Мир страстей и сказок. Том 1. Иллюзия выбора.

Сознание возвращалось ко мне неохотно, будто продираясь сквозь слой ваты. Первое, что я ощутила — это запах. Тяжелый, сладковатый аромат воска ичего-то древнего, как сама земля. Я попыталась открыть глаза и поняла, что они уже открыты. Вокруг меня было знакомое место. Свечи. Множество свечей в красных стеклянных стаканчиках, расставленных повсюду: на полу, на скамьях, на подоконниках. Их живые, трепещущие огоньки тысячекратно отражались в полированном дереве скамей, создавая иллюзию, что я стою внутри огромного, пульсирующего сердца. Высокие стрельчатые окна из прозрачного, хрустально-чистого стекла, за которыми не было ничего, кроме непроглядной, маслянистой черноты ночного неба. Ни одного цветного витража, никаких святых — только чистое стекло, только абсолютная, вакуумная тьма снаружи. Деревянные балки перекрытий уходили под самую крышу, огромные, мощные, выгнутые, как корабельный киль, перевернутый вверх дном. Я здесь уже была… Католическая церковь, куда мы ходили с Максом к отцу Хосэ. Я узнаю эти дубовые ряды скамей, этот просторный неф, эту резную кафедру слева. Только сейчас нет ни Макса. Ни отца Хосэ. Никого. Скамьи пусты, но кажется, будто они полны невидимыхглазу прихожан. Тишина стоит такая, что закладывает уши — не просто тишина, а физическое давление на барабанные перепонки. На мне почему то была какая то черная мантия, которую я никогда не носила. Я делаю шаг вперед, и звук моей подошвы, коснувшейся каменного пола, отдается гулким, влажным хлопком, словно я иду не по храму, а по дну огромного высохшего колодца. Мой взгляд, против моей воли, поднимается к алтарю. Там, в глубине, за алтарем, висит ОН. Большое распятие. Статуя Иисуса Христа на кресте. Я помню ее до мельчайших подробностей — темное, почти черное дерево, фигура в натуральную величину, терновый венец, глубоко вдавившийся в склоненную голову. Свечи у подножия сейчас горят особенно ярко, высвечивая каждую деталь с жестокой отчетливостью: изгиб ребер под натянутой кожей, напряженные, перекрученные мышцы рук, эти ужасающие, неестественно крупные гвозди в ладонях, от которых, кажется, идет рябь в воздухе. Меня тянет туда. Это странное, парализующее чувство — не мое, чужое, словно кто-то невидимый взял меня за руку своей холодной, костлявой ладонью и мягко, нонеумолимо ведет вперед. Я пытаюсь сопротивляться, вжимаю пятки в камень, но ноги сами несут меня между скамьями, ближе к алтарю, ближе к распятию. В голове пустота, только тихий, нарастающий звон, как от хрустального бокала, по которому проводят мокрым пальцем. Я подхожу почти вплотную. Крест возвышается надо мной, огромный, давящий, заслоняющий собой весь мир. Голова Иисуса склонена, длинные, спутанные пряди волос закрывают лицо, оставляя лишь тень в глазницах. Я смотрю на Его ноги, сложенные одна на другую, пробитые одним толстым, ржавым гвоздем. Капли краски, изображающие запекшуюся кровь, кажутся липкими и влажными. И вдруг мой рот открывается сам. Челюсти двигаются помимо моей воли, язык шевелится, формируя слова, которые я не хочу произносить. Слова приходят откуда-то изнутри, из самой глубокой, темной бездны моей души, о существовании которой я даже не подозревала. Это была молитва… та самая, что была на бумажных листочках, которые раздавал нам во время мессы отец Хосэ. Молитва, которую я твердила механически, не вкладывая смысла. Сейчас же каждый слог обжигал горло.— «Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое…» Внутри все холодеет. Воздух вокруг становится вязким. Свечи перестают мерцать. Они начинают гореть ровнее, спокойнее, их огонь застывает, превращаясь в неподвижные, острые языки желтого пламени, будто нарисованные на стекле. — «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на сей день; И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…» Я смотрю на распятие. На лицо Христа, скрытое волосами. Почему-то мне с ужасающей уверенностью кажется, что оно сейчас изменится. Что волосы раздвинутся, и я увижу нечто, что сломает мой разум. Что-то должно произойти. Страх сковывает орло ледяной рукой, но молитва продолжается, и я не могу остановиться, слова вырываются наружу вместе с криком. — «И не введи нас во искушение, но избавь нас от лука…» Я почти закончила. Осталось всего одно слово. «Лукавого». Финальный «Аминь». Но тут я слышу ЭТО.