Мир страстей и сказок. Том 1. Иллюзия выбора.

Вечер опускался на Сиэтл медленно, словно не решаясь нарушить хрупкое равновесие между уходящим днем и наступающей ночью. Снег только перестал идти, и теперь город лежал под белым покрывалом, которое искрилось в свете уличных фонарей, переливаясь миллионами холодных бриллиантов. Каждая снежинка, казалось, горела своим собственным светом — коротким, мимолетным, но таким прекрасным, что дух захватывало. Воздух был прозрачным и колючим, он обжигал легкие при каждом вдохе, напоминая, что декабрь вступает в свои права, и до Рождества оставалось всего ничего. Мы с Максом шли через парк, который раскинулся в самом центре города, между старыми кирпичными зданиями с облупившейся краской на фасадах и современными стеклянными высотками, отражавшими огни ночного Сиэтла. Сейчас парк преобразился до неузнаваемости. Вдоль аллей, на ветвях старых дубов и кленов, развесили гирлянды — тысячи маленьких лампочек, которые мерцали теплым золотистым светом, создавая над головами иллюзию звездного неба, спустившегося на землю. Каждое дерево было опутано светящимися нитями, и казалось, что мы идем сквозь заколдованный лес, где ветви горят изнутри мягким, живым огнем. Воздух пах хвоей, корицей и чем-то сладким — может быть, глинтвейном, который продавали в маленьких палатках у входа, а может, просто приближением праздника, которое витало в воздухе, как невидимое облако. Рождественские украшения висели повсюду: на кованых фонарях, на скамейках, на перилах мостиков, переброшенных через маленький ручей, который еще не успел замерзнуть до конца. В центре парка поставили огромную елку — выше всех окрестных домов, — и она сияла разноцветными шарами, гирляндами и огромной звездой на макушке, которая горела так ярко, что на нее было больно смотреть. Я смотрела на эту звезду и думала о той, другой звезде, которая слишком часто стала светиться в моих снах, перевернутая звезда.  Мы шли медленно, не торопясь, и я наслаждалась каждым моментом. Я хоть и терпеть не могла зиму и Рождество, но сейчас я восхищалась этой атмосферой. Потому что со мной был Макс. Потому что я смогла добиться своего — я вернула его на место, в наши отношения. Он держал меня под руку — легко, почти невесомо, но я чувствовала тепло его пальцев даже сквозь плотную ткань куртки. Снег под ногами скрипел, воздух был свежим и чистым, и где-то вдалеке играла рождественская музыка — та самая, которую крутят в торговых центрах и кафе, сладкая и немного наивная, но сегодня она звучала иначе. Сегодня она звучала для нас. Я украдкой поглядывала на Макса. Его лицо было спокойным, почти безмятежным — таким я не видела его уже очень давно, с тех самых пор, как в нашей жизни появился Даниэль. Он смотрел по сторонам, иногда улыбался, глядя на украшения, иногда задерживал взгляд на проходящих мимо людях — семьях с детьми, влюбленных парах, стариках, которые прогуливались, опираясь друг на друга. Его профиль вырисовывался на фоне огней четко и красиво, и я поймала себя на мысли, что могу смотреть на него вечно. В золотистом свете гирлянд его черты казались мягче, а глаза — глубже. В них отражались все огни парка, и я видела в этих отражениях свою собственную историю. — Здесь красиво всё сделали, — сказал он, нарушая тишину. Его голос был тихим, почти благоговейным. — В прошлом году я не ходил смотреть на елку. Не было настроения. А сейчас… сейчас я рад, что мы здесь. — Ага, — ответила я, прижимаясь к нему чуть ближе. — А помнишь, как мы здесь танцевали осенью, когда первый раз посетили собор святого Иакова, а потом также впервые зашли в «Сад Гекаты»? Тут по дороге мимо нас ещё пробежала белка. Макс усмехнулся — тепло, с легкой ноткой стеснения в голосе. — Помню, — ответил он, и улыбка его стала мягкой, спокойной. — Я тогда вообще ничего не понимал в мистике. А теперь… теперь я понимаю, что это просто другая реальность. Которая существует рядом с нами. Просто мы не всегда умеем её замечать. Я так давно не видела его улыбающимся таким образом — не натянуто, не из вежливости, а по-настоящему, от всего сердца. Его улыбка казалась забытой, потерянной, но вот она — здесь, рядом, и это было настоящим чудом. Чудом, которое я сама сотворила своими руками. Мы подошли к мостику над ручьем. Перила были обмотаны светодиодной лентой, и вода внизу, черная и спокойная, отражала огни, создавая иллюзию, что под нами течет не вода, а расплавленное золото. Я остановилась, оперлась на перила и посмотрела вниз. Мое лицо, подсвеченное гирляндами, смотрело на меня из темной воды — бледное, с горящими глазами и легкой улыбкой на губах. Я смотрела на свое отражение и видела в нем ту, кто создал Марго, кто сплел эту паутину из лжи и надежды, кто держал в руках нити чужой судьбы. И мне это нравилось. Как бы страшно ни было признавать это даже себе самой. Макс встал рядом, тоже глядя в воду. Мы молчали, и это молчание было не тягостным, а каким-то уютным, почти домашним. Как будто между нами не было этих трех месяцев страха, лжи, признаний и моей попытки расстаться с жизнью. Как будто мы просто вернулись туда, откуда начали. Как будто время развернулось вспять и дало нам второй шанс. — Лав, — сказал он, не глядя на меня, — я хочу тебя кое о чем спросить. Я повернулась к нему. Его лицо в полумраке казалось серьезным, сосредоточенным, с легкой складкой между бровями, которая появлялась у него, когда он о чем-то глубоко задумывался. Мое сердце сделало кульбит. Что он хочет узнать? О чем думает? Неужели сомнения снова вернулись? Неужели та хрупкая нить, которую я так старательно плела, готова оборваться? — Спрашивай, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжалось. — А как ты с Марго вообще познакомилась? — спросил он, и в его голосе слышалось искреннее любопытство, смешанное с благоговением. — Она сказала, что училась в школе причинно-следственных связей вместе с твоей мамой. Я вот думаю… это же какое-то невероятное совпадение, что она оказалась рядом именно тогда, когда тебе нужна была помощь. Я замерла. Сердце пропустило удар, где-то