Мир страстей и сказок. Том 1. Иллюзия выбора.

— Погулять с Даниэлем? — мой голос резанул воздух сиэтлского вечера. Вопрос прозвучал как выстрел. Сухой, резкий, неожиданный даже для меня самой. Я пыталась сохранить ледяное спокойствие, но внутри уже всё кипело. Мы стояли под фонарным столбом , и вечерний воздух был наполнен запахом мокрого асфальта и выхлопных газов проезжающих мимо машин. — Зачем? — я смотрела на него в упор, не позволяя себе отвести взгляд ни на миллиметр. Мои руки самисобой сжались в карманах куртки в кулаки, ногти впились в ладони. Внутри всё дрожало мелкой противной дрожью, но я надежно запаковала эту дрожь в бетонный кокон внешней невозмутимости. Он должен видеть только сталь. Только контроль. Макс открыл рот, но слова застряли у него в горле. Его кадык дернулся, когда он сглотнул. А потом случилось то, чего я не предусмотрала в своих мысленных сценариях этого разговора. Он встретил мой взгляд — и я физически ощутила, как он ныряет в мои зрачки, как читает там всё: мою панику, мою ярость, мое отчаяние, которое я так тщательно маскировала. У меня всегда хорошо получалось прятать эмоции, но с ним этот номер давался с трудом. А сейчас — провалился с треском. Его лицо дрогнуло, побелело, и на нем появилось выражение испуганного ребенка, которого застали за чем-то запретным. Именно это выражение я ненавидела больше всего — оно делало его таким уязвимым, что мне одновременно хотелось и прибить его, и спрятать ото всех, включая меня саму. — Я… просто… понимаешь, Лав… — голос его заплетался, слова спотыкались друг о друга, падали и не могли подняться. — Это не то, что ты… Ну, ты не подумай ничего такого… Мы просто… он классный,правда. Он слушает ту же музыку, и мы говорили о фильмах Тима Бёртона, а еще… Он не договорил. Вдруг задрал голову вверх, уставившись в темнеющее небо, и замолчал на полуслове, будто забыв, что хотел сказать, будто какая-то неведомая сила нажала в его мозгу кнопку «пауза». Я проследила за его взглядом. Снег. Первый снег в этом году в Сиэтле. Он падал редкими, едва различимыми крупинками — не хлопьями, а скорее ледяной пылью, которая искрилась в свете уличных фонарей, прежде чем бесследно исчезнуть на еще теплом асфальте. Природа, словно опытный театральный режиссер, меняла декорации прямо во время сцены, создавая атмосферу для разговора, который должен был стать переломным. Я ненавижу снег. Эта мысль обожгла меня внезапно и остро, как всегда. Ненавижу. Всегда ненавидела. И сейчас, глядя на эту ледяную крупу, падающую с равнодушного неба, я возненавидела его снова, с новой силой.Снег в моей жизни никогда не приходил один. Он всегда тащил за собой шлейф бед. Когда моя мать впервые узнала о моих отношениях с Итаном — была зима. Снег падал за окнами нашего дома так же беззвучно, как сейчас, пока она кричала, что я опозорила семью, что я шлюха, что я сломала жизнь себе и всем вокруг. Ее голос тогда смешивался с белым шумом за окном, и этот звук до сих пор отзывается во мне холодом. Когда я сбегала из дома бабушки с дедушкой, которые жили в Форксе, куда мать отправила меня в ссылку, чтобы разлучить с Итаном — я бежала пешком до трассы, ловить попутки до Сиэтла, и вокруг тоже был снег. Холодный, колючий, безжалостный. Он забивался в кроссовки, таял на ногах, и я думала: если я не замерзну насмерть здесь, то выживу где угодно. И сейчас... сейчас он снова здесь. Символизм этого времени года всегда значил для меня только одно: впереди страдания. Все хорошее случалось со мной летом. Все плохое — когда земля покрывается белым саваном. Макс, видимо, решил, что я забыла о теме разговора. Он с облегчением уставился на снег, будто это было спасением, ниспосланным свыше, и уже открыл рот, чтобы заговорить о погоде, о том, какой красивыйпервый снег, о чем угодно, только не о Даниэле. Но я не позволила. — Так зачем тебе хочется гулять с Даниэлем? — мой голос резанул снова, возвращая его с небес на землю, прямо в это мгновение, от которого нельзя убежать. Макс дернулся, будто от пощечины. — Лав, это не то, что ты думаешь, — затараторил он, и каждое его слово было пропитано той особенной фальшью, когда человек очень хочет, ы ему поверили, но не знает, как сделать свою ложь убедительной. Это была даже не ложь в чистом виде — это была паника, переодетая в слова. — Я просто хочу с ним дружить. Честно. Он мне нравится. Ну, как друг. Понимаешь? У меня мало друзей... вообще мало. А он... мы находим общий язык. Он слушает музыку, которую я люблю. Он смешной. Мы вчера полчаса ржали над мемами про енотов, ты бы видела. И он тоже думает, что «Темный рыцарь» — это гениально, но при этом Нолан немного переоценен, представляешь? Я ни с кем не мог это обсудить нормально, а он сразу понял. — А как же я? — я выделила голосом каждое слово, вбивая их, как гвозди в крышку его гроба. — Я — твоя девушка. Та, которая должна понимать тебя лучшевсех. А как же Йен? Твоя любимая подруга, с которой вы знакомы сто лет. — Ну, вы же девушки, — он развел руками, будто это объясняло всё. Будто это был универсальный ответ на любой вопрос. Глупый, наивный, мальчишеский жест. — И что с того? — я усмехнулась, но усмешка вышла злой, колючей, как та ледяная