Мир страстей и сказок. Том 1. Иллюзия выбора.

Глава 13. После  Макс был никакой. Это слово — «никакой» — пустое, скользкое, лишенное веса и объема — как нельзя лучше описывало то, что от него осталось. Он превратился в сосуд, из которого вычерпали все содержимое, в манекен, с которого содрали не только душу, но и ту самую тонкую оболочку, что отличает живое от предмета. Я бы даже сказала — живой мертвец. Его лицо, еще недавно такое живое, с игривыми искрами в глазах и теплой, чуть смущенной улыбкой, теперь было осквернено болью. Оно опухло и покраснело от диких воплей и соленых рыданий, что вырывались из него всего полчаса назад. Кожа на скулах и кончике носа приобрела болезненный, мраморный оттенок с синеватым, трупным отливом — сказалось то, как долго он пролежал на снегу, уставившись невидящим взглядом в бесконечное, равнодушное небо. Он даже не заметил холода. Ресницы слиплись от слез, превратившись в маленькие сосульки, а губы потрескались до крови — темные линии на бледной коже, похожие на трещины на высохшей земле. В висках у меня стучала кровь, пульсируя в такт с каждым битом сердца, словно внутри черепа поселился огромный, тяжелый кузнечный молот. Перед глазами всё ещё стояла та сцена. Его крик, сорвавшийся на хрип: «Я хочу быть с ним!». Этот крик эхом разносился по моему черепу, выстукивая барабанную дробь по тонкой перегородке рассудка. Но сейчас нужно было действовать. Собрать волю в кулак, запрятать свою боль в самый дальний уголок сознания и заколотить его досками, чтобы она не выбралась наружу раньше времени. Я глубоко вдохнула морозный воздух, чувствуя, как он обжигает легкие, превращаясь в ледяные иглы, и сделала шаг к нему. — Макс, тебе сейчас нужно успокоиться. Согреться, — мой голос прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё дрожало мелкой противной дрожью, от которой подгибались колени. Я старалась говорить мягко, как с раненым зверем, боясь спугнуть его оцепенение. — Мы к тебе можем поехать? Твоя мама дома? Я смотрела на него и судорожно отгоняла навязчивые мысли о его недавнем признании. Он не отвечал. Глаза, похожие на два кусочка зимнего неба, выцветшие и безжизненные, смотрели куда-то сквозь меня, сквозь снегопад, сквозь реальность. Губы, потрескавшиеся и бледные, с запекшейся кровью в уголках, были плотно сжаты. Казалось, он даже не дышал. Лишь спустя несколько бесконечных секунд его голова медленно качнулась из стороны в сторону — жест марионетки, у которой обрезали все нити разом. «Нет, никого нет». — Отлично, — выдохнула я,— Поехали. Я знаю, что делать. Подхватив его под руку, я почувствовала, какой он тяжелый и безвольный. Его тело обмякло, как мешок с песком, и каждый шаг давался мне с неимоверным трудом. Вдвоем мы «поплыли» через сугробы к автобусной остановке, оставляя за собой глубокие борозды в снегу, похожие на следы от волочения чего-то тяжелого и мертвого. Снег падал крупными, ленивыми хлопьями, оседая на наших волосах и плечах, превращая нас в два призрачных силуэта, бредущих сквозь белую пелену к неизвестности. Я вызвала такси замерзшими пальцами, которые отказывались слушаться — экран телефона то и дело покрывался снежинками, а руки тряслись не то от холода, не то от нарастающей истерики, которая копилась где-то глубоко в диафрагме, требуя выхода. Дорога до его дома в снежной мгле, казалась неумолимо бесконечной. Таксист — пожилой мужчина с седой бородой,— пару раз оглянулся на нас в зеркало заднего вида. Его глаза, темные и глубоко посаженные, на мгновение задержались на нас, но он ничего не спросил. Лишь тихо покачал головой, словно признавая в нас очередную трагедию, которую его профессия заставляет наблюдать со стороны. Мир за стеклом автомобиля превратился в размытое пятно: серые дома с темными окнами, похожими на закрытые глаза, черные силуэты деревьев, тянущих к небу обнаженные ветви, похожие на скрюченные пальцы, и белая пелена снега, сквозь которую едва пробивались огни редких фонарей, отбрасывающих на дорогу грязные, желтые круги. Макс сидел неподвижно, уставившись в одну точку на спинке переднего сиденья, и за всю поездку не проронил ни слова. Тишина в салоне была такой плотной, что её можно было резать ножом, и только дворники мерно отсчитывали секунды нашего молчаливого путешествия в никуда — ш-ш-ш, ш-ш-ш, ш-ш-ш. *Что же мне делать дальше? Как мне быть? Что теперь придумать?* — мысли в голове метались, как затравленные звери в тесной клетке, натыкаясь друг на друга и разбиваясь о черепную коробку с глухим стуком. Я прокручивала в голове возможные варианты, отбрасывая один за другим, словно перебирала карты в колоде, которая вся оказалась битой. Что я могла бы ему сочинить? Что Даниэль — демон в человеческом обличье, посланный разрушить его душу? Что их связь — это ловушка, из которой нет выхода? Как же это было бы удобно. Как же это было бы просто. Но правда, сказанная им несколько минут назад, была неудобной и невероятно жестокой. Она врезалась в память раскаленным железом, и никакой магией, никакими заговорами её было не вытравить. «Я хочу быть с ним! Я не могу без него! Понимаешь? Не могу! Когда я с ним, мне хорошо, спокойно, я чувствую себя собой! А когда я с тобой, я всё время боюсь сделать что-то не так, сказать что-то не то, я боюсь тебя, Лав!» Боится меня. Не любит, а боится. Эта мысль жгла сильнее любого мороза, сильнее любого огня. Она проедала дыру в груди, оставляя после себя только черную, звенящую пустоту. Я сжимала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли. --- Добравшись до его квартиры, я первым делом помогла ему снять ботинки, залитые водой и набившиеся снегом, и куртку, тяжелую от растаявших снежинок, которые пропитали ткань насквозь. В коридоре пахло затхлостью, старой пылью и чем-то неуловимо грустным — возможно, остывшим кофе, оставленным в чашке на кухне. Я хотела провести его в гостиную, усадить на диван, укрыть пледом, но в узком коридоре его ноги подкосились окончательно. Он просто сполз по стене, оставляя на обоях влажную полосу, и рухнул на пол, так и оставшись лежать с открытыми глазами, уставившись в потолок. Полностью выжженный изнутри. Пустой. Как спичечный коробок, от которого осталась только тонкая, хрупкая оболочка. — О, боже… Макс… — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, твердый и горячий, мешающий дышать. Он лежал у моих ног, безвольный и сломленный, а во мне боролись два чувства: острая, всепоглощающая жалость к нему, от которой сжималось сердце, и такая же острая, разрывающая боль за себя, которая требовала выхода, крика, истерики. Но я не могла позволить себе слабость. Не сейчас. Эффект самовнушения всегда спасал меня в сложных ситуациях с ним. Может, и сейчас сработает? Я решила импровизировать. В моей сумке, на самом дне, среди хлама — старых чеков, сломанной помады и ключей,  — нашлись остатки запасов из магазина «Сад Гекаты»: пучок сухой полыни, немного зверобоя, и три толстые восковые свечи. Этого было достаточно, чтобы создать антураж, ту самую таинственную атмосферу, которая действовала на Макса безотказно. Я прошла на кухню. Здесь было тихо и темно, только холодильник мерно гудел, наполняя пространство монотонным, усыпляющим звуком. На столе стояла грязная кружка с засохшими на дне кофейными разводами, рядом — раскрытая пачка печенья. Я нашла в шкафу керамическую миску — глубокую, с трещинкой на ободке, словно старая рана, — подходящую для окуривания травами. Затем отправилась в ванную. Здесь воздух был холодным, зеркало над раковиной ничего не отражало, кроме моей собственной бледной тени. Я включила воду, отрегулировав теплую, почти горячую струю, чтобы пар наполнил помещение, и пока ванна медленно наполнялась, расставила по углам свечи. Чиркнула зажигалкой — огоньки затрепетали, отбрасывая на кафель и занавеску пляшущие, зловещие тени, которые извивались, словно живые существа. В миске затлела полынь, и горьковатый, терпкий дым с нотками сухой осени пополз по комнате, смешиваясь с паром и создавая иллюзию священнодействия. Я смотрела на это и чувствовала себя жалкой самозванкой. Актрисой, играющей роль в дешевом спектакле, где зритель слишком доверчив, чтобы заметить фальшь. Вернулась к Максу. Он по-прежнему лежал на полу в коридоре, не шевелясь. Его лицо казалось восковым в тусклом свете, пробивающемся из ванной. — Я сделала тебе ванну, — я наклонилась к нему, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Заговоренную. Идём. Тебе сейчас нужно восстановиться. И это сработало. Как по щелчку пальцев. Как заклинание, которое я произносила уже сотню раз. Его взгляд медленно сфокусировался на мне, мутный и стеклянный, но все же живой. Он моргнул, словно просыпаясь от долгого тяжелого сна, и молча, тяжело опираясь на мою руку, начал подниматься. Словно марионетка, которой я дергала за ниточки, он покорно поплелся за мной в ванную, переставляя