Шум сзади. Звук, похожий на то, как если бы кто-то огромный, с длинными, кривыми когтями, медленно провел ими по деревянной скамье. Длинный, скрежещущий, леденящий душу звук, от которого вибрирует каждая косточка в позвоночнике. Я резко оборачиваюсь, едва не теряя равновесие. Позади только пустые скамьи, пляшущий полумрак, ровное, мертвое мерцание свечей. Никого. Ничего. Только тени играют в углах. С бешено колотящимся сердцем, чувствуя, как пот холодной струйкой стекает по спине, я медленно поворачиваюсь обратно к распятию. И мир обрывается. Иисус висит вниз головой. Крест не перевернут — перевернуто само распятие. Тело, которое только что было в нормальном, каноническом положении, теперь висит вверх ногами, прибитое ногами кверху, руки неестественно вывернуты в плечах, сломаны под немыслимым углом. Терновый венец съехал на лоб, ветки впились в кожу, волосы свисают вниз грязными, спутаннымисосульками. Лица по-прежнему не видно, только густая, чернильная тень под подбородком. Я хочу закричать, но из горла вырывается только сиплый, булькающий хрип. И тогда я замечаю ее. Тень. У стены, слева от алтаря. Она огромная, выше человеческого роста, чернее самой темноты, чернее пустоты за окнами. Я не вижу того, кто ее отбрасывает, — только саму тень на каменной кладке. У тени есть голова. И на этой голове — два огромных, закрученных в бараньи рога. Козлиные рога. Они поднимаются вверх, тяжелые, узловатые, покрытые корой, как старые корни мертвого дерева. Тень шевелится. Рога чуть наклоняются в мою сторону, словно их обладатель рассматривает меня, склонив голову набок, как любопытный пес. И в ту же секунду мою голову пронзает боль. Острая, рвущая, как будто изнутри черепа пытаются пробиться наружу острые шипы, раздвигая кости черепной коробки. Я хватаюсь за виски, ногти впиваются в кожу. Мир плывет, расплывается, картинка двоится, троится, исквозь пелену агонии перед глазами начинают мелькать картинки, как кинопленка, заедающая в проекторе. «Лес. Темный, густой, осенний. Ветки хлещут по лицу, оставляя кровавые царапины. Я бегу? Или кто-то бежит за мной, тяжело дыша, ломая сучья? Чьи-то руки, грубые, сильные, хватают меня за плечи. Пятна свежей, алой крови на влажном зеленом мху. Холодная, равнодушная луна между голых ветвей. Чей- то душераздирающий крик, полный ужаса. Запах сырой земли, прелых листьев и металла. Белые, искаженные предсмертной агонией лица. Вспышка. Темнота. Вспышка. И снова лес, лес, лес — бесконечный, черный, живой, дышащий мне в затылок. И мои руки… мои руки по локоть в крови…» Картинки мелькают быстрее, быстрее, боль становится невыносимой, абсолютной, я чувствую, что падаю, проваливаюсь в эту темноту, в этот лес, в этот крик, в это кровавое месиво... ** — Я резко сажусь в кровати.** Сердце колотится так, что, кажется, сейчас разорвет грудную клетку и выпрыгнет наружу. Простыня подо мной мокрая, липкая от пота, будто я только что вылезла из воды. В комнате темно, только тусклый,болезненно-желтый свет уличного фонаря пробивается сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на стене причудливые тени. Я провожу дрожащей рукой по лицу. Оно мокрое от слез, щеки соленые, губы искусаны в кровь. Я шепчу в тишину, слыша, как срывается голос: — …лукавого… И вздрагиваю от звука собственного голоса, от его чужеродности в этой тихой, безопасной комнате. Что это было? Этот сон был не просто страшным — он был настоящим. Гиперреальным. Как будто я не спала, а прожила это, пережила наяву. И снова этот бред, снова какая-то фигура с рогами. Сатана в церкви? Козел у алтаря? Мои мысли путались. Я нащупала на тумбочке пачку сигарет и зажигалку. Руки тряслись так, что прикурить получилось только с третьей попытки. Глубоко затянувшись, я попыталась успокоить разбушевавшееся сердце. Табачный дым смешался с холодным воздухом комнаты. Я убеждала себя, как умела: этот дурной кошмар — просто эхо, отголосок недавних