Мир страстей и сказок. Том 1. Иллюзия выбора.

Сегодня было Рождество. Я проснулась оттого, что за окном всё еще было темно — зимнее солнце не спешило показываться из-за туч, словно и оно затаилось в предчувствии праздника, — но в воздухе витало то самое особенное чувство, которое бывает только в этот день. Даже сквозь стекло, покрытое причудливыми узорами мороза, похожими на ветви папоротника, чувствовалось, что город замер в ожидании. Сиэтл в это утро был тихим, присыпанным свежим снегом, который выпал за ночь и теперь искрился в тусклом свете уличных фонарей, не погасших до сих пор. Где-то вдалеке, наверное, уже зажигали гирлянды, ставили на столы праздничные угощения, ждали гостей. А я лежала в постели Йен, слушая, как за окном воет ветер, и чувствуя, как в груди разрастается странное, тревожное предчувствие. В этот день в Сиэтле все готовились к празднику. Кто-то ждал родственников, суетливо переставляя мебель и проверяя, хватит ли стульев для всех. Кто-то решил встретить праздник лишь в кругу своей семьи, уютно устроившись перед телевизором с чашкой горячего какао. Кто-то в одиночку, быть может, впервые за много лет, наслаждался тишиной и возможностью побыть наедине с собой. А кто-то, как мы, собирались поехать в лес, в хижину, чтобы встретить Рождество там — подальше от городской суеты, среди снега и деревьев, у камина, с бокалом глинтвейна и хорошей компанией. Собирались ехать той же компанией, что и в Хэллоуин: я, Макс, Йен, Майкл, Мики, Кейт, Люси и Зак. Восемь человек, две машины, рюкзаки с едой, напитками, гирляндами и подарками. План был такой: Йен с Майклом едут в хижину заранее, чтобы осмотреть её, привезти часть вещей, проверить, работает ли отопление и есть ли дрова. А вечером подтягиваемся все остальные. Я проснулась утром от того, что телефон на тумбочке завибрировал. Йен. Я спросонья нашарила его, прищурилась от яркого света экрана и прочитала сообщение: «Лав, ты уже встала? Покорми, пожалуйста, птицу. Она в гостиной, клетка новая, я всё оставила. Корм в шкафчике над раковиной. И воды налей. А я с Майклом уже выезжаю в хижину! Всё проверим, чтобы мы себе не отморозили причиндалы!». Я откинула одеяло, зевнула и побрела в гостиную. За окном всё ещё кружился снег — мелкий, но плотный, как будто кто-то встряхнул огромное пуховое одеяло над городом, и теперь пух медленно оседал на крыши, деревья, машины. На подоконнике стояла клетка. Маленькая, уютная, с деревянными жердочками и парой игрушек — маленьким зеркальцем и колокольчиком, который тихо позвякивал при каждом движении птицы. А внутри сидела она — корелла. Я видела таких раньше только на картинках в интернете. Небольшой попугайчик с забавным хохолком на голове, который стоял торчком, как маленькая корона, и с любопытством разглядывал меня блестящими черными глазами. Оперение было нежно-серым, на щечках — оранжевые пятнышки, будто кто-то аккуратно макнул кисточку в краску и поставил два ярких кружочка. Птица смотрела на меня с таким серьезным выражением, что я невольно улыбнулась, хотя внутри всё еще было тревожно. — Ну привет, — сказала я, подходя ближе. — А имени у тебя пока нет, да? Йен говорила. Попугай наклонил голову, потом издал короткий, мелодичный звук — что-то среднее между щебетом и свистом, будто пытался что-то ответить. Я нашла корм в шкафчике, насыпала в кормушку, налила свежей воды в поилку. Корелла спустилась с жердочки, осторожно подошла к корму, оглянулась на меня, будто проверяя, не сделала ли я что-то не так, и только потом начала клевать. — Вот так-то, — сказала я, наблюдая за ней. — Ешь, набирайся сил. Может, к вечеру имя тебе придумаем. Она чирикнула в ответ, и я почему-то почувствовала, что это был знак согласия. Или, может быть, мне просто хотелось верить, что кто-то в этом мире согласен со мной. Я сварила себе кофе — крепкий, с корицей, как любила мама в такие дни, — и села на кухне, глядя на заснеженный двор. Машина Майкла, на которой они отправились с Йен в хижину, уже уехала — её место у дома пустовало, и на том месте, где стояли колеса, остались две темные полосы асфальта, которые снег уже начал затягивать белой пеленой. В городе было тихо. Только ветер гудел где-то наверху, срывая с крыш снежные шапки, да редкие прохожие торопились по своим делам, кутаясь в шарфы до самых глаз. Я сделала глоток кофе, чувствуя, как тепло разливается по телу, и набрала номер Макса. — Привет, — сказал он после первого же гудка, и в его голосе слышалась улыбка. — Ты уже встала? — Да. Йен уехала в хижину с Майклом, оставила меня смотреть за квартирой. И за попугаем. У неё теперь корелла, представляешь? — Серьёзно? — Макс