ноги как робот. Я усадила его на бортик ванны, помогла стянуть с него мокрый свитер, который прилип к телу, обнажая бледную, худую спину с выступающими позвонками, и, поддерживая за плечи, помогла залезть в воду. Он опустился в нее с тихим стоном, закрыл глаза, и горячая вода сомкнулась вокруг его бледного тела. — Минут пятнадцать просто полежи. Я скоро приду, — сказала я, закрывая дверь и оставляя его наедине с паром и свечами. Из кармана моей куртки донеслась настойчивая вибрация. Телефон. Я вытащила его — на экране высветилось «Йен». Пять пропущенных. Не вовремя. Черт! Я сбросила вызов, и, не задумываясь, перевела телефон в беззвучный режим. Мне не нужны были сейчас вопросы. Не нужны были чужие голоса. Я вышла в гостиную. Комната была залита серым, предрассветным сумраком. Я рухнула на диван, который жалобно скрипнул под моим весом, и закрыла лицо руками. Тишина давила на уши, тяжелая и звенящая. Где-то в ванной журчала вода, потрескивали свечи, иногда доносился тихий плеск — Макс, кажется, шевелился. А в моем мозгу тем временем шло целое военное совещание. Главный вопрос повестки дня: «А что же делать дальше?». Он не любит меня. Все его действия до этого дня, слова, взгляды — оказывается, были лишь старательной попыткой не навлечь на себя «проклятие», которое я же ему и придумала. Он боялся, что если будет смотреть на парней, а не подчиниться «судьбе быть со мной», то случится что-то ужасное. Я создала этот страх. Я лепила его из своих историй, из карт Таро, из дыма полыни. И теперь этот страх убил во мне надежду. «Может, всё-таки остановиться?»— робко прошептал внутренний голос, похожий на писк комара в зимней тишине. Разум, тот самый, что всегда подсказывал правильные решения, пытался достучаться до израненной души. «Это неправильно. Это не любовь. Это контроль. Отпусти его». *Нет, конечно, нет*, — огрызнулась я в ответ, чувствуя, как внутри закипает глухая, беспомощная злость. — *Остановиться — значит проиграть. Остановиться — значит отказаться от возможности быть счастливой, быть любимой и любить. Я столько вложила… Я не могу просто взять и сдаться. * Но, честно говоря, идеи в голову не лезли. Ни одной. Ни зацепки. Если бы не появление Даниэля… Хотя… если подумать, на его месте мог бы оказаться любой парень, на которого Макс рано или поздно положил бы глаз. Значит, мои «махинации» были изначально обречены? Или я делала всё недостаточно качественно? Что-то упускала. Какую-то важную деталь. Может, нужно было сильнее давить, жестче контролировать? А может, наоборот — ослабить хватку, дать ему свободу, чтобы он сам ко мне вернулся? Но он не вернется. Он уже сказал правду. Мне нужно было время подумать, разработать новый план. Но мозг отказывался работать. Моя душа, только что побывавшая в эпицентре взрыва, была контужена и ранена. И именно сейчас, в тишине его квартиры, когда опасность для него миновала, когда он лежал в ванне и дым полыни успокаивал его боль, я наконец смогла выплакаться. Странно, но слезы не шли, пока я смотрела на рыдающего Макса, будто я копила их для себя, для этого момента. И теперь они хлынули наружу неудержимым потоком — горячим, соленым, обжигающим. Это были не просто слезы, это была лавина отчаяния, которая несла за собой обломки всех моих надежд, планов и иллюзий. Я вскочила с дивана. Комната сдавила меня, как тисками. Стены надвигались, потолок давил на голову, воздух стал спертым и тяжелым. Мне нужно было на воздух, нужно было бежать от этой боли, которая, казалось, высасывала из меня жизнь по капле. Забыв про Макса, забыв про всё, я вылетела из квартиры. --- Улица встретила меня ледяным ветром и снежной крупой, больно секущей щеки, как тысячи маленьких игл. Я шла, не разбирая дороги, на автомате сворачивая в знакомые переулки, и во мне нарастало жуткое, леденящее душу осознание: *Я проиграла. Моя сказка закончилась, даже не успев начаться.* Достав телефон и наушники, я начала лихорадочно листать плейлист. На беззвучном режиме высветились уведомления: Йен звонила уже восемь раз. Я махнула рукой, убирая их в сторону.  Нужна была музыка, которая соответствовала бы адовой смеси ярости, боли и пустоты внутри. Linkin Park — From the Inside. Идеально. Я включила трек на повтор и сделала громкость на максимум, чтобы музыка перекрыла голоса в голове. Под этот гимн отчаяния я зашла в ближайший магазинчик. Продавец — уставший азиат за стеклянной витриной, с лицом, лишенным всякого выражения, — мельком глянул на меня и отвернулся к монитору. Я купила бутылку не дорогого красного вина, самого крепкого, что было на полке, и направилась к карьеру. К «нашему» месту. Месту, где мы с Максом проводили столько времени, где я верила, что между нами зарождается что-то настоящее, где мы сидели, болтая ногами над пропастью, и я шептала ему свои сказки о судьбе. Зимой карьер выглядел чужеродно и пугающе. Огромная яма в земле теперь была похожа на гигантскую чашу, доверху наполненную сугробами, которые искрились в свете редких фонарей холодным, мертвенным блеском. Белая пустыня, безжизненная и молчаливая, как моя душа. Я смахнула снег с края обрыва ботинком, присела на холодный камень, даже не чувствуя холода, и открутила крышку. Пластиковая пробка упала в сугроб, и я не стала её искать. С каждым глотком терпкое вино с горьковатым привкусом разливалось по телу фальшивым, обманчивым теплом. В мозг поступали сигналы эйфории, расслабления, сознание начинало плыть, но сердцу становилось только хуже. Всхлипывания, которые я сдерживала весь день, вырывались наружу с новой силой, сотрясая плечи и вырываясь из груди глухими, звериными звуками. Linkin Park играл на повторе, слова песни въедались в сознание, находя отклик в каждой разбитой клеточке. Я смотрела на заснеженное дно карьера и думала о том, как легко было бы просто спрыгнуть. Один шаг. И всё. Открыв панель уведомлений, я увидела, что к пропущенным от Йен прибавились пропущенные от Макса и ещё одного незнакомого номера. Пять от Макса. Три от неизвестного. «Пропущенные от Макса.» В груди на секунду вспыхнул крошечный, болезненный огонек надежды. А вдруг? Вдруг он очнулся, вышел из ванны, увидел, что меня нет, и понял? Вдруг он сейчас позвонит и скажет: «Лав, прости меня, я беру свои слова обратно! Лав, я люблю тебя! Это была ошибка! Я не знал, что говорю!» Но тут же я мысленно рассмеялась над своей наивностью — горько, надрывно, истерично. Нет. Этого не будет. Это глупая, несбыточная мечта, которую я сама же и придумала. Он позвонил, потому что я исчезла, потому что ему страшно одному. Не больше. Я полезла в карман куртки за сигаретами. Пальцы замерзли, не слушались, и я долго шарила в кармане, пытаясь нащупать пачку. И вместо пачки нащупала что-то еще. Что-то мягкое, шелковистое, сложенное в несколько раз. Я вытащила это наружу. Флажок. Маленький, карманный флажок радуги. Те самые шесть цветов — красный, оранжевый, желтый, зеленый, синий, фиолетовый. Символ. Символ того, к чему тянулся Макс. Символ того, что стояло между нами. Йен подарила мне его несколько дней назад. Мы тогда сидели в баре, она была веселая, навеселе, и сунула мне этот флажок. Я тогда засмеялась, сунула его в карман и забыла. Я сжимала флажок так сильно, что ногти впивались в ладонь, оставляя полумесяцы боли. Я ненавидела этот флажок. Я ненавидела эти цвета. Я ненавидела всё, что он символизировал. Я ненавидела Даниэля. Я ненавидела всех, кто был похож на него. Я ненавидела мир, который позволил этому случиться. Я ненавидела себя за то, что не смогла удержать Макса. Я ненавидела его за то, что он выбрал не меня. Я вытащила из пачки сигарету, сунула в рот. Пальцы дрожали, когда я щелкала зажигалкой — раз, другой, третий. Пламя наконец вспыхнуло, осветив мое лицо на мгновение, и я глубоко затянулась, чувствуя, как дым наполняет легкие, успокаивает, притупляет. Но сегодня даже никотин не мог меня успокоить. Я вытащила сигарету изо рта, посмотрела на тлеющий кончик. Красный огонек пульсировал в такт моему сердцу, и я медленно, почти благоговейно поднесла его к краю флажка. Сначала ткань просто дымилась, чернела по краям, скручивалась в трубочку, отказываясь гореть. Но потом — вспышка. Яркое, жадное пламя лизнуло край флажка, и он загорелся. Огонь побежал по шелку быстро, жадно, пожирая один цвет за другим. Красный, оранжевый, желтый… В пламени, охватившем ткань, мне на мгновение почудились чьи-то искаженные лица, но это, должно быть, просто игра света. И когда оно лизнуло мои пальцы, я наконец разжала руку. Остатки флажка, черные, тлеющие, упали в снег, шипя и испуская последние струйки дыма. Я смотрела на этот пепел на белом снегу и чувствовала… облегчение. Темное, тяжелое, пугающее облегчение. Словно вместе с этой тканью я сожгла часть себя. Часть, которая надеялась. Часть, которая верила. Часть, которая умела любить по-настоящему. Допив бутылку до дна, я