событий. Хэллоуин, поездка с Максом, Йен иих друзьями в тот проклятый лес. Видимо, я настолько впечатлилась увиденным там, всем этим мрачным ритуалом с мертвым лосем, что это отложилось где-то глубоко в подкорке. В любом случае, это так и есть. Я не верю в вещие сны, знаки, предзнаменования. Это все глупости для тех, кто ищет в жизни мистику там, где есть только усталость мозга. Хотя, если бы я была такой вот впечатлительной дурнушкой, еще бы пару дней отходила от этого и боялась засыпать по ночам. Но я не такая. Я сильнее. Выпив вторую кружку обжигающе-горького кофе, я начала потихоньку собираться на занятия. Отец снова уехал в очередную командировку, а моя мать... мать почему-то решила устроить себе передышку от вина. В последние дни, возвращаясь вечерами, я заставала ее трезвой и неестественно спокойной. Даже когда я приходила поздно, она молчала. Не предъявляла ничего. Это было так непривычно, что пугало даже больше, чем ее обычные пьяные истерики. Было ощущение, что ее что-то тяготит, какая-то мысль сидит внутри занозой, которую она никак не может вытащить. Что-то она скрывала в себе. Возможно, снова какая-то история с ее родителями, с которыми она находилась в сильной ссоре и не контактировала уже почти год. Меня это не касалось. Пока некасалось. В университете все было как обычно. Лекции по психологии, подготовка к контрольным, шелест страниц, гул голосов в коридоре. Впереди нас ждали новогодние каникулы, вот-вот в Сиэтле должен был выпасть первый снег, но пока еще город кутался в сырую, промозглую осеннюю атмосферу, только холод с каждым днем становился все сильнее, пробирая до костей. Пич все так же меня игнорировала. Даже больше — она избегала меня, отводила взгляд, если наши пути пересекались в коридоре. А я даже не пыталась проявить инициативу для разговора. Все изменилось с тех пор, как в моей жизни появился Макс. И, что странно, я не чувствовала перед ней ни капли стыда. Ни грамма. «Что уж тут говорить, Лав, если ты не испытываешь стыда перед Максом?»— прошептал внутренний голос, тот самый, который просыпался в редкие минуты честности с собой. Моя совесть, наверное, была очень маленьких размеров. Крошечная, сморщенная горошина. И была она заточена где-то глубоко, в пещере, в тесной клетке, откуда уже хриплым, обессиленным голосомкричала: «Убейте меня кто-нибудь, прекратите мои мучения». Я представила эту картинку — маленькую совесть с комично-страдальческим лицом за решеткой — и почему-то усмехнулась. От этой фантазии и правда стало легче. После занятий мы с Максом планировали погулять с Йен, но перед этим снова зайти в эзотерический магазин «Сад Гекаты». Нужно было прикупить амулеты — пентаграммы защиты от демонов, ибо после недавних событий в лесу Макс впечатлился гораздо сильнее меня. Оно и не удивительно: он-то верил во всю эту мистику по-настоящему, благодаря мне. Я лишь поддерживала в нем существование этого мира. После того случая в лесу он уже успел закидать меня вопросами. Что это был за знак там, в чаще? Что значили свечи, стоящие вокруг, и этот мертвый лось с перерезанным горлом? На что я и ответила ему очевидное, стараясь, чтобы голос звучал уверенно: что кто-то проводил сатанинский ритуал. Черная месса. Макс тогда побелел как полотно. Он очень сильно стал бояться демонической силы, этих образов, потому что я сама пугала его ими, ненавязчиво, но постоянно напоминая, что именно бесы, демоны соблазняют его смотреть на других парней, желать их. Что это не его натура, не егоистинная природа, а наваждение, морок, который нужно изгонять. И он в это верил. Этот страх играл мне на руку, как хорошо настроенная скрипка. Он заставлял его еще сильнее тянуться ко мне, искать во мне защиту и опору. До сих пор, стоит закрыть глаза, я вспоминаю тот момент перед Хэллоуином в его квартире. Когда мы с ним впервые занялись любовью. Я и подумать не могла, что моя ложь и манипуляции дадут настолько быстрые результаты, такой ошеломительный эффект. Это было похоже на магию — более сильную, чем любая настоящая. Я не то чтобы злорадствовала, у меня и в мыслях не было сделать что-то плохое Максу. Я просто была счастлива. До