крупа, что падала с неба. — С каких пор пол имеет значение для дружбы? Ты серьезно сейчас это говоришь? И вообще, впервые вижу такое нежное желание парня дружить с другим парнем. Это так трогательно, прямо слезы наворачиваются. — Мой голос сочился сарказмом, как мед из перевернутой банки — медленно, тягуче, неостановимо. — Или, может, он тебе нравится не как друг? Может, дело в чем-то другом? — Как друг! — выкрикнул Макс, и в его глазах блеснуло что-то, похожее на отчаяние. Чистое, незамутненное отчаяние затравленного зверька. — Только как друг! Лав, ну пожалуйста, поверь мне. Я же никогда тебе не врал. Никогда. Он смотрел на меня снизу вверх (когда он успел стать ниже? я что, выросла за этот месяц? или это он сжался под грузом моих вопросов?), и лицо его было таким несчастным, таким потерянным, что мое сердце, этотпредательский кусок мышц в груди, дернулось и заболело. По-настоящему, физически заболело, как будто его сжали ледяной рукой. Я вдруг увидела в нем не парня, с которым спорю, не объект моих психологических экспериментов, а маленького мальчика, которого хочется прижать к себе, закрыть собой от всего мира, от всех бед, включая меня саму. Я шагнула к нему и резко обняла. Так крепко, что он ойкнул. Мои руки сомкнулись у него на спине, я прижалась щекой к его плечу и вдохнула знакомый запах его куртки — смесь уличного холода, его одеколона и чего-то такого родного, что у меня защипало в носу. — Макс, я понимаю... — прошептала я ему в плечо. Голос мой дрожал, но я уже не могла это контролировать. Я врала. Конечно, я ничего не понимала. Его внезапная, почти маниакальная тяга к Даниэлю была подозрительной до прозрачности, как стекло. Но сейчас, чувствуя, как он мелко дрожит в моих руках, мне хотелось положить к его ногам весь мир, если бы он только попросил. Если бы только перестал так дрожать.Я отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Взяла его за подбородок, заставляя смотреть на меня. Его глаза покраснели, в уголках блестела влага, которую он отчаянно пытался удержать. Ресницы слиплись. Ноздри раздувались от частого дыхания. — Макс, я не против твоей дружбы с ним, — сказала я твердо, хотя внутри меня каждая клетка кричала, что я лгу, что я против, что я готова разорвать этого Даниэля голыми руками, стереть его в порошок, сделать так, чтобы он исчез из нашей жизни навсегда. — Всё хорошо... слышишь меня? Мне стало трудно дышать. Воздух вдруг превратился в кисель. Я сделала вдох, потом еще один, но легкие отказывались наполняться. — Макс, я люблю тебя, — выдохнула я. Он молчал. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять. Вечность. Снежинки падали на его волосы, таяли там, превращаясь в капельки воды. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то такое сложное, что я не могла прочитать. — Ты меня слышишь? — мой голос дрогнул, бетонный кокон дал трещину, и из нее полезло наружу всё то,что я так старательно прятала: страх, неуверенность, отчаяние. — Скажи что-нибудь. Макс. Пожалуйста. — И я тебя люблю, — наконец ответил он. Голос сел, осип, будто он прокричал весь день напролет, хотя мы только раз говаривали шепотом посреди улицы. В глубине души, в самом темном ее углу, где даже я старалась не включать свет, жило знание. Холодное, змеиное, неумолимое. Оно шептало: «Твоя терапия не работает. Твои ритуалы, твои разговоры о судьбе, твоя ложь о ведьмах, о том, что ты видишь ваше общее будущее с ним, — всё это пыль. Он не изменился. Влечение к парням никуда не делось. И Даниэль здесь не просто друг. Он — катализатор. Он — зеркало, в котором Макс видит себя настоящего. И ты этого настоящего боишься больше всего на свете». Я отгоняла этот голос. Затаптывала его, затыкала рот молитвами, которые читала в церкви, где мы с Максом теперь бывали так часто, и мыслями о том, что мы предназначены друг другу звездами. Я не хотела верить. Ни в коем случае. Потому что если поверить — придется признать, что я проигрываю. Что всё, что я построила, всё, чем я дышала последние месяцы, рушится, как карточный домик от одного дуновенияветра. Немного успокоившись, мы взялись за руки и медленно побрели к дому Йен. Снег всё усиливался, теперь он падал уже не ледяной пылью, а настоящими пушистыми хлопьями, которые мягко ложились на тротуар, создавая тонкую белую пелену. Наши следы оставались на ней темными пятнами. Мы шли молча. Я сжимала его холодную руку в своей и думала о том, что зима только начинается. Что впереди долгие месяцы холода, темноты и этого проклятого снега. Что мне придется бороться. Бороться за него, за нас, за ту иллюзию счастья, которую я себе выстроила. Макс проводил меня до самой двери, чмокнул в щеку сухими, холодными губами и быстро ушел, почти побежал к себе, не оборачиваясь. Я смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в снежной пелене. А я, войдя в квартиру, сразу отправилась в душ. Я долго стояла под горячими струями, почти обжигающими, пытаясь смыть с себя липкое чувство надвигающейся катастрофы. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которых я даже не заметила. Впереди ещё был вечер с Йен, готовка пасты — можетбыть, это меня отвлечет. Может быть, если я загружу себя бытовыми делами, тот голос в глубине души заткнется хоть на пару часов. *** Месяц пролетел как один бесконечный, тоскливый день. Время близилось к Рождеству, но для меня оно ползло улиткой по лезвию ножа — медленно, мучительно, оставляя за собой кровавый след. За этот месяц мало что изменилось, если не считать мелочей. Я наконец устроилась на работу. Не в эзотерический магазин «Сад Гекаты», как хотелось бы, а в обычный «Старбакс» на углу Пайн и Терс-авеню. Ирония судьбы: незадолго до этого я вычитала в интернете теорию, что лик богини Гекаты зашифрован не только в статуе Свободы, но и в логотипе «Старбакса». Русалка с двумя хвостами — на самом деле не русалка, а символ тройственной богини, покровительницы перекрестков, магии и некромантии. Эта теория дико заинтересовала Макса. Как-то вечером, пока Йен не было дома (она уехала к Кейт на ночь), мы сидели за ее компьютером, изучали статьи, делали скриншоты и записывали выводы в новую общую тетрадь. Мы назвали её «Hic sunt leones» — «Здесь обитают львы». Именно так на древнихкартах обозначали неизведанные, опасные земли. Мы писали туда о сатанизме, об иллюминатах, о рептилоидах, о тайных обществах и масонских символах. За месяц мы исписали полтетради мелким почерком, вклеивали туда распечатки с форумов, рисовали схемы. Макс мечтал, что в будущем мы будем путешествовать по миру, исследуя эти теории на практике, и создадим свою коллекцию расследований. Я слушала его и кивала, улыбалась, поддакивала, а сама думала о том, что в этих мечтах нет Даниэля. И это меня успокаивало. Это давало мне надежду. Я работала в «Старбаксе», Макс устроился в «KFC» неподалеку — нам повезло найти смены так, чтобы графики хотя бы иногда совпадали. Но почти каждый день после своей смены он находил время, чтобы забежать на работу к Даниэлю. Сначала я держалась. Стискивала зубы до скрежета и твердила себе, что я взрослый человек, что доверие — основа отношений, что я сама разрешила эту дружбу. Но их «дружеские свидания» учащались. Сначала раз в неделю, потом два, потом три. А наши с Максом походы в церковь, наши вечера вдвоем, наши разговоры о будущем — становились всё реже. Сокращались, как шагреневая кожа. Мои эмоции накапливались, как вода в стакане, в который медленно, но безостановочно льют из крана. Уровень поднимался. Еще немного — и края перельются, и тогда вода хлынет наружу, затопляя всё вокруг. Я не знала, что тогда сделаю. В такие моменты мне казалось, что я способна на всё. Абсолютно на всё. Причинить боль, разрушить, уничтожить — если это поможет сохранить его. Мне становилось дико страшно. Страшно потерять Макса. Потерять контроль. Страшно остаться одной в этом городе, в этой жизни, которую я выстроила вокруг него, как крепость. Даже предрождественская атмосфера не спасала. Наоборот — нагнетала. Снег. Я ненавижу снег. А значит, ненавижу и всё, что с ним связано. Этот город наряжался к празднику, как женщина к встрече с богатым любовником, — ярко, вызывающе, фальшиво. Витрины сияли огнями, на Пайк-Плейс-Маркет пахло хвоей и глинтвейном, по радио беспрерывно играли джинглы, от которых хотелось выть. А у меня внутри поселилась черная, липкая пустота, котораяразрасталась с каждым днем. Но у других всё, казалось, налаживалось. Город готовился к Рождеству не спеша, с тем особым северо- западным достоинством. Над заливом Эллиот-Бэй загорались огни на паромах, в Квин-Анн викторианские особняки соперничали друг с другом обилием гирлянд, а в центре небоскребы отражали огни, становясь похожими на стопки подарков, перевязанных светящимися лентами автострад. Люди таскали елки, покупали подарки, улыбались друг другу. Я смотрела на эту сказку и чувствовала себя призраком. Бестелесным наблюдателем, который вот- вот исчезнет, сотрется из этого мира, как стертая фотография. *** Возвращаясь с работы домой, я поймала себя на мысли, что уже месяц не разговаривала с матерью. С того самого дня, как сбежала. Были только смс из спам-папки, которые я находила, когда случайно открывала уведомления, — полные яда сообщения: «сбежала как крыса», «предательница семьи, и всё из- за какого-то парня». Пару дней назад у моего младшего брата Сэма был день рождения. Двенадцатьлет. Я никак его не поздравила. Совесть, которую я считала давно атрофированной, вдруг кольнула острым жалом. Я достала телефон, нашла номер мамы в черном списке, сняла блокировку и нажала «вызов». Сердце колотилось где-то в горле. Я шла по Пайк-стрит, и вокруг меня текла обычная вечерняя жизнь города, но я ничего не замечала. Гудки шли долго. Один. Два. Три. Четыре. Я уже хотела сбросить, когда раздался щелчок. — Слушаю, — голос матери был сухим и официальным, будто она понятия не имела, кто звонит. Будто я была чужим человеком, ошибившимся номером. — Привет, мам. Пауза. Короткая, но весомая, как гиря. — Ну, здравствуй, Лав. — В ее голосе прорезалась елейная осторожность, та самая, которую я ненавидела больше всего. — Что-то случилось? Денег прислать? — Нет. Всё хорошо. Просто решила позвонить. Как дела?