностью и хоррором начала стираться с каждой минутой. Мы ехали так, казалось, целую вечность. Сосны становились выше, мрачнее, их ветви сплетались над дорогой в сплошной полог, сквозь который даже днем вряд ли пробивалось солнце. В салоне пахло бензином, вишневым табаком из самокруток Люси и сыростью, проникающей сквозь щели. Стекла запотели от нашего дыхания, и Зак рисовал на них пальцем непристойности, которыеЛюси заставляла его стирать. — По легенде, — снова подал голос Зак, поигрывая ножом, отчего лезвие поблескивало в темноте, — в этом лагере лет пять назад пропала группа вожатых. Прямо в ночь на Хэллоуин ушли в лес искать сбежавших детей — и не вернулись. Никого не нашли. Ни тел, ни следов. Лагерь называется «Сосновое озеро». Его закрыли п осле того, как там утонул мальчик. Или его утопили? Местные шепчутся, что это было убийство. — Ой, Зак, — отмахнулась Люси. — У тебя фантазии на пугалки вообще ноль. Это же сюжет из «Пятницы, 13-е» целиком и полностью. Ты бы хоть фильмы другие посмотрел. — Не скажи, — неожиданно подала голос Йен, не поворачивая головы, продолжая смотреть в окно. — Я гуглила перед поездкой. Лагерь правда закрылся после какого-то несчастного случая. Восьмидесятые, кажется. И стоит заброшенным уже лет тридцать. Но это не утонувший мальчик. Там что-то другое. В салоне повисла тишина. Даже музыка, казалось,зазвучала тише, отступила на задний план. — Отлично, — буркнул Макс, прижимая меня крепче. — Теперь мы точно не выживем. Наша поездка выглядит как начало типичного хоррора. Осталось только, чтобы машина сломалась. — Расслабьтесь, — Майкл усмехнулся, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели. — Мы сняли домик через сайт. Там теперь что-то вроде кемпинга для сталкеров, для любителей заброшек. Хозяин обещал дрова и натаскать воды в бочки. Все цивильно. Фургон резко вильнул, объезжая огромную ветку, валявшуюся поперек дороги. Музыка на секунду стихла — мы отъехали слишком далеко от вышки сотовой связи, плейлист сбился, динамик издал противный звук и замолчал. В секундной тишине стало слышно, как завывает ветер, раскачивая верхушки сосен. Звук был низкий, тягучий, похожий на стон, на плач, на что-то нечеловеческое. А потом лес неожиданно расступился. Мы выехали к озеру. Даже в темноте оно угадывалось— огромная черная гладь, простирающаяся влево от дороги, насколько хватало глаз. В слабом свете фар блестела ряска у берега, камыши шелестели на ветру, а дальше вода уходила в непроглядную тьму, сливаясь с небом. На другой стороне, метрах в трехстах, мы увидели лагерь. Майкл заглушил двигатель, и мы все высыпали наружу, толкаясь в дверях. Холодный воздух ударил в лицо, запахло тиной, прелой листвой и еще чем-то сладковатым, что я не могла определить. Лагерь выглядел именно так, как должен выглядеть заброшенный лагерь ужасов. Прямо перед нами, на пригорке, возвышалось двухэтажное здание столовой с заколоченными крест-накрест окнами, похожими на закрытые глаза. Крыльцо провалилось, перила сгнили и обвалились, ступени заросли мхом. Чуть поодаль, вдоль берега, тянулись ряды деревянных домиков — старых, с покосившимися верандами и темными провалами окон, в которых, казалось, кто-то прятался. Крыши некоторых провалились, и в свете звезд виднелись голые стропила, похожие на скелеты, на ребра гигантских животных. Дальше угадывался пирс,уходящий далеко в воду — доски на нем явно были не в лучшем состоянии, некоторые отсутствовали, и пирс напоминал полуразрушенный мост в никуда. — Ни хрена себе, — выдохнул Микки, поправляя свою бандану. — Выглядит так, будто тут вчера резали подростков. И сегодня будут резать. — Здесь снимали «Пятницу, 13-е»? — пискнула Люси, хватая Зака за руку и вцепляясь в него мертвой хваткой. — Нет, детка, — хмыкнул тот, довольно ухмыляясь ее испугу. — Здесь произошла «Пятница, 13-е». В реальной жизни. Йен молча сняла с плеча рюкзак и кинула на землю, подняв облачко пыли. Ее лицо в темноте, освещенное только слабым светом фар, казалось высеченным из камня — ни одной эмоции, ни одного движения. Ей, кажется, было плевать на атмосферу, на легенды, на страшилки. Она просто приехала делать дело — таскать дрова, бухать и, возможно, получить свой кусочек адреналина. — Хватит пялиться, — скомандовала она, хлопнув в ладоши, и звук разнесся по лесу эхом. — Выгружаем барахло. Наш домик вон тот,крайний, с целой крышей. Хозяин сказал, он самый пригодный. Наш домик стоял чуть поодаль от основной линии, ближе к лесу, почти на опушке. Он был меньше остальных, но выглядел крепче — окна целы, дверь на месте, даже краска на стенах кое-где сохранилась. Рядом с ним было оборудовано место для костра: старый металлический круг, почерневший от сажи, полусгнившие бревна вокруг, уложенные кругом, и поленница дров, накрытая куском полиэтилена, чтобы не намокали. Мы принялись разгружаться. Макс потащил ящик с пивом, кряхтя от тяжести, Ми кки — сумки с едой и пакеты с чипсами. Зак, изображая из себя крутого выживальщика, взял топор и пафосно пошел к поленнице, чтобы нарубить щепок для растопки. — Осторожнее там, Пол Баньян, — крикнула ему вслед Йен, сгружая на землю тяжелый рюкзак с палаткой на случай, если в домике будет совсем хреново. Внутри домик оказался именно таким, как я и ожидала: одна комната с двумя двухъярусными кроватями вдоль стен, застеленными старыми матрасами, столпосередине, покрытый клеенкой в цветочек, и маленькая печка-буржуйка в углу с трубой, уходящей в потолок. Пахло сыростью, деревом, мышами и еще чем-то неуловимо старым, заброшенным. На столе стояла керосиновая лампа — хозяин не обманул. Пока Йен с парнями таскали вещи, мы с Люси подготавливали еду: чипсы, сухарики, нарезанное мясо, сыр, хлеб. — Лав, иди сюда, помоги! — донеслось с улицы, голос Макса. Я вышла и увидела, что они уже соорудили небольшой костер в железном кольце. Майкл поджигал бересту, Зак, наконец, перестал косить под лесоруба и просто складывал ветки пирамидкой, как в детстве. Йен сидела на бревне и чистила картошку своим складным ножом — движения спокойные, уверенные, хозяйские, отточенные годами практики. — Дай-ка я, — сказала я, взяв у Майкла зажигалку. Береста занялась быстро, весело затрещала, выбрасывая искры. Через минуту тонкие ветки уже плясали в огне, отбрасывая пляшущие тени на нашилица и стоящий позади мрачный лес. Макс подошел сзади и обнял меня за талию, положив подбородок на плечо. Запахло дымом — привычно, уютно, по-походному. Люси притащила плед и банки с пивом, расставила их на бревне. Микки наконец подключил колонку к внешнему аккумулятору, и из динамиков полилась мрачная атмосферная музыка — что-то из саундтреков к старым хоррорам. — Ну что, — провозгласила Йен, когда огонь разгорелся в полную силу, и мы все расселись на бревнах вокруг костра. — Давайте выпьем за то, чтобы мы отсюда уехали. Все засмеялись, поднимая банки. Пламя освещало наши лица снизу, делая нас похожими на сборище демонов. За моей спиной чернел лес, готовый поглотить любого, кто сделает шаг от огня. А передо мной, за спинами друзей, в темноте угадывались очертания заброшенной столовой и молчаливые ряды пустых домиков. Лагерь казался вымершим, но в то же время создавалось жуткое ощущение, что он наблюдает за нами. Всеми своими пустыми окнами, сгнившими крыльцами и темной, бездонной