почувствовала, что мне этого мало. Алкоголь только разогрел боль, превратив ее из тупой и ноющей в острую и жгучую. Меня трясло от холода и отчаяния, зубы выбивали дробь, но я не чувствовала холода — только пустоту. Я встала, пошатываясь, подобрала телефон и побрела искать добавки. Решила, что в этот раз пойду в бар — надо согреться, надо заглушить эту боль, надо забыться. --- По дороге меня пробивало на истерический смех. Я шла и хихикала, запрокинув голову к небу, с которого все так же сыпал снег, не от того что мне было действительно смешно, а от безысходности ситуации, от боли внутри себя. Прохожие шарахались в стороны, бросая испуганные взгляды и переходя на другую сторону улицы. Наверное, думали: «Бедная девушка, спивается, жизнь гробит». Или: «Смотри, очередная психушка сбежала». В баре было на удивление пусто и тепло. Тяжелая деревянная дверь глухо стукнула за моей спиной, и тепло окутало меня, как одеяло. Пахло пивом, дешевым виски, деревом, табаком и чем-то сладковатым — может, ванилью. Негромко играла музыка, какой-то кантри, который я не узнала. За стойкой скучал бармен — молодой парень лет двадцати пяти с русыми волосами, зачесанными назад, и голубыми глазами. Он до тошноты напомнил мне Даниэля. Та же манера держаться, тот же разрез глаз, та же легкая, снисходительная улыбка. Я мысленно облила его презрением, стараясь не смотреть в его сторону, но взгляд то и дело возвращался к нему, и каждый раз меня передергивало. Денег в кармане хватало, поэтому я взяла сразу три бутылки темного пива, плотного и горького, плюхнулась за дальний столик у окна, откуда был виден заснеженный тротуар и редкие прохожие, и включила в наушниках Nirvana — Smells Like Teen Spirit. Уткнулась лицом в сгиб локтя, спрятавшись от всего мира в маленькой темнице своих рук. Надеюсь, ни бармен, ни единственный посетитель — какой-то мужик в вязаной шапке, сидящий в углу с кружкой темного эля и газетой, — не видят, как я реву. Хотя, кого я обманываю, своим видом я уже привлекла всё возможное внимание. Я откупорила первую бутылку, сделала большой глоток. Пиво было горьким и холодным, оно обожгло горло и упало в желудок тяжелым камнем. Вторая бутылка пошла легче. Я пила и смотрела в окно, наблюдая, как снежинки налипают на стекло, тают и превращаются в мутные капли, стекающие вниз, оставляя мутные дорожки, похожие на следы от слез. Мне казалось, что я тоже таю. Растворяюсь в этом городе, в этом снеге, в этой боли. Телефон снова завибрировал уведомлениями, экран засветился во тьме под столом. **Йен:** «Ау, ты где?» **Йен:** «Лав?» **Йен:** «Лав, ты сдохла что ли?» *Лучше бы сдохла*, — равнодушно ответила я мысленно, читая ее сообщения. Пальцы замерзли и не слушались, но я все же набрала короткое: «Я в порядке. На работу вызвали». И отправила, даже не задумываясь, правда это или ложь. А потом пришли они. **Макс:** «Лав, ты тут?» **Макс:** «Куда ты ушла?» **Макс:** «Лав, прости меня…» **Макс:** «плачущие смайлики» **Макс:** «Ты где???» Я смотрела на плачущие эмодзи, на эти маленькие желтые рожицы, и чувствовала, как внутри всё обрывается окончательно, с хрустом, как сухая ветка. Прости? За что? За то, что сказал правду? Он просил прощения за свою честность, за свою боль, за то, что не смог полюбить меня так, как я хотела. И от этого было еще больнее. Я поставила телефон на стол экраном вверх, чтобы видеть каждое новое сообщение, и открыла вторую бутылку. Пальцы дрожали, когда я подносила горлышко к губам. Я пила жадно, большими глотками, не чувствуя вкуса. Пиво казалось водой, просто жидкостью, которая должна заполнить пустоту внутри. Но пустота была бездонной. В какой-то момент я перестала различать, где кончается реальность и начинается тот самый туман, в который я так стремилась. Сознание плыло, как льдина в весеннем потоке, и я цеплялась за него, но пальцы соскальзывали. Я посмотрела на свои руки — бледные, дрожащие, с обкусанными ногтями, — и не узнала их. Чьи это руки? Чья это жизнь? И в этот момент, глядя на свои руки, на плачущие смайлики Макса, на пустые бутылки на столе, в мою голову пришла она. Не мысль даже — озарение. Ясное, холодное, как этот снег за окном. Отчаянная, безумная, но такая простая и понятная мысль. Точка. Всему нужна точка. Дальше я действовала как завороженная, словно наблюдая за собой со стороны, словно это была не моя жизнь, а дешевый фильм, который я смотрела в полумраке бара. Я встала — ноги слушались с трудом, мир качнулся, и мне пришлось опереться на стул, чтобы не упасть. Подошла к стойке, опираясь на нее обеими руками, и, кивнув на свои бутылки и сумку, попросила: — Присмотрите за моим добром, пожалуйста. Я мигом. Бармен кивнул, но в его глазах читалось беспокойство. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже развернулась и направилась к выходу. На пороге я обернулась, послала ему воздушный поцелуй, от которого меня саму замутило, и хихикнула — тем самым истерическим смехом, который вырывался из меня весь вечер: — Вы мне одного гея напоминаете! — И вышла, оставив его в полном недоумении. Дверь захлопнулась за мной, и холод снова обжег лицо. Думаю, пьяные выходки для него не в новинку. В этом районе таких, как я, наверное, сотни. Я усмехнулась собственной мысли и побрела через дорогу. Аптека находилась прямо напротив бара — маленькое, ярко освещенное помещение с зеленым знаком на вывеске. Я толкнула дверь, и меня встретил запах лекарств. За стеклянной витриной стояла женщина лет сорока в белом халате, с усталым лицом и собранными в пучок русыми волосами. Она скользнула по мне равнодушным взглядом — еще одна пьяная девица, решившая, что ей нужно лекарство от головы. — Снотворное есть? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но язык заплетался. — Рецепт есть? — Она даже не подняла головы от журнала. — Нет. Нужно без рецепта. Самое сильное. Она посмотрела на меня поверх очков, задержав взгляд дольше, чем следовало. Я выдержала его, хотя внутри всё тряслось. Наверное, что-то в моем лице заставило ее не задавать лишних вопросов. — Есть, — сказала она наконец. — Сколько упаковок нужно? — Дайте три, — ответила я. — И обезболивающее какое-нибудь, сильное. Она молча сложила в пакет три коробки снотворного и одну упаковку обезболивающего, пробила покупку. Я расплатилась наличными, не глядя на сдачу, и вышла. На улице я остановилась, прижимая пакет к груди. Снег падал на волосы, на плечи, на ресницы, таял и стекал по щекам, смешиваясь со слезами. Я смотрела на аптечный пакет и думала о том, что это, наверное, самый важный выбор в моей жизни. И самый простой. Вернувшись в бар, я забрала свои вещи. Бармен снова попытался заговорить, спросил, всё ли в порядке, но я только отмахнулась и, прихватив открытую третью бутылку пива, направилась в туалет, неся в руках аптечный пакет. Туалет был маленьким, тесным, с кафельными стенами грязно-белого цвета и тусклой лампой под потолком. Пахло хлоркой и еще чем-то затхлым. Я закрыла дверь на щеколду, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках тяжелыми, глухими ударами. Но руки не дрожали. Странно. Они должны были дрожать, но были абсолютно спокойны. Я открыла пакет, высыпала содержимое всех упаковок на ладонь. Таблетки были разного размера и цвета: белые круглые, желтые продолговатые, голубые в оболочке. Целая гора. Я смотрела на них, и мне казалось, что это не таблетки, а маленькие спасательные круги, которые вытянут меня из этого ада. Или, наоборот, утянут на дно. Я уже не понимала. Я поднесла руку с таблетками ко рту и замерла. В голове пронеслась целая жизнь: мама, школа, первая любовь, первая ложь. Потом Макс. Его улыбка. Его голос. Его слова: «Я боюсь тебя, Лав». И тогда, даже не задумываясь больше, даже не позволяя себе ни секунды сомнения, словно это был просто глоток воды, я отправила всю эту пригоршню в рот. Таблетки были горькими, сухими, они липли к языку и нёбу, вызывая рвотный рефлекс. Я с трудом проглотила их, давясь, кашляя, и тут же запила теплым пивом из горла. Пиво обожгло горло, смешалось с горечью таблеток, и меня замутило. Я зажала рот рукой, сдерживая рвоту, и стояла так несколько секунд, чувствуя, как таблетки медленно сползают в желудок. Я подошла к раковине, уперлась в неё руками, сжимая холодный фарфор, и подняла голову. На меня из зеркала смотрела чужая, заплаканная девушка с опухшими красными глазами, растрепанными волосами, прилипшими к щекам, и синяками под глазами, которые делали ее похожей на покойницу.  