головокружения, до боли в скулах от улыбки. Счастлива оттого, что у меня получилось сделать хоть что-то, чтобы он направил свой взор на меня, чтобы я стала его девушкой. Его единственной. «Сад Гекаты» встретил нас запахом полыни, сандала и чего-то сладковато-тлетворного. Сегодня за прилавком стояла не та высокая темнокожая женщина с тяжелым взглядом, от которого мне всегда становилось не по себе, а молоденькая девушка с пепельным каре и ободком, увлеченно читающаякнигу в мятой обложке. — Сегодня в «Саду» другая продавщица, — заметил Макс, пока я рассматривала витрину с амулетами. — Ага, вижу. И слава всем богам, — фыркнула я, проводя пальцем по стеклу. — А то от той ведьмы меня жутко воротило. Мурашки по коже. — А что теперь делать с этими амулетами? — Макс взял в руки небольшой кулон на кожаном шнурке с пентаграммой, вписанной в круг. — Просто надеть? — Ну… — я задумалась, лихорадочно соображая. — Их нужно активировать. — Как? — в его голосе зазвучал неподдельный интерес, смешанный с благоговейным страхом. — Для этого мне нужно будет забрать их сначала к себе домой. — Я взяла у него амулет, стараясь не смотреть в глаза. — Прочитать над ними специальный заговор. На латыни. А потом, — я понизила голос до заговорщицкого шепота, — ты должен будешь у себя дома, перед сном, положить его на подоконник, так, чтобы на него падал лунный свет. Полная луна сейчас идет на убыль, но силы еще достаточно. За ночь он напитается, очистится и будет готов. Сможешь надевать. — Как все сложно, — протянул Макс, но на лице его не было и тени раздражения. Скорее, он выглядел заинтригованным, как ребенок, которому доверилитайну. Эти сложности делали ритуал только настоящим в его глазах. Расплатившись за два амулета (один для него, один для меня, для убедительности), мы вышли на холодный воздух и направились в любимую кофейню. Заказав по кружке густого горячего шоколада с маршмеллоу, мы устроились в уголке у окна, наблюдая, как редкие прохожие кутаются в шарфы. — Лав, — Макс отставил кружку и посмотрел на меня тем особенным взглядом, который я так любила. — Я хочу спросить тебя кое о чем. О снах. Я внутренне напряглась, но внешне осталась спокойна, сделав глоток шоколада. — Каких снах? — Мне постоянно снятся странные вещи с тех пор, как мы съездили в тот лес. — Он заговорил тише, наклонившись ко мне через столик. — Я уже несколько раз хотел тебе рассказать, но боялся, что ты сочтешь, что… ну, демоны меня искушают. — Макс, ты можешь рассказать мне всё, — мягко сказала я, накрывая его руку своей. — Что тебе снится? — Мне снится богиня. — Он произнес это шепотом, но в этом шепоте было столько веры. — Высокая, втемных одеждах. У нее в руках факелы. И два пса сидят у ее ног, огромных, черных. Она стоит на перекрестке трех дорог. И она смотрит на меня. Не зло, но... пронзительно. Как будто ждет чего-то. Знаешь, такое чувство, будто она оценивает меня. Проверяет, достоин ли я идти дальше. У меня пересохло во рту. Геката. Он описал Гекату с пугающей точностью, хотя я никогда не показывала ему ее изображений. Я рассказывала, но не настолько подробно. — А еще, — продолжил он, воодушевленный моим молчанием, — мне снятся карты Таро. Не просто карты, а будто я смотрю на расклад. И там постоянно выпадают одни и те же карты: Башня, Луна и... и Дьявол. — Последнее слово он произнес с содроганием. — Вроде ты, когда делала расклад для Йен в лесу, у нее похожие выпали? — Похожие, — кивнула я, чувствуя, как внутри разрастается холодок. Дьявол. Опять эта тема. — Но у тебя они, видимо, к чему-то другому. — И что ты чувствуешь, когда видишь их? — спросила я, пытаясь выиграть время. — Страх. — Он отвел взгляд, уставившись в узор на своей кружке. — Но и... странное притяжение. Как будто они говорят мне что-то важное, а я не могуразобрать, что именно. Лав, что это значит? Это знаки? Я лихорадочно соображала, что ответить. Нужно было дать ему трактовку, которая, с одной стороны, успокоит его, а с другой — еще крепче привяжет ко мне. — Сны о богине, — начала я осторожно, — это большая честь. Геката — покровительница магии, перекрестков, проводница между мирами. То, что она