водойозера, плескавшейся где-то там, внизу, за деревьями. Я поежилась и прижалась к Максу. Через два часа костер прогорел до углей, но настроение не угасало. Пиво лилось рекой, кто-то достал виски, и бутылка пошла по кругу. Зак рассказывал неприличные анекдоты, Люси заливисто смеялась, закидывая голову. Микки сменил пластинку на что-то более ритмичное, и несколько человек даже начали пританцовывать сидя. Даже Йен расслабилась и теперь сидела, вытянув ноги к огню, с банкой в руке, и, кажется, даже улыбалась своим мыслям. Макс, который успел выпить больше всех, снова начал выливать информацию о моем якобы «даре» при всех — язык развязался, и теперь он рассказывал каждому, кто готов был слушать. Я закатила глаза, чувствуя, как к щекам приливает жар, и молясь, чтобы в свете костра не было видно моего румянца. Ну вот, началось. — Ого, — Люси подалась вперед, ее глаза в свете костра блестели, как у кошки. —Прямо настоящая? Лав, погадаешь мне? Очень хочется узнать, что там у меня с Заком будет.— И мне! — поддержал Зак. — Скажи, разбогатею ли я когда-нибудь? Куплю ли дом у моря? Микки присвистнул: — А проверь, убьют нас сегодня или нет? По классике жанра? Кто первый умрет? Йен молчала, но ее взгляд — тот самый, недоверчивый, изучающий, рентгеновский — уперся в меня. Она явно ждала, что я буду делать, как буду выкручиваться. Ждала моего провала. Я усмехнулась, стараясь выглядеть уверенно. Алкоголь приятно шумел в голове, развязывая язык и притупляя осторожность. Я полезла в свою сумку и достала колоду карт Таро — ту самую, которую мы с Максом покупали в эзотерическом магазине «Сад Гекаты». «Как я буду выкручиваться и стараться не спалиться в своем притворстве — не знаю, — подумала я, пе ребирая карты. — Буду надеяться на удачу, на интуицию, на то, что люди видят то, что хотят видеть». — Хорошо, — сказала я вслух, стараясь, чтобы голос звучал таинственно. — Ктопервый? Люси тут же подскочила и уселась напротив меня на бревно, протягивая руки, как ребенок, ждущий подарок. — Я! Я первая! — закричала она. — Погадай мне, Лав! Я перемешала карты, глядя ей в глаза. Красивая, наивная, вся в розовом, с этими кошачьими ушками и хвостиком. Легкая мишень, открытая книга. Я разложила карты веером на импровизированном столике из плоского камня. — Вытяни три. Она вытянула, зажмурившись для удачи. Я перевернула первую — Башня. — Ого, — сказала я с нарочитой серьезностью, изображая глубокую задумчивость. — Башня — это разрушение. Старых структур, старых отношений, старых устоев. Перемены, Люси. Серьезные перемены, которые выбьют почву из- под ног. — Я перевернула вторую карту. Тройка Мечей. — Сердечные раны. Кто-то разобьет тебе сердце. Или ты — кому-то. Будет больно, но это необходимая боль.Люси побледнела, схватилась за руку Зака, но я уже перевернула третью — Солнце. — Но в конце все будет хорошо. Солнце — это счастье, радость, ясность, свет. Пройдешь через боль — выйдешь к свету. Обязательно. Люси выдохнула с облегчением: — Господи, как будто про мои отношения с бывшим. Мы расстались месяц назад, я думала, что не переживу, а потом встретила Зака... И сейчас все налаживается... Я улыбнулась загадочно, кивая. Башня и Тройка Мечей — универсальная комбинация. Подходит почти под любую историю, под любой разрыв, под любую боль. Следующим сел Зак, пододвинув Люси. Он вытянул Колесницу, Перевернутого Отшельника и Туз Пентаклей. — Ты в пути, — сказала я, вглядываясь в карты. — Движешься к цели, быстро, уверенно, но одиноко тебе сейчас, внутри пустота.