в груди разлился холодок. Марго. Конечно. Он хочет знать о Марго. О моей выдуманной наставнице, которую я создала из собственных фантазий. Он поверил ей — поверил настолько, что теперь хочет узнать, откуда она взялась в моей жизни. И в его голосе не было ни тени сомнения. Только чистое, детское любопытство человека, который готов принять любую историю, если она красива. Но я уже была готова к этому вопросу. Я готовилась к нему с того самого момента, как создала аккаунт Марго, прокручивала в голове возможные варианты, «Я же все таки гений, а богиня Фортуна меня обожает». Я отвела взгляд, посмотрела на воду, на огни, на свое отражение, и позволила себе улыбнуться — задумчиво, немного мечтательно, как будто я действительно вспоминала что-то важное и теплое. Как будто эти воспоминания были настоящими. — Это долгая история, — сказала я, делая паузу, чтобы придать словам вес. — Моя мама не говорила о ней. Я даже не знала, что Марго существует, пока не случилась вся та ситуация с Итаном. Я замолчала, давая ему время проникнуться значимостью момента. Где-то вдалеке заиграла новая мелодия — «Jingle Bells» в джазовой обработке, с медными трубами и мягким ритмом. Вокруг нас проходили люди, смеялись дети, и мир казался таким простым, таким понятным, таким нормальным. А я стояла и рассказывала историю о вымышленной наставнице, которая должна была удержать рядом со мной человека, которого я любила. — Они с мамой познакомились еще в Портленде, когда были молодыми. Обе учились в той самой школе причинно-следственных связей. Марго была старше, помогала маме осваиваться. Но потом они поссорились. Из-за какой-то практики, из-за подхода к работе с тонкими энергиями. Мама всегда была… импульсивной, что ли. А Марго всегда была серьезной. И они разошлись. Прекратили общение. И больше никогда не виделись. Я сделала паузу, наблюдая за реакцией Макса. Он слушал, не отрывая взгляда, его глаза блестели в свете гирлянд. Он верил. Я видела это по тому, как он чуть подался вперед, как слегка приоткрыл губы, как замер в ожидании продолжения. — Мама как-то рассказывала мне об этой Марго, показывала её фотографии, когда я была маленькой. Говорила, что когда-то у неё была подруга, с которой она училась в «волшебной школе», так она называла ее мне и кузине Деборе в детстве. Я запомнила её лицо. А потом, когда случилась вся эта ситуация с одержимостью матери, когда я не знала, что делать, не знала, к кому обратиться… я нашла в маминых старых бумагах конверт с обратным адресом в Портленде. И написала ей в Фейсбуке. Написала, что я дочь той самой Ханны Кроули, и что мне нужна помощь. Я посмотрела на него, и в моем взгляде, надеюсь, читалась та самая искренность, которая нужна была, чтобы история стала правдой. Я почти сама поверила в неё. В этот момент, под огнями рождественской елки, глядя на его лицо, освещенное золотистым светом, я почти убедила себя, что Марго действительно существует. Что она действительно была рядом. Что я не одна. — И она ответила? — спросил Макс, и в его голосе слышалось такое искреннее волнение, как будто речь шла о чем-то, что касалось лично его. — Ну конечно, мы же сейчас с ней на связи. И не просто ответила. Она поддерживала меня всё то время. Каждый день. Каждую ночь. Присылала мне советы, практики, объясняла, как работать с тем, что происходит. Она говорила, что дар нельзя зарывать в землю, что он требует развития, как растение требует воды. Макс молчал. Он смотрел на елку, которая сияла в центре парка, и я не могла понять, о чем он думает. Но я знала, что сомнений нет. Я знала его. Он всегда верил мне. С самого первого дня, с самой первой нашей встречи, и когда я сказала ему, что вижу ауры и читаю судьбу по картам Таро- Он верил, потому что хотел верить. Потому что ему нужна была эта вера, как воздух, как вода. Он был наивен. Он был доверчив. Он был моим. — Так а почему ты о ней не рассказывала? — спросил Макс после долгой паузы, и его голос был мягким, понимающим. — Я имею в виду, почему она была против того, чтобы ты о ней говорила? — Не знаю, — я вздохнула, и этот вздох прозвучал естественно, потому что в нем была правда — правда моего облегчения, моего триумфа, моей победы. — В школе, где училась моя мама и Марго, есть правило: не разглашать информацию о школе чужим людям, даже клиентам. А я рассказала о ней тебе. Ты же с этим никак не связан. Наверное, поэтому она сначала не поддерживала наши отношения. —Но теперь она сама вышла на связь, — сказал Макс, и в его голосе слышалось удивление. — Сама написала мне. Почему?  Я сделала глубокий вдох. Теперь нужно было быть осторожной. Не переборщить. Сказать ровно столько, сколько нужно, чтобы укрепить его веру, но не так много, чтобы это звучало неправдоподобно. Я чувствовала себя канатоходцем, который идет над пропастью без страховки, и каждый шаг может стать последним. — Она сказала, что мы с тобой были знакомы еще в прошлой жизни, — начала я, и слова потекли легко, как вода, как будто я не придумывала их, а просто вспоминала. — Ну, она же тебе об этом писала? О том, что наши души связаны? — Угу, — кивнул Макс, и в его глазах зажегся тот самый огонек, который я так любила — огонек надежды, веры, почти детского восторга. — Вот… она это определила по числовым кодам наших дат рождения. Сложила все цифры, привела к единому знаменателю, посмотрела на соответствие с арканами Таро. И оказалось, что мы с тобой кармически связаны. И она удостоверилась, подтвердила, что мы не просто друг другу по судьбе, встретились не случайно. А потому, что должны были встретиться. Потому что наши души искали друг друга сквозь века. Я замолчала, давая ему время переварить эту информацию. Он смотрел на меня, и я видела, как его глаза расширяются, как в них разгорается то самое пламя, которое я так хотела зажечь. — В прошлой жизни мы любили друг друга, — продолжила я, понижая голос почти до шепота. — Но нас разлучили. Может быть, война, может быть, семьи, может быть, смерть. Я не знаю точно. Марго не увидела этого при анализе. Но она сказала, что души, которые