А за моим отражением, в глубине зеркала, мне почудилось на мгновение чье-то темное движение, словно там, за стеклом, кто-то наблюдал за мной, но когда я прищурилась, там была только пустота. Я смотрела на себя и не узнавала. Кто эта девушка? Что она здесь делает? Почему она так смотрит на меня? — Ты проиграла, — сказала я своему отражению, и эти слова прозвучали приговором. Я потянулась к ручке двери, чтобы выйти, но мир вдруг резко качнулся. Пол ушел из-под ног, стены поплыли, и я не успела ничего сделать — просто рухнула, ударившись головой о стену, а потом о кафельный пол. Острая боль на секунду прояснила сознание, вырвав меня из тумана. *Встань*, — приказала я себе. Попыталась подняться, опираясь на раковину, но ноги стали ватными, пальцы соскользнули, и я снова упала, больно ударившись коленом. Каким-то чудом, цепляясь за стену, доползла до ручки, дернула дверь на себя и, распахнув её, вывалилась наружу, лицом вниз. Боли от падения я уже не чувствовала. Только странную, отстраненную лёгкость. Тело казалось невесомым, как пушинка. Краем глаза, перед тем как веки сомкнулись, я заметила на светлом кафеле темное пятно крови, расползающееся возле моего лица, как цветок. Видимо, обо что-то разбила. Или что-то разбила во мне. Сквозь накатывающую ватную темноту я услышала крики, топот ног, грохот упавшего стула. Меня перевернули, куда-то потащили. Кто-то тряс за плечи, хлопал по щекам, задавал вопросы: «Что с вами? Нам вызвать скорую? Что вы приняли? Сколько таблеток вы выпили?». Я пыталась открыть рот, но язык не слушался, став тяжелым и неподъемным. Голоса доносились как сквозь толщу воды — приглушенные, неразборчивые. — Дыши! Дыши, слышишь! — Скорая уже едет, держись! Я чувствовала, как меня куда-то несут, как мир вращается вокруг, и слышала собственное сердце, которое билось всё медленнее, всё тише, всё равнодушнее. Мир сужался до одной маленькой точки света, а потом и она погасла. --- …Темнота была вязкой и теплой, как материнское лоно. Ни боли, ни мыслей, ни страха. Только покой. А потом в этой темноте возникли голоса, толчки, чьи-то руки. Я с трудом разлепила веки — они были тяжелыми, словно к ним привязали грузила. Резкий свет больно ударил по глазам, и я зажмурилась, но чья-то рука не дала мне снова провалиться. — Лав! Лав, смотри на меня! Кто-то тащил меня под руки. Я повернула голову, которая весила целую тонну, и сквозь мутную пелену увидела слева взволнованное, перепуганное лицо Йен — ее глаза были красными, волосы растрепаны, она что-то кричала, но я не слышала. А справа — бледного, как мел, Макса. Его лицо было искажено ужасом, он что-то говорил, тряс меня за плечо, но звук доходил до меня будто сквозь слой ваты. Я попыталась улыбнуться им или что-то сказать, но язык не слушался, и я провалилась обратно в темноту. Новое пробуждение было другим. Я лежала на чем-то твердом и двигающемся. Ритмичное покачивание и вой сирены. Машина скорой помощи. Пахло бинтами, антисептиком и страхом. Я с трудом повернула голову и увидела Макса, сидящего рядом на откидном сиденье. Его лицо было мокрым от слез, он сжимал мою руку и что-то шептал. — Не уходи, Лав, пожалуйста, не уходи… Я хотела ответить ему, но слова не приходили. А потом снова темнота, на этот раз наполненная снами , которые снились мне уже когда то: Церковь с высокими сводами, где эхо повторяло каждый шаг. У алтаря, там, где должен быть свет и благодать, стояла зловещая тень с козлиными рогами, отбрасываемая невидимым источником. Распятый Иисус на кресте за её спиной был перевернут вверх ногами, и с его губ капала не кровь, а черный дёготь. Лес. Я бегу по колено в снегу, ветки хлещут по лицу, сердце выпрыгивает из груди. Кто-то гонится за мной. Я слышу его дыхание у самого уха, чувствую холод на шее. Я смотрю на свои руки и вижу на них кровь — чужую? свою? — и не могу понять. Крик. Мой собственный крик разрывает тишину. Я резко распахнула глаза. Это не сон. Я понимаю это сразу, потому что в снах нет этого запаха. Резкого, стерильного, выбеливающего мозг запаха антисептика, который смешивается с чем-то сладковато-химическим — дезинфекцией, лекарствами, чужим потом и страхом. Запах больницы. Запах места, где люди умирают или, что хуже, возвращаются к жизни, когда уже попрощались со всем. Потолок. Первое, что я вижу — это потолок. Белый, идеально белый, с квадратными плитками размером шестьдесят на шестьдесят сантиметров, как я насчитаю позже. На двух из них — едва заметные желтоватые разводы, следы старой протечки, которую забыли закрасить. В центре — лампа дневного света, встроенная в подвесную конструкцию. Она гудит. Тихо, монотонно, на одной ноте, и этот гул въедается в виски, отзываясь тупой пульсацией в затылке. Я смотрю на лампу слишком долго, и перед глазами начинают плавать фиолетовые пятна, но я не отвожу взгляд. Потому что если я отведу взгляд, мне придется посмотреть на что-то еще. Придется признать, что я здесь. Я здесь. Глаза начинают слезиться от напряжения, и я наконец моргаю, поворачивая голову. Медленно. Очень медленно, потому что каждое движение отдается в черепе глухим, пульсирующим ударом, как будто кто-то бьет кувалдой по наковальне, приставленной к моему виску. Палата небольшая. Я насчитываю четыре койки, но занята только одна — моя. Остальные застелены казенными одеялами бледно-голубого цвета, сложенными идеальными прямоугольниками в изножье. На одной из них лежит чья-то забытая газета — «The Seattle Times», судя по знакомому логотипу на верхнем углу. Должно быть, кто-то из персонала читал на смене и оставил. На подоконнике — пластиковый стаканчик с засохшими на дне каплями воды и герань. Настоящая, живая герань в горшке, ярко-зеленая, с шапкой алых соцветий. Кто-то принес. Медсестра? Волонтер? Я смотрю на этот цветок и почему-то чувствую острую, необъяснимую злость. Какое право имеет эта герань цвести здесь, в этом царстве смерти и стерильности, когда я… Когда я даже не знаю, что я. Стены выкрашены в цвет топленого молока — теплый, приглушенный, явно выбранный, чтобы не раздражать пациентов. Но это не помогает. На одной стене, прямо напротив моей койки, висит информационный стенд: правила посещения, режим работы буфета, номер телефона психологической поддержки, напечатанный крупным шрифтом. Крупным — для тех, у кого уже нет сил вглядываться. Я смотрю на этот номер и чувствую, как к горлу подкатывает горькая усмешка. Психологическая поддержка. Слишком поздно. Или слишком рано. Я еще не решила. Шторы на окнах — такие же бледно-голубые, как одеяла, из плотной ткани, которая не пропускает свет, но сейчас они раздвинуты, и за ними я вижу серое, зимнее небо Сиэтла. Знакомое небо. Оно такое же, как в тот день, когда я стояла над карьером. Такое же равнодушное. Снег больше не идет, но облака висят низко, тяжело, почти касаясь крыш соседних зданий. Я вижу край парковки, несколько машин, покрытых тонкой коркой льда, и бетонную стену соседнего корпуса с редкими, грязными окнами. Ничего красивого. Ничего, что стоило бы видеть. Но я смотрю, потому что, если не смотреть туда, придется смотреть внутрь себя. Рука. Я чувствую левую руку — она онемела, затекла, потому что я лежу в неудобной позе. Я медленно поворачиваю запястье и вижу капельницу. Прозрачная трубка тянется от вены на сгибе локтя к пластиковому пакету с жидкостью, подвешенному на металлической стойке. Жидкость капает медленно, размеренно, кап-кап-кап, и я считаю эти капли, потому что это единственное, что я могу сейчас контролировать. На руке, вокруг иглы, наклеена полоска лейкопластыря с коричневатым пятном запекшейся крови. Моя кровь. На запястье — синяк. Большой, темно-фиолетовый, почти черный в середине, с желтоватыми краями. Я не помню, откуда он. Наверное, когда падала в баре. Или когда меня выносили. Или когда боролись за мою жизнь. Дверь в палату открывается без скрипа — петли смазаны, все продумано, чтобы не тревожить пациентов. Я поворачиваю голову, и это движение снова отдается болью, но я уже привыкаю. На пороге стоит женщина. Она невысокая, полноватая, с короткой стрижкой пепельно-русых волос и усталым, но внимательным лицом. На ней светло-голубая форма медсестры — такой же цвет, как шторы, как одеяла. Совпадение? Вряд ли. Здесь всё подчинено одной цели: не раздражать, не пугать, усыплять бдительность, создавать иллюзию спокойствия. — О, вы проснулись, — говорит она, и в ее голосе слышится искреннее облегчение. — Доброе утро, милая. Как себя чувствуете? Я молчу. Я открываю рот, чтобы ответить, но голос не приходит. Горло сухое, как наждачная бумага, язык кажется распухшим и чужим. Медсестра, видимо, привыкла к такому. Она подходит к тумбочке у моей койки — пластиковой, белой, с колесиками, чтобы можно было легко перемещать, — наливает воду из кувшина в стакан, вставляет соломинку. — Попейте. Медленно, не торопитесь. Я делаю глоток. Вода кажется невероятно вкусной — холодной, чистой, она скользит по горлу, и я чувствую, как мое тело благодарно принимает её, как пустыня принимает дождь. Я пью жадно, почти захлебываясь, и медсестра мягко придерживает стакан. — Тише, тише. Всему свое время. Я откидываюсь на подушку. Подушка тонкая, синтетическая, пропитанная тем же больничным запахом, но сейчас я слишком устала, чтобы обращать на это