рассмеялся, и я услышала, как он тоже потягивается, наверное, только проснулся. — Йен и попугай. Это должно быть интересное соседство. — Ещё какое. Слушай, ты не мог бы зайти ко мне? Пока Йен нет, я хочу немного поработать с нашей тетрадью. И потом… ну, побудем вместе до вечера. — Конечно. Я сейчас соберусь и приду. Кофе у тебя есть? — Всегда, — улыбнулась я, хотя улыбка вышла какой-то вымученной. — Жду. Я повесила трубку и посмотрела на свои руки. Они дрожали. Я не знала, отчего — от холода, от кофеина или от того смутного страха, который поселился в груди с самого утра. --- Через полчаса Макс уже сидел за кухонным столом, сжимая в ладонях горячую кружку. На нём был тот самый тёмно-синий свитер, который я любила — мягкий, с высоким воротом, который он надевал, когда хотел чувствовать себя уютно, — и его волосы, слегка влажные от снега, вились на концах. На улице разыгралась настоящая метель, и он успел изрядно замерзнуть по дороге. Его щеки раскраснелись, ресницы были влажными, и он выглядел таким живым, таким настоящим, что у меня на секунду перехватило дыхание. — Ну и погода, — сказал он, делая глоток, и пар от кружки смешался с его дыханием. — В такую погоду только дома сидеть. Или в хижине у камина. — Скоро поедем, — ответила я, доставая с полки нашу тетрадь. Тёмно-зелёная обложка, потёртые края, листы, исписанные нашими каракулями — и магическими формулами, и вырезками из статей, и даже стихами, которые мы находили в интернете и считали «зашифрованными посланиями». На первой странице красовалась надпись, которую Макс вывел своим аккуратным почерком: *«Hic sunt leones»* — «Здесь обитают львы». — Я кое-что нашёл, — сказал Макс, и в его голосе появилась та самая нотка восторга, которая всегда появлялась, когда он натыкался на новую теорию. — На закрытом канале. Один парень, он работает с энергиями, имени своего не называет — говорит, что если назовёт, его вычислят и убьют, — но очень интересно рассказывает. — Что на этот раз? — я придвинулась ближе, чувствуя, как внутри просыпается знакомое любопытство. Макс открыл тетрадь на чистом развороте, достал ручку и начал быстро набрасывать какие-то заметки. Его почерк был мелким, торопливым, будто он боялся, что информация улетучится, если он не запишет её немедленно. — Помнишь, мы в последнее время изучали статьи о масонах? — спросил он, и его глаза загорелись тем самым огнем, который я так любила и так боялась. — Тайное общество, символы, ритуалы. Много теорий заговора вокруг них ходит. Но этот парень говорит не просто о теориях. — О чём же? — спросила я, хотя уже догадывалась. Макс понизил голос, хотя в квартире, кроме нас, никого не было. Только корелла в клетке тихо перебирала лапками по жердочке. — Он говорит о том, что творится в Голливуде. О том, что элиты — знаменитые актёры, музыканты, политики — они все связаны. Не просто деловыми отношениями, а кровными узами. Ритуальными. И они поклоняются… ну, назовём это тёмным силам. Силам, которые были здесь ещё до нас. До человечества. — Сатане, что ли? — спросила я, изображая на лице смесь ужаса и любопытства. Мне нравилось, как горят глаза Макса, когда он об этом рассказывает. Но в глубине души я чувствовала странный холод — не от его слов, а от того, как легко он принимает эту тьму. — Не совсем. Или не только. Он говорит о чём-то более древнем. Силы, которые были до нашей цивилизации. До Египта, до Шумера. Они спали тысячи лет, а теперь просыпаются. И они требуют жертв. Самых страшных жертв. Макс помолчал, собираясь с мыслями, и я видела, как его пальцы сжимают ручку. Он всегда так делал, когда готовился рассказать что-то особенно важное — сжимал что-то в руке, будто искал опору. — Он рассказал про адренохром, — сказал он наконец. Я наморщила лоб, делая вид, что слышу это слово впервые. На самом деле я уже сталкивалась с этим в интернете, но для Макса я была тем, кто познаёт мир мистики вместе с ним. Я не должна была знать больше него. — Адренохром? Что это? — Это вещество, — Макс говорил быстро, почти шепотом, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствовала запах кофе у него изо рта. — Оно вырабатывается в организме человека. В основном в надпочечниках. Но самый чистый адренохром получается из… из крови детей. — Детей? — я изобразила шок, и он получился почти искренним. Сама мысль об этом была настолько чудовищной, что у меня действительно заледенели кончики пальцев. — Да. Но не просто из крови. Он вырабатывается в моменты сильного страха. Экстремального ужаса. Когда ребёнок кричит, когда он молится о пощаде, когда он понимает, что никто не придёт его спасти — в этот момент его