Зато Туз Пентаклей — деньги придут. Неожиданно, но придут, оттуда, откуда не ждешь. Зак довольно заулыбался, потирая руки: — Ну, я на повышение в этом месяце подавал заявку! Шеф обещал подумать. Микки, хмыкнув, сел на место Зака. Он получил Смерть (перерождение, а не физическую смерть, поспешила пояснить я, видя его округлившиеся глаза), Луну (скрытые враги, тайные недоброжелатели) и Мир (путешествия, перемены, новые горизонты). Майкл, водитель, который все это время молчал, сидел в стороне и просто наблюдал, но когда я предложила, он нехотя подошел и вытянул всего одну карту— Шута. — Это про тебя, — сказала я, глядя на него. — Ты в начале пути. Нового. Не знаешь, куда идешь, но идешь с открытым сердцем и чистыми намерениями. Доверяй миру. Он впервые за вечер улыбнулся — чуть заметно, уголками губ. Очередь дошла до Йен. Она сидела на своем бревне, скрестив руки на груди,откинувшись назад, и смотрела на меня с вызовом. — Ну давай, — сказала она, и голос ее звучал ровно, без эмоций. — Удиви меня, ведьма. Она смотрела на меня в ожидании, что вот-вот я сейчас проколюсь, сорвусь, признаюсь в обмане. Внутри мне было страшно до дрожи в коленях, но алкоголь и адреналин помогали скрывать это чувство, держать лицо. Я протянула ей колоду. Она небрежно вытянула три карты и бросила их на импровизированный стол, даже не глядя. Я перевернула первую. Повешенный. — Ты в подвешенном состоянии, — сказала я осторожно, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Между прошлым и будущим. Жертвуешь чем-то важным ради чего-то или кого-то. Добровольно идешь на жертву. Йен хмыкнула. Ничего не сказала, только бровь приподняла. Я перевернула вторую. Башня. Снова Башня.— Разрушение, — мой голос дрогнул. — То, на чем ты стоишь, рухнет. Скоро. Все, что ты считала надежным, рассыплется в пыль. Ее лицо осталось непроницаемым, но я заметила, как дрогнул уголок рта — едва заметно, на долю секунды. Я перевернула третью карту. И замерла. Дьявол. В свете костра эта карта выглядела особенно зловеще. Козлиная голова с рогами, перевернутая пентаграмма, прикованные цепями фигуры мужчины и женщины, обреченные на вечные муки. — Тьма, — сказала я тихо, почти шепотом, импровизируя на ходу. — Зависимости. То, что держит тебя в плену. Или… — я подняла глаза на Йен и встретила ее ледяной взгляд, — кто-то, кто держит. Темная фигура из прошлого. Она тянет к тебе руки. Не отпускает. Повисла тишина. Огонь трещал, выбрасывая искры в черное небо. Йен смотрела на меня в упор. Ее глаза в отсветах пламени казались черными дырами, безднами, в которые можно провалиться. — Интересно, — сказала она наконец. Голосспокойный, ровный, без единой эмоции. — А ты можешь сказать, кто эта фигура? Я пожала плечами, чувствуя, как холодок пробегает по спине, как волоски на руках встают дыбом. Что-то было не так. Я просто несла чушь, пьяная фантазия, а Йен смотрела так, будто я сказала чистую правду, будто я залезла к ней в душу и вытащила самые страшные секреты. — Карты не показывают лиц, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Жаль, — сказала Йен. Она встала, отряхнула джинсы, поправила смокинг. —Пойду отолью. И ушла в темноту, в сторону леса, быстро растворившись среди деревьев. Все проводили ее взглядами. Люси поежилась, кутаясь в плед: — Жутковато как-то… Лав, а ты правда видишь? Ну, Дьявол этот… У Йен правда есть какие-то демоны? Она никогда не рассказывала о прошлом. — У всех есть демоны, — отмахнулась я, торопливо собирая карты в колоду, но рука дрожала, когда я убирала их в сумку. Макс подсел ко мне, обнял за плечи, притянул к себе и это было привычно, успокаивающе.