не смогли соединиться в одной жизни, ищут друг друга в следующей. И когда находят — судьба дает им второй шанс. Второй шанс быть вместе. И если мы его упустим, следующего может не быть. Макс слушал, не отводя глаз. Огни гирлянд отражались в его зрачках, делая их похожими на два маленьких солнца. Я смотрела в них и видела себя — свое отражение, свою историю, свою ложь, которая становилась для него правдой. — Марго мне писала, что мы были влюбленными, которых разлучили, — сказал он, и в его голосе слышалось что-то, похожее на благоговение. — Или которые не смогли быть вместе при жизни. И теперь судьба дает нам второй шанс. Я замерла. Второй шанс. Он сказал именно то, что я хотела услышать. То, что я сама себе повторяла каждый день, каждую ночь, каждый раз, когда чувствовала, что силы покидают меня. Второй шанс быть с ним. Второй шанс на счастье. Второй шанс на любовь, которая, возможно, длится уже не одну жизнь. — Может быть, — прошептала я, чувствуя, как по щекам текут выдавленные слезы, в самый раз дополняющие драму в происходящем диалоге. — Может быть, именно поэтому нам так трудно. Потому что мы уже проиграли однажды. И теперь боимся проиграть снова. Наше подсознание помнит ту боль, ту потерю, то расставание. И оно защищает нас, не давая верить до конца. Но мы должны переступить через этот страх. Мы должны дать себе второй шанс. Макс кивнул, и в его глазах я увидела то, чего не видела уже очень давно — понимание. Настоящее, глубокое понимание, которое не требует слов. Он смотрел на меня, и я знала, что в этот момент он видит во мне не просто девушку, которая любит его. Он видит ту, кто был с ним в прошлой жизни. Ту, кого он потерял и нашел снова. И это было именно то, что мне нужно. — А Геката? — спросил он, и в его голосе появилась новая нотка — любопытство, смешанное с благоговением. — Почему именно она? Марго говорила, что она наш покровитель. Но я не понимаю, почему. Что такого в этой богине, что она выбрала именно нас? Я отвела взгляд, собираясь с мыслями. Геката. Богиня перекрестков, богиня магии, богиня лунного света. Та, кого призывали в темноте, когда нужно было найти путь. Та, чьи факелы освещали дорогу в ночи. Я знала о ней всё, что можно было узнать из книг, из интернета, из тех лекций, которые мама записывала на диктофон. И сейчас я должна была передать эти знания Максу, облечь их в такую форму, чтобы они стали не просто информацией, а откровением. — Геката — это не просто богиня, — начала я, и слова потекли легко и свободно, как будто я действительно верила в то, что говорила. — Это древнейшая сила, которая существовала еще до олимпийцев. Её почитали на перекрестках, потому что она помогала делать выбор. Её призывали в ночи, потому что она освещала путь факелами. Её боялись и любили одновременно, потому что она была богиней границ — между миром живых и миром мертвых, между светом и тьмой, между прошлым и будущим. Я посмотрела на луну, которая висела над елкой, бледная и холодная, как кусочек льда в черном небе. Её свет падал на наши лица, делая нас призрачными, почти нереальными. — Моя мама посвятила Гекате много лет, — продолжила я. — Геката не была её покровителем — у мамы была другая сила, другие проводники, — но она была её… как бы это сказать… вдохновением. Она переодически делала ей подношения, особенно подношения были необходимыми в некоторых ритуалах для клиентов. Макс слушал, не дыша. Я видела, как его глаза блестят, как он ловит каждое мое слово, как он впитывает эту информацию, как губка впитывает воду. Он хотел верить. Он так хотел верить, что это было почти осязаемо. — Твой сон, — продолжила я, и голос мой стал тише, почти интимным. — Где ты вытащил меня из воды, а я превратилась в Гекату… Марго мне уже написала о нем, Макс. Она сказала, что это не просто сон. Это знак. Самый настоящий знак от самой богини. — Знак? — переспросил он, и в его голосе слышалось изумление. — Но что он значит? — Ты спас меня, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — В том сне ты вытащил меня из воды, из темноты, из смерти. Ты не задумывался, не размышлял, не боялся. Ты просто бросился спасать. И когда ты вытащил меня, я превратилась в Гекату. Понимаешь, что это значит? Макс молчал, и я видела, как его глаза расширяются, как в них рождается понимание. — Это значит, что в прошлой жизни ты тоже меня спас, — сказала я. — Или я спасла тебя. Или мы спасли друг друга. Геката видела это. И теперь она помогает нам. Она дала тебе знак, что мы должны быть вместе. Что мы — это путь друг для друга. Что наша связь — это не случайность, а судьба. И если мы пройдем через все испытания, которые она нам посылает, то наша любовь станет сильнее, чем когда-либо. Макс смотрел на меня, и я видела, как его глаза наполняются слезами. Не слезами боли — слезами облегчения. Слезами надежды. Слезами веры. — Я чувствую связь с этой богиней, — сказал он, и голос его дрожал. — Еще с того самого сна, когда она мне в первый раз приснилась. Я тогда не понял, что это было. Думал, просто кошмар. А теперь… теперь, когда я знаю, что Геката — наш покровитель, у меня всё встало на свои места. Всё обрело смысл. Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что заставило мое сердце забиться быстрее. Любовь. Искренняя, глубокая, настоящая любовь. Или то, что он принимал за неё. — Знаешь, Лав, — сказал он, — я думал, что если скажу тебе правду о Даниэле, ты уйдешь. Или перестанешь со мной разговаривать. Или возненавидишь меня. А ты… ты чуть не умерла. И как ты уже сказала, это высшие силы наказали бы меня так за мой выбор… за то, что я чуть не предал нашу судьбу. Его голос дрогнул, и я увидела, как на его глазах выступили слезы. Он быстро отвернулся, смахнул их рукой, но я успела заметить. Боль. Вину. Страх. И любовь — ту самую любовь, которую я так долго ждала. — Не делай так больше, — сказал он, и в его голосе слышалась мольба. — Пожалуйста. Что бы ни случилось, не делай так. Если я узнаю, что ты снова… Он не договорил. Слова застряли у него в горле, и он просто сжал мою руку так сильно, что