внимание. — Где я? — спрашиваю я, и мой голос звучит как чужой — хриплый, сломанный, будто я не пользовалась им годами. — Медицинский центр Харборвью, — отвечает она спокойно. — Отделение токсикологии. Вас привезли сегодня ночью. Точнее, уже вчера, — она смотрит на часы, приколотые к халату, — около двух часов ночи. Харборвью. Самая большая больница в Сиэтле. Я знаю это название. Его знают все. Сюда привозят тяжелых, сюда привозят безнадежных, сюда привозят тех, кто решил, что жизнь закончилась раньше времени. — Сколько сейчас? — спрашиваю я, хотя время больше не имеет значения. — Около десяти утра. Вы проспали почти восемь часов, но это нормально. Организм восстанавливается. Восемь часов. Целая вечность. Или одно мгновение. Я не знаю. Медсестра — на бейджике написано «Маргарет» — проверяет капельницу, щупает пульс на моем запястье, смотрит на часы, считая удары. Ее пальцы теплые и сухие, прикосновение профессиональное, но не бездушное. Она делает пометки в карте, которая висит в изножье койки — толстая папка из плотного картона, уже заполненная листами. Мое новое досье. Лав Кроули, 19 лет, попытка суицида. Принято около тридцати таблеток снотворного и обезболивающего в комбинации с алкоголем. Доставлена в бессознательном состоянии. Промывание желудка. Инфузионная терапия. Прогноз… Я не вижу, что там написано дальше. И, честно говоря, не хочу знать. — Сейчас придет доктор, — говорит Маргарет, поправляя одеяло на моих ногах. — Он задаст вам несколько вопросов. Вы не против? Я не отвечаю. Я смотрю на свои руки, лежащие поверх одеяла. Бледные, почти прозрачные, с синими прожилками вен. Ногти обкусаны до крови, под ними засохла грязь — остатки той ночи, снега, грязного пола в баре, моей собственной крови. Я прячу руки под одеяло, чтобы не видеть. Маргарет выходит, и я остаюсь одна. Тишина давит. Гул лампы, капли из капельницы, где-то далеко в коридоре — шаги, стук тележки, обрывки разговоров. Я закрываю глаза, и перед ними сразу же всплывают картинки: таблетки на ладони, желтые и белые, горка, как конфетти на празднике, которого никогда не будет. Пиво, горькое и теплое. Пол, уходящий из-под ног. Свет в конце тоннеля. Или не свет? Там была темнота. Просто темнота. Я проваливаюсь в дремоту, но не надолго. Дверь снова открывается. Теперь в палату входят двое: мужчина в белом халате поверх рубашки и галстука и молодая женщина в таком же, как у Маргарет, голубом халате, с блокнотом в руках. Мужчине на вид около сорока, с залысинами на лбу и аккуратной бородкой, в которой уже пробивается седина. У него усталые, но цепкие глаза — такие бывают у людей, которые каждый день видят чужую боль и научились не пропускать её слишком глубоко, но и не отгораживаться от неё полностью. На бейджике: «Доктор Джеймс Холлидей, отделение токсикологии». — Лав? — его голос низкий, спокойный, чуть хрипловатый. — Меня зовут доктор Холлидей. Я главный врач этого отделения. Как вы себя чувствуете? Вопрос, на который нет ответа. Как я себя чувствую? Я чувствую, что меня вывернули наизнанку, промыли, наполнили заново чем-то чужим, а потом забыли сказать, что делать дальше. — Плохо, — говорю я, потому что это единственное слово, которое приходит в голову. — Это нормально, — кивает он, и я почти верю ему. — После такой интоксикации организм восстанавливается медленно. Но ваши показатели стабильны, сердечный ритм пришел в норму, давление поднялось. Мы промыли желудок, поставили капельницу с физраствором и гепатопротекторами — печень пострадала, но, к счастью, не критично. Вы молоды, организм сильный. Он говорит это так буднично, так обыденно, словно описывает поломку в машине. Я смотрю на него и чувствую странную благодарность за эту обыденность. Если бы он смотрел на меня с жалостью или ужасом, я бы, наверное, не выдержала. — Сколько таблеток я выпила? — спрашиваю я. Мне нужно знать. Мне нужно измерить глубину своего падения. — Тридцать две, если считать по упаковкам, которые нашли в вашей сумке, — отвечает он спокойно. — Плюс алкоголь. Доза значительная, но, к счастью, вы успели вовремя. Бармен вызвал скорую, как только увидел, что вы упали. Еще десять минут — и исход мог быть другим. Десять минут. Десять минут отделяли меня от ничего. Или от всего. Я не знаю. Доктор Холлидей делает знак женщине с блокнотом, и она подходит ближе. Она молодая, лет двадцати семи, с темными волосами, собранными в низкий хвост, и спокойным, изучающим взглядом. На бейджике: «Сара Чен, клинический психолог». — Лав, это Сара, — говорит доктор. — Она будет с вами работать, пока вы здесь. У нас в отделении есть протокол: после попытки суицида обязательна консультация психолога. Это не наказание, это помощь. Вы можете говорить с ней о чем угодно, можете молчать. Но я настоятельно рекомендую не отказываться. Я смотрю на Сару. Она смотрит на меня. В ее глазах нет осуждения, нет жалости, нет того вежливого любопытства, с которым смотрят на диковинного зверька. В них есть только спокойное ожидание. Она готова слушать, когда я буду готова говорить. Или не готова. — Хорошо, — говорю я, потому что у меня нет сил спорить. — Отлично, — доктор Холлидей делает пометку в карте. — Сейчас я вас осмотрю, потом Сара с вами немного поговорит. Если всё будет в порядке, сегодня переведем вас в общую палату. Наблюдение продолжится минимум двое суток. Потом будем решать, что дальше. Он достает стетоскоп, прикладывает холодную мембрану к моей груди, просит дышать глубже. Я дышу. Воздух входит в легкие, наполняет их, выходит обратно. Так просто. Так естественно. И так бессмысленно. — Хорошо, — говорит он, убирая стетоскоп. — Легкие чистые. Рефлексы в норме. Зрачки реагируют на свет. Он светит маленьким фонариком мне в глаза, и я щурюсь, чувствуя, как сужаются зрачки. Всё работает. Тело, которое я хотела уничтожить, работает. Оно отказывается сдаваться. Оно сильнее меня. — У вас есть вопросы? — спрашивает доктор, убирая фонарик в карман халата. Я думаю. Вопросов тысячи, но все они упираются в один. — Зачем? — спрашиваю я. — Зачем вы меня спасли? На секунду в палате становится тихо. Даже гул лампы, кажется, затихает. Сара и доктор Холлидей переглядываются, и я вижу в этом взгляде то, что они, наверное, видят каждый день. Вопрос, на который нет простого ответа. — Потому что это наша работа, — говорит доктор после паузы. — И потому что жизнь — это не то, что мы имеем право отбирать. Даже у себя. Его слова звучат слишком правильно. Слишком… шаблонно. Но я слышу в них что-то еще. Усталость? Опыт? Может быть, он видел сотни таких, как я. И знает, что ни один ответ не будет достаточным. — Я оставлю вас с Сарой, — говорит он, направляясь к выходу. — Если что-то понадобится — кнопка вызова у вас под рукой, на шнурке. Моя смена заканчивается в пять, но дежурный врач будет в курсе вашего состояния. Дверь закрывается за ним, и я остаюсь наедине с Сарой. Она не торопится. Садится на стул у моей койки — простой, металлический, с пластиковым сиденьем, — кладет блокнот на колени и просто смотрит на меня. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она, и ее голос мягче, чем у доктора. Без напора. Без спешки. — Вы уже спрашивали, — говорю я. — Я ответила. — Это был доктор. А теперь спрашиваю я. И ты можешь ответить иначе. Я смотрю на нее. На ее спокойное лицо, на темные волосы, на руки, лежащие на блокноте — тонкие пальцы, без колец, без маникюра. Она не похожа на тех психологов, которых показывают в фильмах — с блокнотом и ручкой наперевес, делающих пометки после каждой фразы. Она просто сидит. Ждет. — Я чувствую себя… — я замолкаю, подбирая слова. — Пустой. Как будто меня выскребли изнутри и оставили только оболочку. Сара кивает, не делая пометок. — Это нормально, — говорит она. — После того, что ты сделала, твой организм пережил сильнейший стресс. Не только физический, но и эмоциональный. Твое тело и твоя психика сейчас — как после боя. Им нужно время, чтобы восстановиться. — А если я не хочу восстанавливаться? — вырывается у меня. Слова звучат резче, чем я планировала. Сара не отводит взгляда. — Тогда мы поговорим о том, почему ты не хочешь. И, возможно, ты поймешь, что хочешь на самом деле. Я смотрю на нее, и впервые за всё это время чувствую не раздражение, не злость, не пустоту. Я чувствую что-то вроде… любопытства. Она не пытается меня спасать. Она не говорит, что «всё будет хорошо», не обещает, что «боль пройдет». Она просто предлагает поговорить. И, может быть, это единственное, на что у меня сейчас хватит сил. — Расскажи мне, что случилось, — говорит Сара. — Не сейчас, если не готова. Но когда будешь готова — я здесь. Я отворачиваюсь к окну. Небо всё такое же серое, облака всё такие же тяжелые. Где-то там, за этими стенами, остался тот вечер, тот бар, та гора таблеток на моей ладони. Остался Макс с его плачущими смайликами. Осталась Йен, которая, наверное, сейчас рвет и