И снова я смогла удержать свою фальшивую маску ведьмы — она не слетела, не треснула. Пока. Я улыбнулась, прижимаясь к нему. Но взгляд почему- то все время возвращался к темной кромке леса, куда ушла Йен, к черноте между деревьями, где, казалось, кто-то шевелился. Прошло пять минут. Десять. — Где Йен? — спросила Люси, оглядываясь. — Долго она что-то. — Может, ей плохо стало, — пожал плечами Зак. — Выпила много, хотя по ней не скажешь. Крепкая. Я встала, вглядываясь в темноту, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Лес молчал. Только ветер шумел в ветвях, да озеро плескалось где-то внизу, да ветки поскрипывали. — Йен! — крикнул Майкл, сложив ладони рупором. Тишина. — Йен, хватит прикалываться! — крикнул Зак громче. Ни звука. Ни шороха, ни треска веток, ни шагов, ни голоса. Макс встал рядом со мной, взял за руку.— Лав, — сказал он тихо, только мое имя, но в нем было все: вопрос, тревога, надежда. Я смотрела в черноту леса, и вдруг мне стало по- настоящему страшно. Не понарошку, как в детстве, когда кажется, что под кроватью монстр. Не от выпитого пива и атмосферы Хэллоуина. А так, как бывает только в кошмарах, когда понимаешь, что темнота — это не просто отсутствие света, а что-то живое, дышащее, наблюдающее. И тут из леса донесся звук. Шаги. Хруст веток. Из темноты вынырнула фигура — Йен. Она шла быстро, и даже в темноте было видно, что лицо у нее бледное, а глаза расширены. — Вы ахренеете, когда увидите это сами, — выдохнула она, подходя к костру.— Идемте. Все. Быстро. Мы переглянулись, но встали и пошли за ней. Она повела нас по узкой тропе, уходящей вглубь леса, петляющей между деревьями. Фонарики на телефонах выхватывали из темноты корни, камни, чьи-то следы. Минут пять мы шли молча, только треск веток под ногами нарушалтишину. А потом лес расступился, и мы вышли на поляну. Я замерла. Посреди поляны, выжженная в земле, огромная, метра три в диаметре, чернела пентаграмма. Перевернутая звезда, вписанная в круг — символ, который я видела только на картинках в интернете. Линии были глубокими, будто их выжигали чем- то раскаленным, или вытаптывали, или вырезали. А в центре пентаграммы... Люси всхлипнула и прижалась к Заку. Там лежал труп лося. Огромный, с неестественно вывернутыми ногами, с разорванным боком. Вокруг, по кругу, на равном расстоянии друг от друга, горели свечи — черные, толстые, с оплывшим воском. Пламя их почти не колыхалось на ветру, будто защищенное невидимой стеной. — Это действительно какой-то сатанинский ритуал тут делали? Или что? — выпалил Майкл, и голос его сорвался на фальцет. — Ой, мамочки! — запищала Люси глухо, уткнувшись Заку в плечо. — Твою ж мать, — выдохнул Микки, пятясь назад.Макс тоже смотрел на это всё, не на шутку напуганным взглядом, зрачки расширились, дыхание участилось. Но когда я взяла е го за руку, он чуть расслабился, сжал мои пальцы в ответ. Йен стояла рядом, скрестив руки на груди, и смотрела на пентаграмму с каким-то странным выражением. — Нам надо убираться отсюда, — сказала она тихо, но твердо. — Прямо сейчас. Никто не стал спорить. Мы бежали обратно к домику, спотыкаясь о корни, хватая ртом холодный воздух. Схватили вещи, покидали их в фургон как попало, даже не сворачивая спальники. Майкл завел двигатель с полпинка, и мы рванули прочь, подпрыгивая на ухабах, не разбирая дороги. Всю обратную дорогу в машине было тихо. Даже музыка не играла. Только шум мотора и наше прерывистое дыхание. Люси всхлипывала, Зак обнимал ее. Микки смотрел в окно. Йен молчала, уставившись в одну точку. Я сидела, прижавшись к Максу, и не могла выкинуть из головы эту пентаграмму. Она стояла перед глазами, стоило закрыть веки. Черные линии, выжженные в земле. Мертвый лось с вывернутыминогами. Черные свечи, горящие ровным пламенем. Что это было? Кто это сделал?