мне стало почти больно. Но я не отнимала руку. Я позволила этой боли быть. Она напоминала мне, что это реально. Что он здесь. Что он беспокоится. Что он меня не бросил. Никогда не бросит. — Не буду, — пообещала я, и в этот раз я говорила правду. Зачем мне умирать, если я наконец получила то, что хотела? Если он снова мой, если он верит мне, если он готов идти за мной в любую тьму, которую я для него создам? Мы стояли на мостике, глядя на замерзший ручей, на огни, отражающиеся в черной воде, и молчали. В этом молчании было что-то важное — как будто мы оба понимали, что слова сейчас лишние. Что всё, что нужно сказать, уже сказано. Что наша связь теперь сильнее, чем когда-либо. — Пойдем, — сказал Макс, отпуская мою руку и делая шаг вперед. — Хочешь горячего шоколада? Там, у елки, вроде, продают. — Хочу, — ответила я, улыбаясь так, как не улыбалась уже очень давно. Мы пошли через парк, обходя группы людей, которые собрались вокруг елки. Кто-то фотографировался, кто-то просто стоял и смотрел на огни, кто-то обнимался, согревая друг друга в холодном вечере. Я смотрела на них и думала о том, что, возможно, в прошлой жизни мы тоже были такими. Стояли под звездами, смотрели на огни, держались за руки. И не знали, что нас ждет впереди. Но сейчас я знала. Я знала, что нас ждет. И это знание делало меня сильнее. Макс купил два стаканчика горячего шоколада — с корицей, а в дополнение- плавающий шоколадный Санта-Клауса в напитке , сами стаканчики были украшены веселыми рождественскими оленями в красных шарфиках. Мы взяли их и отошли в сторону, под старый дуб, ветви которого были опутаны золотистыми гирляндами. Я сделала глоток, и тепло разлилось по телу, согревая изнутри. Шоколад был густым, сладким, с нотками корицы и ванили, и я закрыла глаза, наслаждаясь вкусом. — Вкусно, — сказал Макс, и его дыхание облачком пара вырвалось в холодный воздух. — И горячо. Как раз то, что нужно. — Очень, — согласилась я, чувствуя, как его плечо касается моего. Мы стояли рядом, плечо к плечу, и смотрели на елку. Она казалась огромной, почти живой, и огни на ней мерцали в такт музыке, которая играла из динамиков, спрятанных где-то в ветвях. Маленькая девочка в розовом пуховике наконец-то слепила снеговика — кривого, с палками вместо рук и морковкой, которая никак не хотела держаться. Она хлопала в ладоши и смеялась, и её смех был заразительным. Макс взял меня за руку, и я почувствовала, как его пальцы переплетаются с моими, как тепло его ладони проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, добираясь до самого сердца. Где-то вдалеке заиграла новая мелодия — медленная, тягучая, с хрустальным звоном колокольчиков. Снег снова начал падать — легкий, почти невесомый, он кружился в воздухе, оседая на наших волосах, плечах, на гирляндах, которые продолжали гореть своим ровным, теплым светом. Я подняла голову и посмотрела на небо. Луна скрылась за облаками, и только звезды — маленькие, далекие, холодные — мерцали в темноте. Я смотрела на них и думала о том, что, возможно, где-то там, среди этих звезд, есть и наша. Та, что связывает нас с прошлой жизнью. Та, что ведет нас через эту. Та, что зажглась, когда мы впервые встретились, и будет гореть, даже когда нас не станет. — Пойдем, — сказал Макс, допивая шоколад и выбрасывая стаканчик в урну. — Я хочу зайти в «Сад Гекаты». Давно там не были. Я кивнула. Мы вышли из парка, прошли через дорогу, где машины с трудом пробирались по заснеженному асфальту, и остановились перед витриной эзотерического магазина «Сад Гекаты». К Рождеству его тоже нарядили — по-своему, не так, как обычные магазины. Над входом висела гирлянда из темно-красных шаров и серебряных полумесяцев, а в витрине, среди кристаллов и статуэток богов, стояла маленькая елка, украшенная не обычными игрушками, а пентаграммами, рунами и фигурками сов — священных птиц. Свет в витрине был приглушенным, теплым, и он делал кристаллы внутри живыми, мерцающими своими собственными огнями. На этот раз за кассой стояла та самая темнокожая продавщица, которая всегда пугала меня одним своим взглядом. Она была здесь с самого первого нашего визита, и каждый раз, когда я заходила в магазин, я чувствовала на себе её спокойный, всезнающий взгляд, в котором было что-то такое, от чего мне становилось не по себе. Как будто она знала обо мне больше, чем я сама. Как будто она видела насквозь все мои тайны, всю мою ложь, всю мою игру. — Добрый вечер, — сказала она, когда мы вошли, и её голос был низким, тягучим,. — Давно вас не было видно. Я уж думала, вы забыли дорогу. — Мы просто… были заняты, — ответила я, чувствуя, как под её взглядом становится неуютно. — Много всего случилось. — Я знаю, — сказала она, и от этих двух слов у меня побежали мурашки по спине. — Магия не терпит суеты. Но иногда она приводит вас туда, куда нужно. Даже если вы сами не знаете, куда идете. Она перевела взгляд на Макса, и на её губах появилась легкая, едва заметная улыбка. — А вы, молодой человек, выглядите иначе. Спокойнее. Как будто нашли то, что искали. Макс улыбнулся в ответ — робко, но искренне. — Наверное, так и есть, — сказал он. — Или начинаю находить. Продавщица кивнула, удовлетворенная ответом, и вернулась к своим делам, оставив нас бродить по магазину. «Сад Гекаты» был именно таким, каким мы его помнили — и в то же время совсем другим. Рождественские украшения преобразили его, добавив той самой праздничной магии, которая витала в воздухе всего города. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами по эзотерике, астрологии, нумерологии, Таро — старые фолианты в кожаных переплетах соседствовали с новыми изданиями в ярких обложках. На полках стояли статуэтки богов и богинь: Тот с головой ибиса, Анубис с весами в руках, Фрейя с кошками у ног. И, конечно, Геката — в нескольких обличьях: с факелами, с ключами, с собаками у ног, с тремя лицами, смотрящими в разные стороны времени. В центре магазина стоял большой деревянный стол, на котором были разложены кристаллы и минералы. Аметисты, кварцы, обсидианы, лунные камни — они переливались в мягком свете, и от них, казалось, исходило тепло. Я провела рукой над стопкой аметистов и почувствовала легкое покалывание в пальцах — или мне только показалось? — Смотри, — сказал Макс, подходя к витрине с украшениями. — Здесь появилось что-то новое. Я подошла ближе. На черном бархате лежали кулоны с изображением лунных фаз — тонкие, изящные, с маленькими бриллиантами, имитирующими звезды. Рядом — кольца с пентаграммами, серьги в виде сов, браслеты из черного серебра с руническими надписями. — Это символы защиты, — сказала продавщица, не оборачиваясь. — Сильные. Особенно те, что с лунными фазами. Луна — это женская сила, интуиция, связь с подсознанием. Тем, кто носит такие украшения, легче слышать свой внутренний голос. Макс взял в руки кулон с полной луной — серебряный диск с выгравированными фазами по краям. Он повертел его в пальцах, поднес к свету, и я увидела, как его глаза загорелись. — Красивый, — сказал он. — И какой-то… правильный. Как будто он мой. — Возьми, — сказала я, чувствуя, как внутри поднимается волна радости. — Это будет тебе от меня подарком на Рождество. И как напоминание о том, что луна всегда с тобой. Макс посмотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, что заставило мое сердце забиться быстрее. — Спасибо, — сказал он тихо. — Это… это много для меня значит. Мы прошли к стеллажу с книгами. Макс взял с полки «Таро Уэйта» с комментариями, полистал, отложил. Потом взял книгу о рунах, потом — о скандинавской мифологии. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Он был увлечен. Он искал. Он хотел знать больше. И это было именно то, что мне нужно. — Марго сказала, что пришлет список учебников для развития дара, — сказал он, возвращая книгу на место. Я сделала вид, что удивлена, хотя внутри всё ликовало. — Да? — переспросила я, и голос мой прозвучал ровно, хотя хотелось кричать от радости. — Ты решил всё-таки этим заниматься?  Макс покачал головой, и его лицо стало серьезным. — Я не уверен в себе, — признался он. — Не знаю, получится ли у меня. Но хотелось бы попробовать. После всего, что случилось… после сна, после Гекаты… мне кажется, я должен попробовать. Как будто меня кто-то ведет. Или что-то. Мы осмотрели всё, что было на полках. Книги по астрологии — от обычных до профессиональных. Карты Таро — классические и авторские, с разными сюжетами, разными стилями. Маятники из горного хрусталя и обсидиана. Благовония с запахами ладана, сандала, полыни — той самой, которую я жгла в ванной, когда пыталась успокоить Макса. Свечи всех цветов и размеров — от маленьких чайных до огромных, весом в несколько килограммов. Спустя лишь целый час мы вышли из магазина, и холодный вечерний воздух ударил в лицо, отрезвляя, возвращая в реальность. После тепла и полумрака «Сада Гекаты» улица показалась мне ледяной, почти враждебной, но приятно свежей. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух обжигает легкие, наполняя их запахом снега и бензина. Где-то вдалеке всё ещё играла рождественская музыка, но теперь она звучала приглушенно, словно из другого мира. Макс держал меня за руку, и я чувствовала, как его пальцы сжимают мои — крепко, уверенно, как будто он боялся, что я могу исчезнуть, раствориться в этом снежном вечере. В его другой руке был маленький пакет с кулоном, который я ему подарила — серебряный диск с выгравированными фазами луны. Он то и дело поглядывал на пакет, и на его губах играла легкая, счастливая улыбка. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло — то самое, которое я так долго искала. Он был рядом. Он был моим. Из кармана затрезвонил телефон. Мелодия разорвала тишину вечера, и я вздрогнула от неожиданности. Достала телефон из кармана куртки, и на экране высветилось всего три буквы: Йен. Я посмотрела на экран, потом на Макса, и улыбнулась. — Йен? — спросил он, тоже улыбаясь. В его голосе слышалась легкая насмешка, но беззлобная, почти ласковая. — Угадал, — ответила я, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. — Как думаешь, стоит брать трубку? Макс сделал задумчивое лицо, прищурился, изображая глубокую мыслительную работу. — Даже не знаю, — сказал он, и в его голосе зазвучали театральные нотки. — Мне кажется, это рискованно. Опять ей что-то в голову взбредет. Какая-то идея. Авантюра. Помнишь, что было в прошлый раз, когда она позвонила нам в два часа ночи? Я рассмеялась, вспомнив ту историю. Тогда Йен уговорила нас ехать в круглосуточный магазин за пончиками, а закончилось всё тем, что мы полчаса уговаривали охранника не вызывать полицию, потому что Йен решила, что пончики должны быть бесплатными в честь «всемирного дня сладостей». — Ну, может, скрасим наш вечер и рискнем? — предложила я, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — В конце концов, что может пойти не так? — Ну погнали, — сказал он, и мы переглянулись с пониманием: Йен — это всегда приключение. Иногда опасное, иногда абсурдное, но никогда не скучное. Я приняла звонок и включила громкую связь. Йен сразу поняла это по эху в голосе — её радостный, чуть хрипловатый голос разнесся по улице, заставив прохожих обернуться. — Лав, ты с Максом? — Да, — ответила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки предвкушения. Что на этот раз? — Привет! — присоединился Макс, и я видела, как он закатывает глаза, но улыбается при этом. — Ангелы, — произнесла Йен, и я сразу узнала эту интонацию — она копировала голос из фильма «Ангелы Чарли», тот самый, таинственный и повелительный. — У меня для вас задание. Я жду вас на базе, у себя дома. Заодно купите мне печенек Oreo и молоко. Цельное, жирное, не обезжиренное. И не вздумайте купить двойные — только классические. — Да, Чарли, приняли, — подыграли мы с Максом в унисон, и я почувствовала, как легкость возвращается в наши отношения. Как будто не было этих трех месяцев страха и боли. Как будто мы снова были теми, кем начинали. Мы зашли в ближайший круглосуточный магазинчик, который светился желтым светом среди заснеженной улицы, как маяк в ночи. Внутри пахло кофе, выпечкой и еще чем-то сладким. Я купила печенье — две пачки, на всякий случай, — и большой пакет молока. Продавец, пожилой мужчина с усталыми глазами, посмотрел на нас и покачал головой, но ничего не сказал. Наверное, привык к полуночным покупателям. Уже минут через сорок мы были у дома Йен. Мы поднялись, и как обычно сделали предварительный звонок Йен, и спустя пару секунд она сбросила.  