мечет. Осталась моя старая жизнь, которую я пыталась уничтожить. Но я здесь. В палате с герани на подоконнике и гудящей лампой под потолком. Я здесь, и капельница капает, кап-кап-кап, отсчитывая секунды моей возвращенной жизни. — Я пока не готова, — говорю я тихо, не оборачиваясь. — Хорошо, — отвечает Сара, и я слышу, как она встает со стула. — Я зайду позже. Отдыхай. Дверь открывается и закрывается. Тишина возвращается. Я снова смотрю на потолок. Белые квадраты шестьдесят на шестьдесят. Два желтых пятна от протечки. Лампа, гудящая на одной ноте. Я считаю плитки, чтобы не думать. Раз, два, три… двенадцать. Четыре на три. Двенадцать. Моя жизнь вернулась. И теперь мне нужно понять, что с ней делать. --- Я только сейчас заметила на тумбочке свой телефон. Он лежал там, на пластиковой белой поверхности, почти сливаясь с ней цветом, и я сразу же схватила его дрожащими пальцами. Экран тускло засветился, и я начала лихорадочно проверять сообщения. Сердце колотилось где-то в горле, каждый удар отдавался в висках глухой, пульсирующей болью. Пальцы скользили по экрану, открывая одно приложение за другим. От Йен никаких сообщений после вчерашней ночи не было. Последнее, что я отправила ей — короткое «Я в порядке. Вызвали по работе» — так и висело непрочитанным. Или прочитанным, но проигнорированным. Я не знала, что хуже. Может, она вообще удалила наш диалог. Может, выбросила телефон. От Макса тоже ничего. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного после вчерашнего дня.  Я сделала глубокий вдох. Мне нужно было собраться. Нужно было услышать его голос. Хотя бы раз. Хотя бы чтобы убедиться, что он еще существует, что мир за этими белыми стенами не рухнул окончательно. Я нажала на вызов. Трубка загудела — раз, два, три. Каждый гудок отдавался в груди ударом молота. Четыре, пять… — Ало? Его голос. Тихий, уставший, с хрипотцой — будто он не спал всю ночь. Или плакал. Или и то, и другое. — Макс… — выдохнула я, и это имя, такое привычное, вдруг показалось чужим на моем языке. — Привет. Коротко. Сухо. В этом «привет» не было тепла, не было облегчения, которое я так отчаянно надеялась услышать. Только усталость. Только стена, которую он между нами воздвиг. Я не знала, что говорить дальше. В голове была пустота — та самая, звенящая пустота, которая поселилась там после того, как я выпила таблетки. Слова застревали где-то в горле, превращаясь в ком, который рос, давил, мешал дышать. Но потом, словно прорвав плотину, они вырвались наружу сами собой, без моего разрешения, без моего контроля. — Прости меня… — голос сорвался, превратившись в шепот. — Я не хотела тебя пугать… Я не хотела… Я просто… я не знала, что делать. Я не знала, как быть. Мне показалось, что это единственный выход. Единственный способ остановить боль. — Главное, ты жива, — сказал он, и в его голосе я услышала что-то, похожее на… облегчение? Или это просто была вежливость? Я уже не могла различать. — Но я до сих пор не понимаю, почему ты вчера на такое пошла… точнее, я понимаю, — поправился он, и голос его стал глубже, тяжелее, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Я понимаю, почему. Но это не делает ситуацию проще. Я вчера чуть весь мир не потерял… когда узнал о том, что ты наглоталась таблеток. Весь мир. Он сказал «весь мир». Значит, я была для него миром? Или это просто фигура речи? Я вцепилась в эти слова, как в спасательный круг, чувствуя, как в груди теплеет. — То есть ты всё-таки любишь меня? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Голос дрожал, срываясь на высокие ноты. — Или также боишься? Скажи мне правду. Пожалуйста. Я должна знать. Повисла тишина. Такая густая, такая тяжелая, что я почти физически ощущала её вес на своих плечах. Я слышала его дыхание — неровное, прерывистое. Слышала, как он медлит, подбирая слова. Слышала, как где-то на его фоне тихо играет музыка — что-то грустное, фортепианное, с длинными, тягучими нотами. — Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, — наконец произнес он, и эти слова прозвучали как приговор. Не «я люблю тебя». Не «я не могу без тебя». А «я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо». То, что говорят человеку, от которого хотят уйти, но боятся сделать больно. Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам начинают катиться горячие, обжигающие слезы. — Но по поводу Даниэля… — продолжил он, и я услышала в его голосе ту самую ноту, которую боялась услышать больше всего — сомнение. — Я не знаю, как мне быть. И что делать. Если действительно Даниэль был послан мне для того, чтобы я согрешил — тогда почему боги не дают мне сил, чтобы с этим справиться? Уже прошло почти три месяца с того дня, как мы начали заниматься моим «лечением», и всё было впустую… Впустую. Он сказал «впустую». Словно все наши ночи, все наши разговоры, все мои слова, вся моя любовь — всё это было пустым, бесполезным, никчемным. Словно я тратила время на то, что не имело смысла. Словно я сама была пустотой. — Почему впустую, Макс? — я опять начала рыдать, и теперь уже не могла остановиться. Слезы лились ручьем, заливая подушку, капая на больничную рубашку, оставляя мокрые пятна на простынях. Я говорила сквозь всхлипы, задыхаясь, захлебываясь собственными словами. — А как же твои слова «мне кажется, я начинаю убеждаться в том, что мы действительно друг другу судьба»? А как же твои шептания на ухо «я тебя люблю, Лав»? А как же всё то, что было между нами? Наши планы, наши увлечения, расследование теорий и загадок? Как же наша интимная часть? Ты забыл? Ты всё забыл? Или это для тебя ничего не значило? Я захлебывалась собственными вопросами, понимая, что каждый из них — это нож, который я вонзаю в себя же. Но я не могла остановиться. Мне нужно было, чтобы он ответил. Мне нужно было, чтобы он сказал, что это было реально. Что я была для него реальной. — Да, я тоже ощущал, что всё естественно и по-настоящему, — его голос стал тише, словно он говорил сам с собой, а не со мной. — Но встретив Даниэля, я стал испытывать чувства к нему… и я не хотел этого, оно вышло само… Я вчера решил рассказать, признаться тебе, потому что не хотел больше врать. Не хотел притворяться. А ты начала сразу же давить на меня, напоминая лишь сам факт, что этого делать нельзя, что это всё темные силы… И когда я начал биться в конвульсиях, ты попыталась мне помочь, конечно, но потом ушла… Ушла и поехала в тот бар, купила таблетки и… — Прости меня, — прошептала я, чувствуя, что эти слова — жалкие, ничтожные, недостаточные. Что я должна сказать что-то еще, что-то большее, но у меня нет сил, нет слов, нет ничего, кроме этой бесконечной, высасывающей душу вины. — Как мне реагировать на это? — спросил он, и в его голосе я услышала настоящую, неподдельную боль. — Что говорить? Я даже не знаю, что мне теперь делать. Как мне себя вести? Как смотреть на тебя? Как не бояться, что ты снова… Он не договорил. Не смог. Или не захотел. — Я хочу услышать лишь слова, — перебила я, чувствуя, что если сейчас не скажу, то никогда уже не скажу. — «Лав, я не осуждаю». «Лав, мы справимся с этой проблемой, я буду стараться не поддаваться соблазну и перестану видеться с Даниэлем, ради нас». Я хочу услышать это, Макс. Мне нужно это услышать. Пожалуйста. Тишина. Долгая, мучительная тишина. Я слышала, как он дышит, слышала, как музыка на его фоне сменилась на другую — что-то электронное, ритмичное, совсем не похожее на ту грустную фортепианную мелодию. Может, Даниэль подбирал плейлист. Может, они были вместе. Может, он лежал рядом с ним, пока я говорила эти слова. Эта мысль обожгла меня, как удар током. — Лав, — наконец произнес он, и голос его звучал тверже, чем я ожидала. Тверже и холоднее. — Мне нужно какое-то время побыть одному и всё обдумать… И пока я этого не сделаю, дай мне свободы… Пожалуйста. Свободы. Он просил свободы. Свободы от меня. От моих слов, от моего контроля, от моей любви, которая, как оказалось, была для него тюрьмой. — Чтобы ты ушел к нему?! — перешла я на крик, и мой голос сорвался на визг, неестественный, чужой, будто не я это кричала, а кто-то другой, кто сидел глубоко внутри и наконец вырвался наружу. — Чтобы вы встречались, целовались, занимались любовью, пока я тут… пока я… Я не могла договорить. Слова застряли в горле, превратившись в глухое, звериное рыдание. — Я не могу ничего обещать… — сказал он, и в его голосе не было ни капли той мягкости, которая была раньше. Только усталость. Только обреченность. — Прости… И потом он повесил трубку. Короткие гудки врезались в мой мозг, как сигнал тревоги. Я смотрела на экран, на котором высветилось «Вызов завершен», и не могла поверить, что это произошло. Он повесил трубку. Он просто взял и повесил трубку. Впервые за всё время. Впервые за всё, что между нами было. Я отвернулась на бок, подтянула колени к груди и уткнулась лицом в подушку. Подушка пахла