— Нормально, — отрезала она. Потом, не выдержав, добавила: — Ты там живая вообще? Не голодаешь? Каково живется на улице? Без семьи, без поддержки? — Я не на улице, мам. Не преувеличивай. Я работаю. У меня есть крыша над головой. — Ну да, — в ее голосе зазвенела сталь, холодная, знакомая до боли, — у того парня. Как там его? Макс? Передавай привет своему Максу. — Мам, ты сама знаешь, почему я сбежала. Ты сама виновата. — Я старалась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул, сорвался на последнем слове. — Ты избила меня и заперла в комнате. Как тогда, в четырнадцать. Я больше не ребенок, чтобы ты могла так со мной обращаться. — Я тебя не выгоняла! Ты ушла сама! — мать перешла на крик, и я представила, как она расхаживает по кухне, размахивая свободной рукой, как она это всегда делала во время скандалов. — Всё, что я делала, я делала ради тебя и твоего младшего брата! Ради вашего будущего! А ты... ты просто неблагодарная дрянь! Ты всегда была дрянью, с самого детства! При чем здесь Сэм? К чему она вечно приплетает свой материнский героизм? Как же это мерзко звучало —эта отработанная годами пластинка, эти слова, которые я слышала сотни раз. Я пропустила ее крик мимо ушей. Дождалась, пока она выдохнется, и сказала: — Передай Сэму привет. И пусть не обижается, что я не поздравила его с днем рождения. Мать будто не услышала. Или сделала вид, что не услышала. — А про отца ты не вспоминала? Он тоже за тебя волнуется. Каждый вечер спрашивает, не звонила ли ты. Глаза в пол, вздыхает. Ты хоть представляешь, что ты с нами делаешь? Мы же ночами не спим! Я прекрасно понимала, что отцу на меня всё равно. Моя мать всегда была для него важнее. Он — классический подкаблучник, тень, которая только кивает и поддакивает. Вряд ли он там «скучает по мне». Скорее, мать просто приписывает ему свои эмоции, как всегда. — Мам, ладно. Мне пора. Может, еще созвонимся. Но не сейчас. Я нажала «отбой», не дожидаясь ответа, и тут же вернула номер в черный список. Руки дрожали. Нехватало еще, чтобы она позвонила при Йен или, не дай бог, при Максе. Потом сама наберу. Если захочу. Если соберусь с силами. *** В маленькой квартире Йен всё было украшено по- праздничному. Мы с ней постарались. Гирлянды соседствовали на стенах с постерами рок-групп — в тесноте, да не в обиде. Рядом с фигурками Геральта из «Ведьмака» и коллекционными демонами из хорроров стояли финские гномы и олени Санты. Эклектика полная. А на столе у компьютера красовалась небольшая, но пушистая елка, которую мы нарядили вместе под какую-то старую рождественскую комедию. Сама Йен валялась на диване в огромной мужской пижаме в клетку, закинув ноги на подлокотник, и поглощала литровое ведро мороженого, уставившись в телевизор. Ее мальчишеская шевелюра была растрепанна в разные стороны, как у типичного парня после бурной ночи. Вообще, живя с Йен, я всё больше убеждалась, что делю квартиру не с девушкой, а с пацаном. Ее манера сидеть, развалившись, занимая полдивана, разговаривать, пересыпая речь матом, есть, даже храпеть по ночам — всё было мальчишеским. Типичная лесбиянка, подумала я небез иронии, подходящая под все возможные стереотипы. — Привет, — бросила я, скидывая куртку на кресло. — Что за сериал? — «Ты», — не отрываясь от экрана, буркнула Йен. Она засунула ложку в рот и вытащила ее, облизнув. — Что «ты»? — не поняла я, вешая шапку на батарею. — Ты! — рявкнула она и закатила глаза к потолку. — Господи, Лав, ты дура? Сериал называется «Ту-у-у»! — она пропела это с интонацией из заставки. — Ну, знаешь, книжный магазин, сталкеринг, убийства. Классика. Садись давай, я только на третьей серии. Она коротко пересказала сюжет, не отрывая взгляда от экрана: парень влюбляется в девушку, начинает следить за ней в соцсетях, проникает в ее жизнь, а потом убивает всех, кто мешает их любви. И вынужден это скрывать. Постоянно. Сюжет неприятно кольнул где-то в груди. Что-то в нем отозвалось странным эхом. Я ведь тоже... могла бы? Нет, я никого не убивала. Но могла бы? Ради любви? Ради Макса? Хотя, наверное, у меня «кишка тонка». А может, и нет. Кто знает, на что я способна, если меня действительно припрет к стенке?— Как там Макс? — Йен облизала ложку и закинула ее в пустое ведро, которое с гулким звуком упало на пол. — Давно в гости не заходил, козлина. — Он с Даниэлем гуляет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Они теперь часто видятся. Йен промычала что-то неопределенное — то ли «понятно», то ли «ну и хрен с ним» — и с удивительной ловкостью сменила тему. Она вообще не любила задерживаться на неприятных вещах. — На Рождество что делать будем? Я думала вечеринку замутить, но все нормальные люди будут с семьями. А мы, два изгоя общества, чем займемся? — она похлопала по дивану рядом с собой, приглашая меня сесть. — Не знаю. Еще не думала. — Я плюхнулась рядом, стянув с нее часть пледа. — Наверное, будем тупить дома. — Надо купить продуктов на троих. Макса позови, пусть этот дурачок с нами сидит. — Йен почесала живот под пижамой. — Палтуса обязательно возьмем. Жареный палтус с картошкой — это святое. Мать моя так готовила, когда я мелкая была. Ностальгия, блин.