Дверь распахнулась, и мы замерли на пороге. Йен встретила нас… в шляпе волшебника. Не какой-нибудь современной, а настоящей, средневековой — высокой, остроконечной, из темно-синего бархата, усыпанной серебряными звездами и полумесяцами. А под шляпой — длинная, густая белая борода, которая спускалась почти до пояса и явно была взята из какого-то костюмерного магазина. — Мои смурфики пришли! — воскликнула Йен, широко разводя руками, и шляпа чуть не слетела с её головы. Она ловко поймала её на лету и надела обратно с видом королевы, возвращающей корону на место. Я немного оторопела. Я видела Йен в самых разных состояниях — пьяную, веселую, злую, сонную — но такой я её не видела никогда. В глазах её горел какой-то странный огонь, а на губах играла заговорщицкая улыбка. — Йен, ты что приняла? — рассмеялся Макс, и его смех разнесся по коридору, звонкий и заразительный. — Это какая-то новая субкультура? Волшебники-неформалы? — Сюрприз! — вылетела Кейт из-за спины Йен, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности. На голове у Кейт красовались длинные заостренные уши эльфийки — блестящие, с золотым ободком, явно сделанные вручную. Она держала в руках огромный топор, и это сочетание — эльфийские уши и топор — было настолько абсурдным, что я не смогла сдержать смеха. — Вы с маскарада? — спросила я, пытаясь отдышаться. — Или это новая мода? — Сейчас объясню! — Йен скинула шляпу и бороду на вешалку, и под ними оказалась обычная Йен — в черной толстовке и джинсах, но с горящими глазами и румянцем во всю щеку. — Я сегодня была у той девочки, помнишь, у которой беру уроки тату. А у неё дома был настоящий склад костюмов! Она в театре работает художником по костюмам, представляешь? И мы с Кейт случайно наткнулись на эти сокровища. И тут меня осенило! — Что тебя осенило? — спросил Макс с подозрением, но в его глазах уже загорелся тот самый огонек авантюризма, который я так любила. — Сегодня у нас особое задание, — произнесла Йен, и голос её снова приобрел интонации старого мудреца. Она подняла руку в театральном жесте, указывая куда-то в потолок, будто там висела карта сокровищ. — Мы отправимся в лес, чтобы срубить елочку. Ту самую, которую поставим в хижине на Рождество! — Тадам! — Кейт выступила вперед, покрасовалась огромным топором, который она держала на плече, как заправский лесоруб. Топор был старым, с деревянной рукояткой, на которой виднелись какие-то выцветшие буквы, и лезвие поблескивало в свете коридорной лампы. — Я одолжила его у соседа. Сказала, что дрова буду колоть. Он посмотрел на меня, но дал. Сказал, чтобы я вернула в целости. — Серьезно? — спросил Макс, и я видела, как он пытается сохранить серьезное лицо, но губы его предательски подрагивают. — Прямо сейчас? В такую ночь? Вы видели, сколько снега намело? — Время пришло! — отрезала Йен, и в её голосе не было и тени сомнения. — Да на самом деле елка будет не огромная, не ссыте. Подберем среднюю. В Сиэтле в лесу полно елок, мы не будем рубить самую красивую. — А нас за незаконную вырубку никто не оштрафует? — спросил Макс, и в его голосе слышалась уже не насмешка, а искреннее любопытство. Кажется, идея начинала ему нравиться. — Ну мы же не весь лес изрубить идем, — сказала Кейт, перекладывая топор на другое плечо. — Одно деревце. Кто заметит? Там этих елок — миллион. Как в той песне: «в лесу родилась елочка, в лесу она росла». Ну вот одна из них переедет к нам в хижину. Праздновать. — И потом, — добавила Йен, и в её глазах загорелся хитрый огонек, — у нас есть легенда. Если нас кто-то остановит, мы скажем, что мы — группа экологического патруля, проверяем состояние деревьев. У меня даже форма есть! — она указала на шляпу волшебника. — Ну, почти форма. Я просто стояла молча и слушала весь этот разговор, чувствуя, как внутри поднимается волна смеха и какой-то безумной, почти детской радости. Снег, лес, ночь, топор, Йен в шляпе волшебника и Кейт с эльфийскими ушами — это было настолько абсурдно, что становилось идеальным. Я посмотрела на Макса, он посмотрел на меня, и мы оба поняли, что сопротивляться бесполезно. — Ну всё, хоббиты, едем! — решила Йен, абсолютно не спрашивая нас с Максом, готовы мы или нет, можем ли мы, хотим ли вообще. Она схватила со стола какие-то ключи, накинула куртку прямо поверх толстовки и уже стояла в дверях, подгоняя нас. — Время — деньги! Вернее, время — елки! Оказалось, ключи, которые взяла Йен, были от машины Майкла — той самой, похожей на фургон из «Скуби-Ду», старой и видавшей виды, но надежной. — А машина заведется в такой холод? — спросил Макс, но обуваться уже начал. — Заведется, куда денется, — отмахнулась Йен. — Майкл вчера новый аккумулятор поставил. За полторы сотни баксов, между прочим. Так что она обязана завестись. — Кстати, Майкл в курсе, что мы его тачку берем? — спросил Макс, завязывая шнурки. — Ну конечно, — ответила Йен с такой уверенностью, что я сразу поняла: Майкл не в курсе. Но решила не уточнять. Некоторые вещи лучше не знать. — А если застрянем в лесу? — спросила я, хотя сама уже натягивала перчатки. — Не застрянем, — уверенно сказала Кейт. — Я навигатор скачала. И фонарики взяла. Три штуки. И запасные батарейки. И шоколад. И термос с кофе. И плед. На всякий случай. — Ты что, рюкзак собрала? — удивилась я. — А как же, — Кейт гордо указала на огромный рюкзак, стоящий у двери. — Там еще аптечка, спички, веревка, нож, сухой паек и компас. Настоящий, стрелочный. На всякий случай. Мы с Максом переглянулись. Кейт всегда была запасливой, но чтобы так… Впрочем, в её глазах горел тот же азарт, что и у Йен. И я понимала их. После всех этих недель напряжения, после больницы, после признаний и слез — нам всем