больницей — дезинфекцией, стиральным порошком и чем-то чужим, безликим. Я зарылась в неё носом, пытаясь спрятаться от всего мира, и тихо, беззвучно начала оплакиваться. Слезы текли не переставая, пропитывая наволочку, капая на простыню, и я не пыталась их остановить. Пусть текут. Пусть выплачется всё, что накопилось. Пусть хоть это выйдет наружу. Я лежала так, свернувшись калачиком, и чувствовала, как мое тело содрогается от каждого всхлипа. Грудная клетка ходила ходуном, дыхание сбивалось, переходя то в глубокие, судорожные вздохи, то в мелкие, быстрые, как у загнанного зверька. Я кусала губу, чтобы не закричать, и чувствовала вкус крови — свежей, металлической, смешивающейся с солью слез. Сколько я так пролежала? Пять минут? Десять? Час? Я потеряла счет времени. В палате было тихо, только капельница мерно капала — кап-кап-кап — да где-то в коридоре раздавались приглушенные голоса медсестер и шум тележек. Мир за стенами этой палаты продолжал жить своей жизнью, равнодушный к моей боли, к моему горю, к тому, что внутри меня что-то сломалось окончательно и бесповоротно. Я закрыла глаза и попыталась представить, что я не здесь. Что я дома, в своей кровати, и Макс рядом, и всё, что произошло, — просто дурной сон. Но больничный запах, жесткая подушка, тусклый свет лампы под потолком — всё напоминало, что это реальность. Моя новая реальность. --- Мне нужно было пробыть в больнице еще два дня. Два чертовых дня, которые растянулись в бесконечность. Я смотрела на календарь в телефоне и не верила, что прошло всего несколько часов. Каждая минута тянулась медленно, вязко, как патока, и я чувствовала, как время течет сквозь пальцы, унося с собой остатки моей надежды. Я хотела уйти отсюда как можно скорее. Мне нужно было к Максу. Нужно было срочно — я не могла выносить этой разлуки, этого молчания, этой неизвестности. Каждая секунда, проведенная в этой стерильной, выбеленной палате, казалась пыткой. Стены давили, потолок нависал, воздух был слишком сухим и слишком чистым, и мне не хватало его запаха — того самого, которым пахло от Макса…  Его слова «мне нужно время» лишь больше заставляли меня погружаться в глубокую апатию и безысходность. Я прокручивала их снова и снова, и каждый раз они звучали по-новому. Я проверяла телефон каждые пять минут. Открывала нашу переписку, смотрела на его последние сообщения — те самые, с плачущими смайликами, — и ждала. Ждала, что появится новая галочка, новое слово, новый знак. Но экран оставался пустым. Все мои смс он читал — я видела эти ненавистные синие галочки, которые загорались через несколько секунд после отправки, — но игнорировал. Он видел, что я пишу, и не отвечал. Каждое непрочитанное сообщение было маленькой смертью. А потом, на второй день, когда я уже почти потеряла надежду, пришло уведомление. Но не от Макса. Он скинул скриншот. Переписку с Йен. Я развернула изображение дрожащими пальцами и начала читать. Йен писала ему длинный текст, и каждое слово было как пощечина. «Она эгоистичная мразь», —так начиналось сообщение. Дальше было еще хуже. «Мало того что уйти из жизни пыталась, не подумав не о ком, так ещё и на следующий день в больнице позвонила только тебе Макс, а мне даже не написала. Даже спасибо не сказала за то, что я помогла спасти ее задницу. Я не спала всю ночь, я бегала по всему городу, я звонила во все больницы, я думала, что она умерла, а она даже не соизволила набрать мой номер». Я смотрела на этот скриншот и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Стыд. Горячий, липкий, всепоглощающий стыд накрыл меня с головой. Она была права. Она была абсолютно права. Йен, которая примчалась в бар вместе с Максом, которая нашла меня, которая вытащила меня из того ада, — я даже не подумала о ней. Я даже не сказала ей спасибо.  Я не знала, почему не задумалась об этом раньше. Видимо, я настолько была зациклена на Максе, что всё остальное перестало для меня существовать. Моя боль затмила всё. Моя одержимость им затмила всё. Я была эгоистичной мразью. И Йен была права. Я схватила телефон, набрала её номер, но рука замерла над кнопкой вызова. Что я скажу? «Прости, я забыла, что ты существуешь»? «Прости, что после того, как ты спасла мне жизнь, я даже не поблагодарила тебя»? Слова казались пустыми, недостаточными, оскорбительными в своей недостаточности. Я отложила телефон. Потом снова взяла. Написала длинное сообщение — о том, как я благодарна, как мне жаль, как я ценю её дружбу. Перечитала. Всё звучало фальшиво. Слишком правильно. Слишком гладко. Словно я писала по шаблону. Я удалила всё и оставила короткое: «Прости меня. Ты была права. Я очень благодарна тебе. Если захочешь поговорить — я здесь». Отправила. И стала ждать. Час. Два. Три. Галочки загорелись синим, но ответа не было. Она меня игнорировала. Как и Макс. Как и все. Я осталась одна. Совсем одна. --- По вечерам пациентам разрешалось выходить покурить. Это был маленький клочок свободы в этой стерильной, выбеленной клетке, и я не пропускала ни одного такого выхода. Сигареты стали единственным якорем, который держал меня на плаву. Горький дым, наполняющий легкие, короткая передышка от мыслей, ритуал, который не требовал от меня ничего, кроме того, чтобы просто быть. Курилка располагалась на заднем дворе больницы — маленькая бетонная площадка, огороженная сеткой-рабицей, с парой скамеек и металлической урной, переполненной окурками. Место некрасивое, неуютное, но оно давало иллюзию свободы. Я выходила туда каждый вечер, закутываясь в больничный халат, который был тонким и плохо грел, и стояла, глядя на серое небо Сиэтла, сжимая в пальцах тонкую палочку сигареты. Зимний ветер был холодным, он пробирал до костей, заставлял дрожать, но мне нравилось это чувство. Холод был реальным. Он напоминал, что я еще жива. Что мое тело еще чувствует. Что я еще существую в этом мире, который так отчаянно пыталась покинуть. И как-то раз, на втором вечере, я стояла, курила сигарету и думала о том, что же делать теперь. Я задала себе этот вопрос ещё тогда, в доме у Макса, когда пыталась привести его в чувства. Но моя душа тогда настолько кричала, так отчаянно выла от боли, что не давала возможности сесть, успокоиться и придумать план действий. Сейчас же такая возможность была. Тишина, одиночество, холодный ветер и горький дым — всё располагало к размышлениям. Но в голову ничего не приходило. Мысли кружили по кругу, как белка в колесе, возвращаясь к одному и тому же: он меня не любит, я всё потеряла, что мне теперь делать. Я смотрела на окурок в своей руке, на то, как тлеющий кончик медленно приближается к пальцам, и чувствовала тупое, безразличное любопытство: а будет ли больно, когда он коснется кожи? Или я уже настолько отвыкла чувствовать, что не замечу? Сзади меня стояли две пациентки. Я заметила их краем глаза, когда выходила, но не обратила внимания. Теперь же их голоса — негромкие, но отчетливые в вечерней тишине — начали проникать в мое сознание, вытесняя собственные, бесплодные мысли. Одна из них была блондинка, полноватая, в розовой кофточке, которую она, судя по всему, надела поверх больничной пижамы. Ее щеки были румяными от холода, а глаза — красными, будто она долго плакала. Вторая была темно-русой, худой, вся в черном — черная толстовка, черные джинсы, черные вьющиеся волосы, рассыпавшиеся по плечам. Они стояли в углу площадки, прижавшись друг к другу плечами, и о чем-то говорили. Я не хотела подслушивать. Правда. Но их голоса доносились сами собой, и я не могла не слышать. — Я целый год за ним следила, — говорила блондинка, и в ее голосе слышалась глухая, беспомощная злоба. — Целый год, представляешь? Создала второй аккаунт в Фейсбуке, сидела там, ждала, когда он проколется. Думала, если я его поймаю, он не сможет врать. А он ни разу там не появился. Ни разу за весь год. — Может, у него и в мыслях не было изменять тебе? — спросила темно-русая, выпуская струйку дыма в холодное небо. — Вот и я так думала! — блондинка усмехнулась, и в этой усмешке было что-то горькое, надломленное. — Думала, он верный, он хороший, он меня любит. А потом я так увлеклась этим вторым аккаунтом, так втянулась, что начала сама с другими мужиками переписываться. Сначала просто так, для интереса. Потом — всерьез. И в итоге он меня поймал. Представляешь? Я хотела устроить ловушку ему, а поймалась сама. Она засмеялась — коротко, надрывно, и в этом смехе было столько боли, что у меня защемило сердце. Вот так история, — подумала я, делая глубокую затяжку. Дым обжег легкие, но я не закашлялась. — Она хотела поймать его, а в итоге поймала себя. «Чем-то тебя напоминает», — шепнуло подсознание. Голос был тихим, но четким, как удар колокола. Я замерла. И впервые за долгое время согласилась с ним. Женщины — до ужаса странные существа. Мы строим ловушки, в которые попадаем сами. Мы создаем иллюзии, в которых исчезаем сами. Мы так