Странно было слышать такое от Йен, с её вечно циничным характером. Что она хочет провести семейный праздник с нами, а не с девушкой или кем- то из своих бесчисленных знакомых. Мы, конечно, дружили, но не настолько близко, как она, например, с Майклом. Мне показалось это милым. Трогательным даже. — Обязательно всё устроим, — пообещала я. — Я даже могу испечь что-нибудь. Пирог, например. — О, давай! — Йен оживилась. — Только не с яблоками, я яблоки ненавижу. С вишней. Или с шоколадом. Мы посмотрели еще пару серий. Сериал затягивал — эта история про парня, который оправдывал свои убийства любовью, казалась одновременно отвратительной и завораживающей. В какой-то момент, когда пошли титры, Йен резво вскочила с дивана, аж пружины заскрипели. — Слушай, а пошли в круглосуточный! — загорелась она, глаза заблестели. — Купим мясо, сделаем гуляш! Ночью! Это же гениально! Представляешь: ночь, за окном снег, а мы тут гуляш варим, как хоббиты в своих норах.Странное желание — варить гуляш посреди ночи. Хорошо хоть, Йен не беременна, усмехнулась я про себя. Хотя с её образом жизни это было бы сенсацией вселенского масштаба. Кстати, с тех пор как я поселилась у Йен, она стала чаще готовить домашнюю еду. Раньше, по ее словам, она питалась только суши-сетами, покупной пиццей и нутеллой. Она не замечала этих перемен в себе, но я замечала. Мне даже было приятно — значит, мое присутствие на что-то влияло. И вообще, никакого напряжения, которого я так боялась, не было. Ни разу не было моментов, когда она могла бы меня раскусить в моих психологических воздействиях на Макса. Зато были моменты, когда она при мне откровенно флиртовала по телефону с разными девушками (и парнями, да, бывало и такое), а потом уезжала к ним на ночь, оставляя меня в квартире одну. И всё это в тайне от ее официальной девушки, Кейт. Но это ее личное дело. Я старалась не лезть, как бы мне это ни претило. В целом, жили мы хорошо. И искать съемное жилье для нас с Максом я особо не торопилась. Да ивозможности пока не было — мы только первый месяц отработали, накопить на нормальную квартиру можно будет только после новогодних праздников. А пока что эти стены стали для меня почти родными. *** Пока мы стояли в очереди в круглосуточном супермаркете, я толкала тележку, а Йен уткнулась в телефон, листая какие-то мемы. Я тоже достала свой — просто чтобы убить время. Листала страницу Макса (ничего нового, только репосты мемов про котиков), потом, как заведенная, машинально зашла на страницу Даниэля. Я делала это каждый день, иногда по несколько раз. Сама не знала, зачем я это делаю. Надеялась найти что-то? Или боялась найти? Именно сейчас, в эту самую секунду, я увидела то, что боялась увидеть весь этот месяц слежки. На странице Даниэля появилось новое фото. Они вдвоем с Максом. В кинотеатре, судя по фону — темный зал, отблески экрана на лицах. Сидят близко- близко, склонившись друг к другу головами, на коленях у них общее ведро попкорна, и руки их соприкасаются, тянутся к одной порции. Макс улыбается. Так, как он улыбался мне в первые дни нашего знакомства. Открыто, счастливо, беззаботно.Так, как он не улыбался мне уже давно. Подпись под фото: «Лучший способ провести вечер пятницы — с этим чуваком и попкорном #друзья #кино #зимавсиэтле». В груди что-то оборвалось. Резко, больно, будто лопнула струна. За весь месяц ни разу я не находила ничего подобного. Ни одного совместного фото в соцсетях. А теперь — вот оно. Доказательство. Публичное. Настоящее. Мои колени задрожали, руки похолодели так, что я еле удержала телефон. Зачем я тогда разрешила? Зачем дала этому случиться? Идиотка. Какая же я идиотка. Я думала, что смогу это контролировать. Что наше влияние, церковь, мои слова — всё это перевесит. А он просто пошел и выложил фото, даже не подумав, что я могу это увидеть. Или подумав? Может, он хотел, чтобы я увидела? Я хотела немедленно позвонить Максу, закричать, потребовать объяснений, устроить скандал прямо здесь, посреди супермаркета. Но рядом стояла Йен. Ей бы точно не понравилось наблюдать мою истерику. Она бы начала задавать вопросы, на которые у меня небыло ответов, которые я не хотела давать. Я сжала зубы так, что челюсть заболела, и до утра изображала спокойствие. Улыбалась, помогала Йен чисти ть лук, резать мясо, ела этот чертов гуляш, мыла посуду, смеялась ее шуткам. И внутри меня горел пожар. Настоящий, выжигающий всё дотла. *** Не знаю, как я выдержала эту ночь. Я почти не спала — лежала, смотрела в потолок и представляла, как буду с ним говорить. Репетировала фразы. То злые, то спокойные. То обвиняющие, то понимающие. К утру голова раскалывалась, а в груди поселился тяжелый, холодный камень. Утром, слава богу, не нужно было ни на учебу, ни на работу — суббота. По субботам в католическом соборе Святого Иакова всегда проходила утренняя месса в десять утра, на которую мы с Максом ходили неукоснительно. В последнее время пропускали только будничные вечерние службы — из-за работы и его «гулянок» с Даниэлем. Я приехала к собору раньше времени, за полчаса. Встала, как Хатико, у входа, спрятавшись под козырекот падающего снега, и ждала. Предварительно мы списались, он обещал быть. Я отошла подальше от входа, туда, где меня не увидит отец Хоссэ, если вдруг выйдет раньше времени, и закурила. Этот маленький грешок я тщательно скрывала от священника. Сигарета дрожала в пальцах, дым уносило ветром в серое, низкое небо, из которого всё сыпал и сыпал снег — теперь уже не прекращаясь. Собор возвышался надо мной, массивный, каменный, с витражами, за которыми уже горел свет. Где-то внутри уже настраивали орган, и сквозь стены доносились приглушенные звуки. Люди входили внутрь, стряхивая снег с пальто и зонтов. Я курила и смотрела, как снежинки падают на мои ботинки и тают. И вот Макс показался вдалеке. Фигура, плетущаяся по заснеженному тротуару еле-еле, будто каждый шаг давался ему с невероятным трудом. Он шел, опустив голову, руки в карманах, плечи ссутулены. Когда он подошел, я сразу поняла: настроение хуже некуда. Его лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени, губы потрескались. Он выглядел так, будто тоже не спал всю ночь.