явилась тебе, значит, что она признает тебя. Видит в тебе... потенциал. Два пса у ее ног — это символы границы: один охраняет вход в мир живых, другой — в мир мертвых. То, что она стоит на перекрестке, говорит о том, что ты сам стоишь перед выбором. — Перед каким выбором? — в его глазах мелькнула тревога. — Перед выбором пути. — Я сжала его пальцы. — Геката не помогает и не вредит. Она просто указывает дорогу. Идти по ней или нет — решаешь ты сам. Макс задумался, переваривая информацию. Я продолжила, чувствуя, как слова сами выстраиваются в нужную мне логическую цепочку. — Что касается карт... — я сделала паузу, подбираяслова. — Башня — это разрушение старых устоев, всего, что мешает тебе быть собой. Это удар молнии, который ломает привычный мир, но расчищает место для нового. Луна — это иллюзии, скрытые страхи, но также и интуиция, которая обостряется во тьме. Это мир снов и теней, где не все так, как кажется. А Дьявол... — я посмотрела ему прямо в глаза. — Дьявол в Таро — это не всегда зло, не тот рогатый монстр, которого рисует церковь. Это символ искушения, привязанности, зависимости. Того, что держит тебя в клетке. Твоих внутренних цепей. — То есть... — он сглотнул, — это не значит, что я одержим? — Нет, глупенький. — Я улыбнулась, хотя внутри все сжалось от собственной лжи. — Это значит, что ты борешься со своей природой, которую считаешь греховной. Что ты привязан к этому страху. Посмотри на изображение Дьявола в колоде — там две фигуры, мужчина и женщина, прикованные цепями к его трону. Но цепи свободны. Они могут снять их в любой момент, но не снимают. Потому что привыкли. Потому что зависимость стала частью их самих. — Получается, я сам себя держу в клетке? — Макс смотрел на меня с надеждой и недоверием одновременно.— Именно. — Я кивнула. — И Геката, и карты показывают тебе путь к освобождению. Через принятие. — Через принятие... себя? — переспросил он, и в его глазах блеснула надежда. — Да. Только пройдя через тьму, можно прийти к свету. Но не забывай об амулетах. Они защитят тебя на этом пути от настоящих демонов, которые только и ждут, чтобы сбить тебя с толку. Тех, кто хочет воспользоваться твоей уязвимостью. Макс надолго замолчал, обдумывая мои слова. Я смотрела на него и чувствовала одновременно и гордость за свою изворотливость, и мерзкий, липкий страх. Я говорила ему правду, завернутую в обертку лжи. Цепи Дьявола — это была я сама. Это я держала его в клетке его же страха. Но если он снимет цепи, если примет себя... что тогда станет со мной? После кофейни мы попытались дозвониться до Йен, но она не отвечала. Решив, что она занята, мы отправились к Максу домой. Там, под уютным светом торшера, мы смотрели очередной документальный фильм о паранормальных явлениях и мифах Сиэтла, попивая чай. Подобная практика была не просто приятным времяпрепровождением — она была моим тайным оружием. Каждая такая передача подкреплялав его сознании мысль, что мир полон чудес и ужасов, а значит, мои слова обретали еще больший вес. Это было топливо для моего костра. Фильм закончился, на экране телевизора пошли титры. Макс потянулся и выключил его. В комнате воцарился полумрак, только уличные фонари бросали оранжевые квадраты на пол. Он повернулся ко мне, и в его взгляде я прочитала нечто большее, чем просто интерес к эзотерике. — Лав, — прошептал он, проводя пальцем по моей щеке. — Спасибо тебе. За то, что ты есть. За то, что объясняешь мне все это. Без тебя я бы сошел с ума. — Глупенький, — улыбнулась я, чувствуя, как таю под его взглядом. — Я всегда буду рядом. Он наклонился и поцеловал меня. Мягко, нежно, благодарно. А потом его руки скользнули мне под свитер, и нежность сменилась чем-то более горячим, более требовательным. Я отвечала на его поцелуи с жадностью, зарываясь пальцами в его волосы. Мы занимались любовью медленно, тягуче, как патока. В этот раз не было той лихорадочной спешки первого раза. Была глубина. Я смотрела на него сверху вниз, в его полуприкрытые глаза, на его приоткрытые губы, на то, как он выгибается подо мной, и чувствовала невероятную, пьянящую власть. Власть дарить ему наслаждение. Власть быть для