боимся потерять, что теряем себя. А потом блондинка сказала фразу, от которой у меня перехватило дыхание: — Этот второй аккаунт мне больше не нужен. Хоть бы кому отдать, что ли. И в этот момент — словно вспышка молнии в темной комнате, осветившая не стены, а что-то внутри меня — у меня в голове родилась идея. Просто гениальная идея. Такая безумная, такая очевидная, что я удивилась, как не подумала об этом раньше. Или, может быть, сама судьба подбросила мне этот шанс, нашептав нужные слова в нужный момент. Я потушила сигарету о край урны, чувствуя, как пальцы начинают дрожать от возбуждения, и подошла к этой парочке. Они обернулись на мои шаги, и в их глазах мелькнуло удивление — видимо, они не заметили, что я стояла рядом. — Извините, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело. — Я случайно краем уха услышала ваш разговор. Простите, что подслушиваю, не хотела. Но я слышала, что у вас есть второй аккаунт в Фейсбуке, и вы хотите его кому-то отдать. Блондинка нахмурилась, но в ее глазах уже зажглось любопытство. — И что? — спросила она настороженно. — Мне нужен такой аккаунт, — выпалила я, чувствуя, как краска заливает щеки. — Понимаю, это звучит странно. Но мне… по воле судьбы, видимо, оказалось. Мне нужен второй аккаунт. Для одного дела. Очень важного. Блондинка смотрела на меня несколько секунд, и я видела, как в ее голове крутятся вопросы. Но потом она просто пожала плечами и достала телефон. — Забирай, — сказала она равнодушно. — Мне он всё равно без надобности. Только данные запиши, пока я не забыла. Она продиктовала мне логин и пароль, я забила их в свой телефон дрожащими пальцами, проверяя, всё ли правильно. Блондинка даже не спросила, зачем мне это. Ей было плевать. Этот аккаунт был для неё символом её поражения, её глупости, её боли, и она хотела избавиться от него, как избавляются от старой, ненужной вещи, которая напоминает о плохом. — Спасибо, — сказала я искренне. — Вы даже не представляете, как вы мне помогли. Она только махнула рукой и отвернулась. Больше мы не пересекались. Судьбоносная встреча осталась лишь в воспоминаниях, просто оставив след --- Я вернулась в палату, села на кровать, поджав под себя ноги, и уставилась в экран телефона. Пальцы всё еще дрожали, но теперь это была не дрожь страха или отчаяния — это был азарт. Холодный, расчетливый азарт хищника, который наконец учуял добычу. А план мой был таков. Я прокручивала его в голове, оттачивая каждую деталь, как ювелир оттачивает бриллиант. Сейчас я никак не могла повлиять на Макса. Что бы я ему ни говорила, что бы ни делала — это перестало работать. Его признание, его слова о том, что он боится меня, о том, что с Даниэлем ему хорошо — всё это означало, что мои методы устарели. Они работали первое время, но естественно, я должна была понимать, что одними словами тут не создашь иллюзию в голове у человека, чтобы он поверил. Какой бы ведомый он ни был, как бы сильно ни нуждался в моей «защите», рано или поздно реальность должна была прорваться сквозь туман моих сказок. Для этого нужно было что-то большее. Визуальное подтверждение. Или подтверждение со стороны кого-то другого. Кого-то, кто мог бы подтверждать мои слова, придать им вес, сделать их не просто «сказками Лав», а настоящей, непреложной истиной. И тогда у меня появилась идея. В моей жизни, откуда ни возьмись, должна появиться некая «медиум», «ведьма», с таким же даром, как у меня, но только более опытная. Она станет со временем моим наставником по жизни, а может уже им является, и я просто не говорила о ней Максу, и она будет неким советчиком и подтверждением моих слов перед ним. Если слова, которые говорю я, он может проигнорировать, или начнет метаться из-за соблазнов, то слова «опытной наставницы», которая видит дальше и глубже, — он пропустит через себя иначе. «Умно, умно, — прошептало подсознание, и в этом шепоте мне почудилась усмешка. — Но всё еще хочется чесаться». Я мысленно усмехнулась в ответ. Да, план был не без изъянов. Увы, найти в живую такого человека и попросить его играть эту роль, притворяться перед Максом ради моих махинаций, практически невозможно. Кто согласится на такое? Кому это нужно? Вот будь у меня много денег, можно было бы просто заплатить. Найти актрису, объяснить роль, проплатить. Но денег на такое у меня не было. Значит, нужно было действовать иначе. Создать виртуальную версию наставницы. Пускай она живет в другом городе, в другом штате, в другой стране — неважно. Главное, что она будет постоянно на связи через интернет. Через «Фейсбук». Вот для этого мне и пригодился этот второй аккаунт. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и чувствовала, как внутри разгорается знакомый, почти забытый огонь. Огонь азарта. Огонь охотника, который напал на след. Подсознание аплодировало мне стоя, и я позволила себе улыбнуться — впервые за всё это время. — Так, — прошептала я, открывая на телефоне браузер. — Для начала нужно придумать образ. Я зашла в аккаунт, который мне отдала блондинка. Пустой. Без фотографий, без постов, с парой случайных друзей, которых, судя по всему, добавили для приличия. Идеально. Чистый лист, на котором я могла написать любую историю. Первым делом я проверила, нет ли каких-нибудь подозрительных деталей, указывающих на то, что аккаунт фейковый. Имя — какое-то обычное, не примечательное. Дата рождения — 1995 год. Слишком молодо для «опытной наставницы». Нужно было менять. Я открыла настройки, изменила дату рождения на 1987-й. Тридцать семь лет. Подходящий возраст для женщины, которая успела набраться мудрости, но еще не выглядит старухой. Теперь нужно было определиться с именем. Что-то ведьмовское, но не банальное. Что-то, что звучало бы таинственно, но не вычурно. — Мэри? — прошептала я, пробуя имя на вкус. Нет. Слишком банально. Слишком религиозно. Мэри — это не ведьма, это святая. — Шарлотта? — тоже нет. Слишком просто, слишком обыденно. Шарлотта может быть кем угодно. Я перебирала имена, отбрасывая одно за другим. Моргана? Слишком пафосно. Распутина? Слишком исторически нагружено. Гвендолин? Слишком длинно. — Марго, — выдохнула я вдруг, и это имя показалось мне правильным. Простое, но не слишком. Звучит уверенно, спокойно, с легкой ноткой таинственности. Марго. Почему-то в голове оно звучало как настоящее. Не выдуманное, не фальшивое. Марго. Я вписала имя в профиль. Теперь нужно было решить вопрос с фотографиями. Это была самая сложная часть. Надо было найти такие снимки, которые Макс никогда не нашел бы случайно. Лицо, которое нельзя было бы отследить, узнать, связать с реальным человеком. Я открыла браузер, перешла на VPN, чтобы скрыть свой IP, и начала поиск. Самый лучший вариант — взять фотографии кого-то из обычных, неизвестных людей из соцсетей, но только тех, кто живет далеко от Сиэтла. В идеале — в другой стране. Такие люди, если и выставляют фото, вряд ли найдутся в интернете просто так, особенно если искать по имени, которое я им присвою. Я перебирала аккаунты, листала ленты, искала то самое лицо. Не слишком красивое, не слишком заметное, но запоминающееся. Женщина около тридцати пяти — сорока лет, с умными, спокойными глазами. С такой, которой можно поверить. И наткнулась на нее случайно. Виктория. Из России. Черные волосы, собранные в низкий пучок, высокие скулы, темные глаза, в которых читалась какая-то древняя, невысказанная мудрость. На одной из фотографий она стояла на фоне старого деревянного дома, в длинной черной юбке и свободной рубашке, и в руках держала кружку чая. Ничего особенного. Но в её облике было что-то… настоящее. Что-то, что идеально подходило под образ «Марго». — Отлично, — прошептала я, сохраняя фотографии на телефон. — Виктория, теперь ты будешь Марго. Ты даже не представляешь, какую важную роль тебе предстоит сыграть. Я выбрала три фотографии: портрет, где она смотрит в камеру с легкой, едва заметной улыбкой; фото в полный рост на фоне заснеженного леса; и снимок, где она сидит за столом, заставленным травами и свечами — явно постановочный, но от этого только более подходящий. Загрузила их в аккаунт, расставив в правильном порядке. Заполнила информацию: «Интересы: эзотерика, травничество, древние традиции. Работа: консультант по духовному развитию. Образование: институт парапсихологии». Звучало солидно. Звучало убедительно. Я откинулась на подушку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Всё было готово. Аккаунт выглядел как настоящий. Фотографии были естественными, информация — правдоподобной. Макс не сможет найти подвох. Он не настолько искушен в интернет-расследованиях, чтобы раскусить фейк. Особенно если я буду осторожна. — Боже, — прошептала я, глядя в потолок. — Это гениально. Это просто гениально. Я чувствовала, как внутри поднимается волна адреналина, смешанного с торжеством. Я еще не проиграла. У меня был план. И этот план мог сработать…