— Всё в порядке? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, будто я и не видела никакого фото. Будто ничего не случилось. — Угу, — промычал он и, достав из кармана пачку, закурил. Рядом со мной. До сих пор было непривычно видеть его с сигаретой. Он был таким невинным до меня — никаких вредных привычек. Никотин, алкоголь — ничего. А теперь курит. И пьет иногда. Я сделала его таким. Эта мысль кольнула, но я отогнала ее. — Твое «угу» звучит неубедительно, — заметила я, выпуская струйку дыма в сторону. — Лав, всё хорошо, — отрезал он, глядя куда-то в сторону, на проезжающие машины. Его голос был глухим, безжизненным. Я хотела спросить про Даниэля. Про фото. Язык чесался, шило свербело в одном месте. Слова уже вертелись на языке: «Я видела ваше фото. Выглядите счастливыми. Расскажешь, как прошло кино?» Но я решила отложить. После мессы. Сейчас, глядя на его осунувшееся лицо, на эту серую кожу и тени под глазами, я понимала, что не могу. Пока не могу.Мы затушили сигатеры подошвами ботинок и вошли в собор. Внутри всегда было прохладно, но сегодня этот холод казался особенным — торжественным, величественным, почти осязаемым. Утренний свет пробивался сквозь витражи, разбиваясь на тысячи цветных осколков, которые прыгали по каменному полу солнечными зайчиками, смешиваясь с электрическим светом люстр. В воздухе пахло воском, старыми книгами и... хвоей. Много хвои. Своды собора, обычно суровые и аскетичные, теперь были увиты гирляндами из живой зелени. Темно- зеленые ветви пихты, перевитые алыми лентами и золотыми бантами, спускались с колонн тяжелыми ароматными фестонами. Это было красиво. Но как- то... приручено. Дикую природу заставили служить камню, обрамили ею холодную архитектуру. У алтаря раскинулся огромный вертеп. Фигуры почти в человеческий рост, искусно вырезанные из дерева и раскрашенные так живо, что казалось, еще миг — и волхвы зашепчутся, указывая посохами на Вифлеемскую звезду. Звезда висела отдельно, над яслями, — огромный золотой фонарь, источающий теплый, медовый свет. А в яслях, устланных настоящим сеном, лежала пустота. Маленькая фигурка младенцапоявится здесь только в полночь, двадцать пятого. Эта пустота, это ожидание наполнения почему-то царапнуло меня по сердцу сильнее любых гимнов. Скамьи были заполнены людьми, закутанными в пальто и шарфы. Кто-то прятал зевоту в воротник, кто- то, наоборот, ловил ртом каждый звук органа, который сейчас тихо настраивался на торжественный лад, наполняя пространство глубокими вибрациями. Макс сел рядом со мной на нашу обычную скамью, у самого прохода. Его молчание было тяжелее всех этих сводов. Он даже не снял перчатки. Сидел, сцепив руки в замок, и смотрел в одну точку — туда, где пустовали ясли. Грустный? Нет, это слово не подходило. Опустошенный. Словно из него вынули стержень, и теперь он держался вертикально только по привычке. Я изучала его лицо краем глаза. Обычно, когда он злится, его челюсть чуть выдается вперед, а на переносице появляется складка. Сейчас челюсть была расслаблена, даже слишком, придавая ему беззащитное, почти детское выражение. Губы плотно сжаты, но не в обидную линию, а в какую-то смиренную, тонкую, бледную полоску. Ресницы опущены, он смотрит вниз, на свои руки.Вчерашнее фото врезалось в память каленым железом. Кинотеатр, общее ведро попкорна, его улыбка — та самая, которую я так люблю. Меня снова обожгло изнутри. Я напомнила себе: после мессы. Обязательно спрошу. Хватит терпеть. Но сейчас, глядя на его профиль, освещенный медовым светом рождественской звезды, я чувствовала не гнев, а щемящую, горькую жалость. Что с ним? Если это из-за Даниэля, почему он выглядит не виноватым, а потерянным? Почему у него такой вид, будто мир рухнул, а не у меня? Отец Хоссэ поднялся на амвон, обвел паству спокойным, внимательным взглядом, и шум в соборе стих мгновенно, будто кто-то убавил громкость. — Рождество приближается, — начал он. Его голос с легким испанским акцентом разнесся под сводами, заполняя каждый уголок. — Мы стоим на пороге великой тайны. И сегодняшнее чтение — о том, как эта тайна начинала свой путь в мир. Он раскрыл тяжелую книгу в кожаном переплете. Макс замер, перестал дышать. Я видела, как напряглись его плечи. — Чтение из Евангелия от Луки, — провозгласил отецХоссэ. — Святая глава. «Послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу, именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве: Мария». Голос