него целым миром. Я целовала его грудь, его плечи, чувствуя солоноватый вкус его кожи, вдыхала его запах, смешанный с ароматом нашего пота. Каждое его движение, каждый сдавленный стон отдавался во мне сладкой судорогой. В эти минуты не существовало ни лжи, ни страха, ни мистики. Существовали только он и я, сплетенные в одно целое под светом уличных фонарей. После мы лежали в тишине, я положила голову ему на грудь и слушала, как бьется его сердце — сначала бешено, быстро, а потом все спокойнее, ровнее. Его рука гладила мои волосы. — Я люблю тебя, — прошептал он куда-то в макушку. — И я тебя… Время близилось к девяти вечера. Йен так и не перезвонила. Тишину нарушила трель моего телефона, резкая, как удар током. Я вздрогнула, протянула руку к тумбочке и взяла мобильник. Развернув экран к себе, я почувствовала, как волосы на затылке зашевелились. На экране высветилось: «МАМА» Обычно у меня не было такой острой реакции на ее звонки. Но сейчас она позвонила не просто так. Она вообще толком не звонит мне. Звонок в такое времямог означать только одно: что-то плохое. Что-то очень плохое. Дрожащими руками я провела пальцем по экрану, где была нарисована зеленая трубка. — Алло?.. Мам? — мой голос прозвучал сипло и чуждо. — Ты где?! — ее голос был резким, как пощечина. И пьяным. О, этот знакомый, тягучий, злой оттенок в голосе... Вот она, тишина перед бурей. Не пила неделю, копила злость, чтобы выплеснуть ее сейчас с новой силой. — Я... я с парнем гуляю. — С парнем?! — Она хрипло рассмеялась. — С тем же, с кем шляешься постоянно? С этим... Максом? — Мам, не начинай. — Я почувствовала, как внутри закипает знакомая смесь страха и гнева. — Что случилось? — А то ты не знаешь?! — Голос матери превратился в ледяное шипение. — Чтобы в течение получаса ты была дома. Мне плевать, по каким причинам ты опоздаешь. Если опоздаешь — готовься к худшему. — С чего вдруг такая срочность? — Я старалась говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я совершеннолетняя, между прочим. Имею право... — Право?! — перебила она. — Ты имеешь право жить в моем доме и пользоваться моими вещами, пока япозволяю! Или ты думала, я не замечу, как ты шаришь по моим полкам, как воровка? У меня внутри все оборвалось. Как она поняла? Я же клала учебники на место в тот же день, она ничего не видела! — Я ничего не брала, — соврала я, но голос предательски дрогнул. — Не ври мне! — заорала мать так, что я отодвинула трубку от уха. — Я знаю, как стоят мои книги! И не только книги, Лав. Я много чего знаю. Про твои ночные гулянки в клубах и по заброшенным лагерям, про твою новую компанию, Думаешь, я слепая? — Мам, ты пьяна. — Я сама удивилась своей смелости. — Поговорим завтра, когда протрезвеешь. — Не смей вешать трубку! — рявкнула она. — Это еще не все. Нам есть о чем поговорить с тобой. Очень много о чем. Я хочу, чтобы ты вернулась домой, — в ее голосе появилась та пугающая, вязкая интонация, которая не предвещала ничего хорошего. — Мы поговорим. По- семейному. — Нет... — выдохнула я, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Нет, мам, пожалуйста... — Немедленно домой! — И в трубке раздалиськороткие гудки. У меня внутри возникло то самое, леденящее душу чувство, которое я не испытывала уже больше года. Чувство, когда у тебя отбирают свободу, отбирают право на счастье, на любовь, на жизнь. Когда захлопывается дверь клетки. Я не сдержалась и швырнула телефон в стену. К счастью, он попал в подушку и отлетел на пол, но мой гнев был сильнее разума. Моя мать умела моментально выводить меня из себя, стирая в порошок все мои защиты. Макс мгновенно спрыгнул с кровати, подбежал к телефону, поднял его, убедился, что экран цел, и положил аппарат подальше, на письменный стол. А потом вернулся и крепко обнял меня. Я тряслась в его руках, как в лихорадке. — Лав, — его голос был встревоженным, но мягким. — Что она сказала тебе? Что случилось? — Учебники... — выдохнула я, чувствуя, как слезы жгут глаза. — Она наорала на меня за то, что я брала ее гребаные учебники по магии... — Что? — искренне удивился Макс. — Но почему она взбесилась из-за этого? Разве она не помогает тебе в развитии твоего дара? Она же сама практикует, ты говорила.