нужно было что-то такое. Безумное, нелепое, живое. — Ладно, — сказал Макс, застегивая куртку. — Едем. Но если нас арестуют, я буду говорить, что меня похитили. — Договорились, — кивнула Йен. — Я скажу, что мы все были под гипнозом. Кейт будет эльфийкой-освободительницей. — А я? — спросила я. — А ты — жертва обстоятельств, — усмехнулся Макс. — Как всегда. Мы спустились вниз, вышли на улицу, и холод снова обжег лица. Но теперь я чувствовала не просто холод — я чувствовала предвкушение. Ночь была ясной, звездной, луна висела высоко, освещая снег холодным серебряным светом. Фургон Майкла — видавший виды темно-синий «Форд» с облупившейся краской на капоте — стоял у подъезда, припорошенный снегом. Йен сгребла снег с лобового стекла щеткой, завела мотор — и тот, на удивление, заурчал с пол-оборота, хотя первые несколько секунд звучал как больной астматик. — Я же говорила! — гордо сказала она, хлопнув дверью. Мы расселись: Йен за руль, Кейт на пассажирское с топором между колен, мы с Максом сзади. Я пристегнулась, Макс взял меня за руку, и мы выехали на пустынную ночную улицу. Двигатель фыркал, но тянул уверенно. — А куда едем-то? — спросил Макс, когда мы свернули на шоссе. — В лес, — многозначительно ответила Йен, как будто это всё объясняло. — Конкретнее можно? — За Сиэтлом есть старый лес, — сказала Кейт, доставая телефон с навигатором. — Там елок много, и почти никто не ходит. Я в прошлом году с родителями там грибы собирала. Ну, не в прошлом, а позапрошлом. Ну, не грибы, а просто гуляли. Но елки там точно есть. — Ты уверена, что в лесу, где грибы растут, есть елки? — спросил Макс, и в его голосе снова зазвучала насмешка. — Елки везде есть, — отрезала Кейт. — Это же лес. В лесу растут деревья. Елки — это деревья. Логично? Мы выехали за город, и огни Сиэтла остались позади, превратившись в далекое золотистое зарево на горизонте. Дорога стала уже, снега — больше. По бокам тянулись темные силуэты деревьев, и в свете фар их ветви казались причудливыми, почти сказочными, словно из старой рождественской открытки. — Знаете, — сказала я, глядя в окно на проплывающие мимо ели, — в древних традициях считалось, что рубить дерево без разрешения лесных духов — к беде. Моя мама рассказывала, что в некоторых культурах перед тем, как срубить елку, нужно попросить у неё прощения и оставить подношение. — И что за подношение? — спросила Йен, не отрывая глаз от дороги. — Ну, обычно что-то сладкое. Мед, печенье, молоко. Иногда монетку. — У нас есть печенье Oreo! — обрадовалась Кейт. — И молоко. Считается? — Не знаю, — усмехнулась я. — Думаю, лесные духи не очень разбираются в брендах. — А если они vegan? — вставил Макс, и мы все рассмеялись. Смех разнесся по салону, теплый и живой, и мне показалось, что даже машина едет веселее. — Тогда мы в пролете, — сказала Йен. — Но рискнем. Ради Рождества. Мы въехали в лес. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев, сугробы, иногда — чьи-то глаза, светящиеся зеленым в придорожных кустах. Йен сбавила скорость, Кейт вглядывалась в навигатор, водя пальцем по экрану. — Здесь! — сказала она наконец. — Сворачивай вон на ту грунтовку. Дорога стала совсем узкой, и машина, постанывая, пробиралась между деревьями. Снег скрипел под колесами, ветки царапали бока, и я то и дело вздрагивала, когда какой-нибудь сучок бил по стеклу. Наконец Йен остановилась на небольшой поляне, заглушила мотор. Тишина обрушилась на нас — густая, первозданная, почти осязаемая. Даже снег, казалось, замер, прислушиваясь. Я слышала, как стучит мое сердце — громко, в такт с чьими-то шагами, которых не было. — Вышли, — скомандовала Йен, открывая дверь. Мы вылезли из машины, и холод тут же схватил нас за щеки. Воздух был кристально чистым, пах хвоей и снегом. Луна светила так ярко, что можно было обойтись без фонариков, но Кейт всё равно включила один из них, и его луч заметался по сугробам, выхватывая из темноты причудливые тени. — Ну и где здесь елка? — спросил Макс, оглядываясь. — Вон, — Кейт указала фонариком в глубину леса. — Я видела, когда мы ехали. Там, за теми соснами, целая роща. Мы двинулись в указанном направлении, проваливаясь в снег по колено. Я шла за Максом, держась за его руку, и чувствовала, как мое дыхание облачками пара вырывается в холодный воздух. Йен шла впереди, размахивая шляпой волшебника, которую она снова надела, и это зрелище было настолько нелепым, что я то и дело сдерживала смех. В свете луны её тень на снегу казалась тенью настоящего чародея. — Осторожно, здесь коряга, — сказала Кейт, подсвечивая дорогу. Мы обогнули корягу и вышли на небольшую поляну, где действительно росло несколько елей. Маленькие, пушистые, они стояли в снегу, словно принцессы в белых шубках, и каждая была прекрасна по-своему. Снег на их ветвях искрился в лунном свете, и мне показалось, что я слышу, как они перешептываются между собой. — Какая красивая, — выдохнул Макс, глядя на одну из них — не слишком высокую, с густыми ветвями и идеальной формой. — Может, её? — Хороша, — согласилась Йен, подходя ближе. — Давай её. Она прямо как с открытки. — Подождите, — сказала я, вспомнив мамины рассказы. — Нужно сначала попросить прощения. И оставить подношение.  Даже в мелочах, да и везде нужно было показывать себя настоящей ведьмой при Максе. Пусть видит, что я чту традиции, что для меня это не просто слова. — Серьезно? — Йен обернулась, и в свете фонарика её лицо казалось почти сказочным. — Ты правда в это веришь? — Верю, — сказала я, и в эту секунду я подумала, как же глупо я сейчас выгляжу. Играть роль человека который верит в сверхъестественное- иногда меня раздражала, особенно при друзьях Макса. Но лучше я буду выглядеть глупой, ради своих махинаций и терпеть. Макс посмотрел на меня, и я увидела в его глазах не насмешку, а понимание. Его пальцы сжали мою руку чуть сильнее, и я поняла, что он на моей стороне.  — Давай, — сказал он. — Сделаем правильно. Я подошла к елке, положила ладонь на её ствол. Кора была шершавой, холодной. Я закрыла глаза и произнесла, стараясь не рассмеяться с самой себя, чтобы голос звучал искренне: — Прости нас. Мы берем твою ветвь, чтобы украсить наш праздник. Мы благодарим тебя за твой дар. Мы оставляем тебе подношение. Я взяла из рук Кейт пачку печенья Oreo, открыла её и положила несколько штук у корней. Потом достала из кармана монетку — тот самый доллар, который у меня остался после покупки молока — и тоже положила в снег, присыпав сверху, чтобы не унесло ветром. — Возьми это, — сказала я тихо. — И пусть зима будет к тебе добра. — А молоко? — спросила Кейт, протягивая пакет. — Молоко тоже, — кивнула я, и Кейт аккуратно налила немного молока в снег. Белая жидкость растеклась по сугробу, впитываясь в ледяную корку. Ветви ели чуть качнулись, и с них посыпался снег — мягкий, серебристый, он закружился в свете фонарика, как маленькие звезды. Это выглядело так, будто дерево действительно ответило нам благодарностью. Или, может быть, это просто ветер подул. Я не стала разбираться. — Ладно, теперь можно рубить, — сказала я, отступая на шаг. Макс взял топор. Он сделал это так, будто рубил деревья всю жизнь — подошел сбоку, примерился, занес. Первый удар пришелся чуть выше, чем нужно, и топор застрял в стволе. — Давай помогу, — сказала Йен, но Макс только отмахнулся. — Сам.  Второй удар был точнее. Третий — еще лучше. Снег летел во все стороны, ветки дрожали, но ель стояла крепко, не сдаваясь, словно чувствовала, что с ней хотят сделать. — А давайте все вместе! — предложила Кейт. — Как в фильмах. Раз, два, три — и всё! Мы встали вокруг елки. Макс взял топор, Йен положила руку на его плечо, я — на плечо Йен, Кейт замкнула круг. — На счет три, — сказал Макс, тяжело дыша. — Раз. Два. Три! Он ударил, и ель накренилась, но не упала. Мы все одновременно навалились на ствол, и дерево, жалобно скрипнув, рухнуло в снег, подняв облако серебристой пыли. Я упала вместе с ним, зарывшись лицом в пушистые ветки, и запах хвои заполнил мои легкие, голову, сердце. — Получилось! — закричала Йен, и её голос разнесся по лесу, пугая ночных птиц. — Мы сделали это! — Тише ты, — засмеялся Макс, помогая мне подняться. — Лесных духов разбудишь. — А пусть просыпаются, — Йен подхватила елку за ствол. — Праздник же! Мы волоком потащили елку к машине. Это было нелегко — ветки цеплялись за снег, за кусты, за наши куртки, и мы то и дело спотыкались, падали, смеялись, ругались и снова смеялись. Снег лепил в лицо, руки замерзали, но никто не хотел останавливаться. Когда мы поднимались с елью в горку, Йен поскользнулась, выпустила ствол и с криком «А-а-а!» скатилась вниз, прямо в сугроб. Она застряла там, раскинув руки и ноги, и выглядела так комично, что мы все замерли на мгновение, а потом грохнули хохотом. — Бегите, глупцы! — прокричала Йен, цитируя Гэндальфа из «Властелина колец», и взмахнула рукой, как будто отгоняла балрога. — Ладно, я шучу, помогите мне, я похоже действительно застряла! Мы с Максом спустились к ней, вытащили её из сугроба — мокрую, в снегу, но смеющуюся до слез, — и по новой взобрались на горку, таща за собой елку. Кейт шла сзади, подсвечивая фонариком, и напевала что-то про «в лесу родилась елочка». Я смотрела на Макса, на его лицо, раскрасневшееся от мороза и смеха, на снежинки, запутавшиеся в его волосах, на то, как он сжимает ствол елки, и чувствовала, что сердце мое переполнено. Не той липкой, болезненной любовью, которая толкала меня на безумства, а чем-то другим. Живым. Настоящим. Таким, которое не нужно выдумывать. — А знаешь, — прошептал мне Макс на ухо, когда мы наконец загрузили елку на крышу машины и привязали её веревкой, — мне кажется, Гекате бы понравилась наша вылазка. — Почему? — спросила я, запрыгивая на заднее сиденье и стряхивая снег с волос. — Потому что она богиня перекрестков, — сказал он, садясь рядом. — А мы только что были на перекрестке — между городом и лесом, между реальностью и сказкой. И выбрали правильную дорогу. Я посмотрела на него, и в свете луны, пробивающейся через замерзшее стекло, его лицо казалось почти прозрачным, почти нереальным. Как у персонажа из той самой сказки, в которую он так хотел верить. — Ты прав, — сказала я. — Выбрали. Машина завелась с третьей попытки, и мы поехали обратно, в город. — Ну что, — спросила Йен, глядя на нас в зеркало заднего вида. — На днях уже едем в хижину наряжать? — Едем, — ответили мы хором, и я услышала в этом хоре нечто большее, чем просто согласие. Я услышала обещание. Обещание, что этот праздник будет особенным. Что мы будем вместе. Что все трудности останутся позади. Я откинулась на сиденье, положила голову на плечо Макса и закрыла глаза. В ушах всё еще шумел лес, а в носу стоял запах хвои — свежий, чистый, обещающий что-то хорошее. В эту секунду я не думала о Марго, о своих планах, о своей лжи. Я просто была здесь, в машине, в снежную ночь, рядом с теми, кто был мне дорог. И это было по-своему волшебно. Может быть, даже более волшебно, чем все мои выдуманные ритуалы и призванные богини. Я открыла глаза и посмотрела на луну. Она висела низко, почти касаясь верхушек деревьев, и в её свете весь мир казался другим — загадочным, полным обещаний. Я смотрела на неё и думала о том, что, может быть, Геката действительно смотрит на нас, если поверить в то что она существует, как и другие боги. Может быть, ей нравится то, что она видит. Может быть, она не против того, что я делаю. Может я как русский писатель Михаил Афанасьевич Булгаков? Пишу под диктовку сверхъестественного духа эту выдуманную историю для Макса? А может быть, это всё просто совпадения. И знаки. И сны. И слова, которым мы верим, потому что хотим верить. Я не знала. И, честно говоря, мне было всё равно. Макс обнял меня за плечи, и я почувствовала, как его дыхание смешивается с моим в холодном воздухе, проникающем через неплотно закрытое окно. — Ты как? — спросил он тихо. — Хорошо, — ответила я, и это была правда. — Мне хорошо. Он поцеловал меня в висок, и я закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Фургон покачивался на ухабах, елка шуршала на крыше, и где-то вдалеке всё ещё играла рождественская музыка.