священника лился ровно, но слова падали в тишину, как камни в глубокий колодец — с тяжелым, глухим звуком. «Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою. Она же, увидев его, смутилась от слов его и размышляла, что бы это было за приветствие». Я снова посмотрела на Макса. При слове «смутилась» его ресницы дрогнули. Он моргнул, будто отмахиваясь от видения. Взгляд его был прикован к статуе Девы Марии в вертепе. Ее деревянное лицо, искусно раскрашенное, выражало именно то, о чем говорилось в Евангелии: легкое недоумение и глубокое смирение перед высшей волей. — И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; и вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. Солнечный луч, прорвавшись сквозь облачность, скользнул по витражу и упал прямо на пустые ясли. Они вспыхнули, залитые алым и золотым светом,заиграли красками. Макс вздрогнул всем телом. На его лице промелькнуло выражение такой острой боли, что мне захотелось схватить его за руку, сжать, удержать. Но я не двинулась. Я смотрела, как на его щеке, под глазом, пульсирует жилка. Редко, но сильно. — Мария же сказала Ангелу: как будет это, когда Я мужа не знаю? — голос священника зазвучал громче, торжественнее. — И Ангел сказал Ей в ответ: Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя... «Осенит». Слово прозвучало почти физически, как удар. Макс медленно поднял руку и провел пальцами по щеке, от скулы к подбородку. Жест был автоматический, усталый, бессознательный. Так гладят себя люди, которые не знают, куда деть руки от горя, когда слез уже нет. В его глазах не было слез. Только сухая, выжженная пустота. Словно он сам был этими пустыми яслями, ждущими, когда в них положат что-то, что навсегда изменит мир. Или уже положили, но не то, совсем не то, что ожидалось. — Тогда Мария сказала: се, Раба Господня; да будет Мне по слову твоему. — Отец Хоссэ выдержал долгую, весомую паузу. — И отошел от Нее Ангел. Слова повисли в воздухе, смешиваясь с запахом ладана и хвои. «Да будет Мне по слову твоему». Смирение. Принятие. То, на что я была абсолютно неспособна. Я не могла просто принять то, что видела вчера. Я хотела знать. Я хотела бороться. Я хотела вырвать эту правду зубами, если потребуется. Но глядя на профиль Макса, освещенный этим странным, медово-алым светом, я понимала: сейчас — не время. Он стоял на краю пропасти. И любой толчок, любое неосторожное слово могли стать последними. Орган грянул торжественный аккорд, наполнив собор мощным звуком, от которого задрожали скамьи. Я положила свою руку поверх его перчатки. Он не отдернул, но и не сжал мои пальцы в ответ. Только выдохнул — долго, протяжно, со свистом, как человек, который наконец разрешил себе дышать после долгого пребывания под водой. *** После мессы отец Хоссэ коротко спросил о наших делах, задержав нас у выхода. Даже он, со своей пастырской чуткостью, заметил, что мы сегодня не в духе.— Дети мои, — сказал он, положив тяжелую руку мне на плечо, — в преддверии Рождества важно помнить, что свет приходит даже в самую темную ночь. Не забывайте об этом. Пытаясь приободрить нас, он сунул нам по конфете. Не обычные леденцы, а хорошие, немецкие «Toffifee», которые он всегда покупал для детей из прихода. Мы поблагодарили, сунули конфеты в карманы и вышли на улицу. На улице моросил мелкий снег — не те крупные хлопья, что были ночью, а мелкая, противная крупа, которая лезла за шиворот и таяла на лице. Небо было затянуто серой пеленой. — Пройдемся до района пешком, — предложил Макс тихо. — Не хочу на автобусе. Только сначала постоим вон там. — Он указал на смотровую площадку за собором, откуда открывался вид на залив. — Оттуда красивый вид. Покурим и пойдем. Я кивнула. Мы прошли по расчищенной дорожке к ограждению. От ступеней собора залив Эллиот-Бэй открывался внезапно и полностью. Внизу, за крышами даунтауна, за припаркованными машинами, лежала свинцоваягладь воды — тяжелая, неподвижная, как жидкий металл, как ртуть, разлитая по гигантской чаше. Зимнее солнце, которое так и не показалось толком, цеплялось за горизонт где-то далеко за Олимпийскими горами, окрашивая край неба в бледно-розовый, почти призрачный цвет, но до воды этот свет не доставал — она оставалась холодной, стальной, равнодушной. Мы стояли молча минут пять, может, больше. Смотрели на паромы, похожие на игрушечные, скользящие по заливу к Бремертону и Бейнбриджу, на чаек, кричащих где-то вдалеке, на медленно ползущие по автостраде машины. Макс курил, я просто смотрела на воду, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. А потом он заговорил. — Лав... — голос его сорвался, сел. Он глубоко вздохнул, затянулся, выдохнул дым. — Лав, я влюбился. Мир вокруг перестал существовать. Звуки исчезли, краски поблекли, паромы замерли на воде, чайки замолчали. Осталось только это слово, повисшее в воздухе ледяной глыбой, готовой рухнуть и раздавить меня.