И тут меня ударило током осознания. Моя мать не участвует в моих лживых играх. Макс думает, что она поддерживает меня, что мы вместе занимаемся магией, мать и дочь-ведьмы. А на самом деле она всегда занималась своей эзотерикой сама, для себя, и никогда бы не подпустила меня к этому, потому что я и не верила в это по-настоящему. И сейчас она, видимо, почувствовала, что я вторглась в ее личное пространство. Или, что хуже, заподозрила неладное. Придется снова врать, прикрываясь прошлым. — Моя мама... — я лихорадочно соображала, вытирая слезы. — Помнишь, я рассказывала тебе, как четыре года назад она держала меня взаперти? Не давала встречаться с бывшим парнем? — Помню, — кивнул Макс, гладя меня по спине. — Она не просто запрещала мне видеться с ним, — слова полились сами собой, и это было чистой правдой. — Она... пытала меня. Избивала. Она тогда думала, что я одержима темными силами. Хотя, — я сглотнула комок в горле, — на самом деле одержима была она. Я не стала уточнять, что под «одержимостью» я понимаю алкоголь и паранойю. Для Макса это прозвучало как подтверждение того, что в моей семье магия и безумие идут рука об руку.— Про то, что она тебя била... — в голосе Макса появились жесткие нотки. — Ты мне об этом не рассказывала. — Я... не хотела тебя пугать. — Я шмыгнула носом. — Думала, это в прошлом. Но сейчас... сейчас она говорит со мной тем же тоном, что и тогда. Честно говоря, я и сама не знаю, почему молчала об этих деталях. Наверное, потому что это было слишком больно и стыдно. Самое выделительное, переломное, чудовищное время в моей жизни. — Макс, — я подняла на него заплаканные глаза. — Я боюсь. Если я сейчас пойду домой, я могу... пропасть. Она может снова запереть меня. — И снова избить? Я молча опустила голову, и слезы снова потекли по щекам. — Нет, — твердо сказал Макс, сжимая меня в объятиях. — Тебе уже восемнадцать. Она не имеет права! — Но если это произойдет... я ничего не смогу сделать. Ты не знаешь ее. Она невменяема, когда в таком состоянии. — Я всхлипнула. Макс пытался успокаивать меня как мог. Он целовалмои мокрые щеки, гладил по голове, шептал, что все будет хорошо. В его объятиях мне действительно становилось легче. Я вдыхала его запах, чувствовала тепло его тела, и на секунду весь ужас отступал. О боже, как же я люблю этого человека! В этот момент я совсем забыла о своих манипуляциях, о лжи, о том, как я им управляю. Мне казалось, что между нами чистая, настоящая связь, построенная на искренних чувствах, а не на моем спектакле. Я так хотела в это верить, что почти поверила. Макс оделся и вызвался проводить меня до дома. Мы шли по холодным, пустынным улицам, крепко держась за руки. У моей калитки он остановился, еще раз крепко обнял меня, чмокнул в губы и сказал: — Все будет хорошо, слышишь? Мы обязательно увидимся завтра. Я позвоню тебе через час, ладно? Как только смогу. Просто чтобы убедиться, что у тебя все в порядке. — А если она заберет телефон? — спросила я, вцепившись в его куртку. — Как тогда? — Тогда я приду сюда. — В его голосе была сталь. — Я постучу в дверь. Я вызову полицию, если надо. Ты не одна, Лав. Запомни это. Я вцепилась в него мертвой хваткой, в миллионный раз уткнувшись носом в его куртку, а потом заставила себяразжать руки. Я медленно направилась к дому, чувствуя его взгляд спиной. Обернулась на пороге. Он стоял под фонарем, такой родной, такой далекий уже. Я вошла. Мать была на кухне. Услышав скрип двери, она вышла в коридор. Бутылка красного вина, наполовину пустая, стояла на столике в прихожей. Ее глаза были маслянистыми, злыми, смотрели сквозь меня. — Опоздала! — рявкнула она. — Я сказала — полчаса! Прошло сорок минут! — Автобуса долго не было, — соврала я, стараясь говорить ровно. — Врешь! — Она шагнула ко мне, и я отступила на шаг. — Телефон на базу! Эти слова ударили меня ножом в сердце, разбудив кошмар четырехлетней давности. Сцена повторялась с пугающей точностью. В пьяном состоянии ее глаза и вправду менялись — взгляд становился абсолютно безумным, чужим, напоминая ту самую одержимость, о которой я говорила Максу. — Нет, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не дам. — Что?! Ты еще перечишь мне?! — Я уже совершеннолетняя! Ты не имеешь права!