Я медленно повернулась к нему. Снежинки падали на его волосы, на плечи куртки, таяли. — В Даниэля? — выдавила я. Голос прозвучал хрипло, чужо, будто не мой. Будто кто-то другой говорил моими губами. Адреналин ударил в голову, затопил всё горячей волной. Кулаки сжались сами собой. — Макс, отвечай. — Я шагнула к нему, сокращая расстояние. — Отвечай мне! — последнее слово сорвалось на крик, прорезавший тишину заснеженной площадки. Я била его ладонями по груди, не сильно, но отчаянно, вкладывая в эти удары всю боль, всю ярость, весь страх. — Отвечай! Скажи мне! Ты влюбился в этого… в него? — Я не знаю, что мне делать! — выкрикнул он в ответ, и лицо его исказилось гримасой такой острой, невыносимой боли, будто я вонзила нож ему в сердце и провернула. Слезы брызнули из его глаз, потекли по щекам. — Я не знаю! Я не хочу! Но я не могу ничего с собой поделать! — Ты понимаешь, что тобой управляют?! — Я включила свое главное оружие — тот голос, который всегда работал. Голос стал твердым, чеканным, как приговор.Я вдалбливала в него каждое слово, вбивала, как гвозди. — Эти сущности, эти суккубы! Я же говорила тебе о суккубах , помнишь? — Я тыкала пальцем ему в грудь, вбивая информацию в подкорку. — Они вселяются в тех, к кому ты испытываешь влечение, они управляют тобой через похоть! Это не ты, Макс! Это они! — Я не хочу подчиняться бесам! — Макс схватился за голову руками, сжал виски, будто пытаясь удержать череп от раскалывания. — Я молюсь! Я хожу в церковь! Но я не могу не думать о нем! Не могу! Что мне делать, Лав? Что мне делать?! Он плакал. По-настоящему, навзрыд, размазывая слезы по лицу вместе с тающим снегом. Я никогда не видела его таким. Если раньше один намек на грусть на его лице заставлял мое сердце ныть и сжиматься, то теперь, глядя на это истеричное, залитое слезами лицо, на эти красные глаза, на трясущиеся губы, мне казалось, что меня разрывают на части. Что каждая его слеза — это рана на моем теле. — Макс, мы же с тобой не делали ритуалы, о которых я говорила, помнишь? — затараторила я, хватаясь за последнюю надежду. Голос мой дрожал, срывался. — Мы только в церковь ходим, но она не панацея! Простоходить в церковь недостаточно, когда бес уже внутри, когда он уже пустил корни! — Даже сейчас мы были в церкви, и мне ни капли не легче! — крикнул он сквозь слезы, почти задыхаясь. — Там я думал о нем! Я везде думаю о нем! Лав! — Нам нужно сделать ритуалы! — я схватила его за плечи, встряхнула изо всех сил. Он пошатнулся. — Сильные ритуалы, настоящие, и тогда тебе станет лучше! Ты должен бороться! Не забывай: всё идет по судьбе, которую нам прописали высшие силы еще до нашего рождения! А по судьбе мы будем вместе! Слышишь? Мы! Я видела это! Я знаю! — Но я хочу к Даниэлю! — закричал он в ответ, вырываясь из моих рук. Его голос сорвался на визг, на вой. — Я хочу быть с ним! Я не могу без него! Понимаешь? Не могу! Когда я с ним, мне хорошо, спокойно, я чувствую себя собой! А когда я с тобой, я всё время боюсь сделать что-то не так, сказать что-то не то, я боюсь тебя, Лав! Я думал что влюбляюсь в тебя, но уже ничего не понимаю! Его слова были ножами. Каждое слово вонзалось в меня, оставляя кровоточащие раны. — Придется прекратить с ним общение! — отрезала я,игнорируя боль. — Полностью. Сегодня же. Он как наркотик для тебя. Им пользуются темные силы, чтобы уничтожить тебя, чтобы забрать твою душу! Макс, если ты будешь поддаваться, они убьют тебя! Рано или поздно! И меня тоже! Ты хочешь моей смерти? Или своей? Ты хочешь, чтобы я умерла? — Нет! Нет, нет, нет! Он закричал так, что, наверное, было слышно на другом конце залива. Пронзительно, страшно, нечеловечески. А потом рухнул на колени прямо в снег, прямо в грязное месиво из снега, соли и песка. Схватился руками за голову, закачался из стороны в сторону, и из его горла вырвался такой звук, будто зверя добивали. Он дергался, бился в истерике, колотил кулаками по своим коленям, захлебывался слезами и собственными криками. Снег падал на него, покрывая плечи и голову белой пеленой. Я смотрела на него и не верила своим глазам. Этого не может быть. Это не он. Внутри меня всё сжалось до размеров атома, до точки. Я была в ужасе. Мое подсознание, которое я так долго затыкала, заставляла молчать, наконец заговорило в полный голос, перекрикивая вой ветра и его рыдания:«Смотри, Лав. Это ты сделала. Ты довела его своими сказками , своей любовью, своими требованиями. Ты своими руками уничтожаешь его, день за днем. Остановись, пока не поздно. Отпусти. Дай ему быть тем, кто он есть». Но я смотрела на него, корчащегося в снегу, задыхающегося от слез, чувствуя, как пульсирует острая боль в моем сердце, и понимала: останавливаться я не желаю. Я не могу остановиться. Это сильнее меня. Я твердо держалась своей цели. Чтобы Макс был только со мной. И любил только меня. Любой ценой. Любой. Я сделала шаг к нему, протянула руку, чтобы поднять его, поднять с этого проклятого снега, и в этот момент снег пошел сильнее. Крупные, тяжелые хлопья повалили сплошной стеной, закрывая горизонт, закрывая залив, закрывая город. Они падали на его вздрагивающие плечи, на его согнутую спину, на мои протянутые руки, заметая следы нашей борьбы, нашиследы на тротуаре, всё. Ветер завывал где-то над залив ом, принося с собой холод с океана. Где-то вдалеке прогудел паром, низко и печально. Я стояла над ним, протянув руку, а он всё рыдал, уткнувшись лицом в ладони, и снег падал и падал, укрывая нас обоих белым саваном. Зима только началась…