— У тебя прав вообще ноль! Ты моя дочь, ты живешь в моем доме, и будешь делать то, что я скажу! — Она приблизилась вплотную, дыша мне в лицо перегаром. — Думаешь, я не знаю, чем ты там занимаешься? Думаешь, я не понимаю, почему ты так поздно приходишь? — Мам, прошу тебя, успокойся... — Не смей мне указывать! — взвизгнула она. — Я твоя мать! Я жизнь на тебя положила, а ты... ты воруешь мои вещи, врешь мне в глаза, шляешься неизвестно где! Она набросилась на меня, прежде чем я успела увернуться. Ее ногти впились мне в руки, оставляя глубокие царапины. Я вскрикнула от боли и неожиданности, а она вырвала телефон из моей ослабевшей руки. — Кто тебе разрешил лазать в моих вещах и брать мои книги?! — орала она, брызгая слюной. — Кто?! Дрянь! Ты думала, я не замечу, что они не на своем месте?! — Это просто книги! — закричала я в ответ, пытаясь вырвать телефон обратно. — Ты с ума сошла из-за каких-то книг! Она оттолкнула меня так сильно, что я ударилась спиной о стену. На мои попытки объясниться она отвечала новымиударами, пока не выдохлась. Закончилось все, как и много лет назад: она грубо втолкнула меня в мою комнату, я услышала, как поворачивается ключ в замке. — Посидишь, пока не поумнеешь! — донеслось из-за двери. — Как в старые добрые времена! Я потеряла свободу. Я потеряла Макса. Я сползла по двери на пол, обхватив колени руками, и беззвучно зарыдала, зажимая рот ладонью, чтобы она не услышала. Но сквозь пелену слез и отчаяния в голову начали заползать другие, более страшные мысли. Что, если из-за моего отсутствия мое влияние на него ослабнет? Что, если, оставшись один, без моих подсказок и трактовок, он задумается... например, о Даниэле? О том самом парне из магазина сумок, на которого он, как мне казалось, смотрел чуть дольше, чем нужно? Что, если Макса вновь настигнет этот проклятый соблазн, и он решит, что это не демоны, а его истинное «я»? Нет. Нет, нет, нет! Мой собственный страх показался мне чудовищным. Я ненавидела свою мать.Ненавидела ее всем сердцем за то, что она снова делает это со мной, за то, что разлучает меня с ним. Прошел час, показавшийся вечностью. Я немного успокоилась. Слезы высохли, оставив соленую корку на щеках. Я смотрела в потолок и понимала: сидеть сложа руки нельзя. Я не та беспомощная четырнадцатилетняя девочка, которую можно просто запереть в клетке. Я буду действовать так, как действовала тогда — я сбегу. Тогда, четыре года назад, мы жили в многоэтажке, и мой побег через окно по пожарной лестнице был смертельно опасным трюком, полным риска. Но я сделала это. Я справилась. Справлюсь и сейчас. Сейчас мы живем в двухэтажном частном доме. Мое окно на втором этаже. Это даже проще. Я дождалась, пока в доме стихнут все звуки. Мать, судя по всему, допила вино и отрубилась в своей спальне. Я подошла к окну, занавешенному тонкой тюлью. Сердце колотилось где-то в горле. Я отодвинула занавеску, уже мысленно прикидывая, как бесшумно открыть раму, как спрыгнуть на газон... И остановилась. Застыла соляным столбом.Потому что за окном, внизу, при свете луны я увидела их. Две фигуры. Они крались вдоль стены дома, стараясь держаться в тени, пробираясь прямо к моему окну. Я узнала их мгновенно. Высокий силуэт Макса в его зеленой куртке. И более низкого роста фигура Йен, которая жестами показывала ему, куда ставить ногу, чтобы не наступить на сухие ветки. Они здесь. Они пришли за мной. Макс и Йен пытаются пробраться к моему окну, чтобы спасти меня из этого проклятого дома. И в этот момент, глядя на них, я почувствовала не просто надежду. Я почувствовала невероятную, всепоглощающую, жгучую любовь к этому человеку, который, рискуя неизвестно чем, пришел за мной. И к Йен, которая, не зная всей правды, но уже возможно подозревающая меня в моих играх, помогает ему. Они здесь. Они правда здесь. Я не одна. Я прижалась лбом к холодному стеклу, глядя, как две тени замирают под моим окном, и впервые за долгое время позволила себе поверить, что все действительно может быть хорошо.