надпочечники выделяют адренохром в чистейшем виде. И эти люди — масоны, элиты, называй как хочешь — они похищают детей. Держат их в подвалах. В туннелях под Лос-Анджелесом, под Денвером, под Сиэтлом. Пугают. Истязают. А потом из их крови извлекают адренохром. И используют как наркотик. Говорят, он даёт невероятные ощущения. Чувство всемогущества. Молодость. Бессмертие. Макс говорил, и его глаза становились всё больше, в них отражался тот самый ужас, который он описывал. Но в этом ужасе было и что-то другое — почти благоговение. Будто он прикасался к чему-то запретному, к чему-то, что обычные люди знать не должны. И я смотрела на него и думала о том, что, возможно, в его словах и была какая-то доля правды. Слишком много странных смертей, слишком много закрытых глаз на ужасные вещи, слишком много совпадений, которые нельзя объяснить простым человеческим злом. Но я не была уверена. Мне казалось, что истории о масонах и адренохроме — это удобная страшилка, которая позволяет объяснить зло мира, не глядя в глаза настоящим причинам. Настоящей боли. Настоящим чудовищам, которые живут не в подземных туннелях, а в обычных домах, в обычных сердцах. — Ужасно, — сказала я, проводя пальцем по краю чашки. Стекло было холодным, и я снова вздрогнула. — Ты веришь в это? Макс кивнул, и в его глазах была та самая вера, которая делала его таким уязвимым — и таким прекрасным для меня. Вера, которая позволяла ему видеть мир не серым и скучным, а полным тайн, опасностей и великой битвы добра со злом. Вера, которую я сама в нём воспитала. — Я хочу верить, что это не так, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Я хочу верить, что люди не способны на такое. Но слишком много фактов сходится. Тот парень, который это рассказывал, он показывал документы. Фотографии. Схемы подземных туннелей под Лос-Анджелесом. Он говорил, что оттуда никто не может выбраться. Ни дети, ни те, кто пытается их спасти. — Мы запишем это, — сказала я, открывая тетрадь. — Но осторожно. Такие вещи нельзя просто так разглашать. Если это правда… если это действительно происходит… — Если это правда, то мы должны знать, — твёрдо сказал Макс. — Мы должны знать, с чем имеем дело. Чтобы защитить себя. И других. Я кивнула и начала записывать, чувствуя, как ручка скользит по бумаге, превращая его слова в текст. *«Масоны. Голливуд. Сатанинские ритуалы. Похищение детей. Адренохром — вещество, вырабатываемое из крови жертв в момент страха. Используется элитами для омоложения и получения сверхспособностей. Подземные туннели под Лос-Анджелесом, Денвером, Сиэтлом. Закрытые каналы информации. Тот, кто говорит об этом, рискует жизнью»*. Я писала и чувствовала странное удовольствие от того, что мы это делаем. В этой тетради, в этих строчках, в том, как Макс верит каждому слову, было что-то интимное, почти запретное. Как будто мы создавали свой собственный мир — мир, в котором магия существует, в котором тьма имеет лицо и имя, в котором мы можем её победить. Или, по крайней мере, понять. — А что насчёт защиты? — спросила я, откладывая ручку и поворачиваясь к нему. — Ты говорил, что парень рассказывал про амулеты. Про ритуалы, которые помогают защититься от влияния темных сил. — Да, — Макс снова оживился, будто только и ждал этого вопроса. — Он говорил, что самые сильные амулеты — те, что сделаны своими руками. С заговором. С кровью. Символы нужно наносить на металл, лучше на серебро — серебро древние считали металлом луны, а луна, как ты знаешь, связана с интуицией, с защитой от тёмных сил, — и носить на теле, не снимая. И ещё он говорил про перекрестки. Что перекрестки — это места силы. Там легче всего устанавливать связь с высшими сущностями. Там границы между мирами тоньше. — Как Геката, — сказала я, и Макс кивнул. — Как Геката. Она — хранительница перекрестков. И ей нужно приносить дары, если хочешь её защиты. Не просто так, а с чистым сердцем. С верой. — Ты уже приносил? — спросила я, хотя знала ответ. От лица Марго я сама скинула ему инструкции — какие дары, в какие дни, на какие перекрестки лучше ходить. — Да, — он чуть смутился, но его глаза горели. — Я хожу в лес частенько. На перекресток. Там, где старые тропы сходятся. Оставляю дары. Алкоголь — Гекате нравится вино, особенно темное, красное, как кровь. Мясо — она богиня охоты, ей нужно подношение плоти. Иногда хлеб, мед. И прошу у неё защиты. И знаков. — И она даёт знаки? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного чувства. Гордости? Страха перед тем, что я создала? Или, может быть, чего-то более древнего — благоговения перед силой, которую я сама же и выпустила на волю? — Даёт, — твёрдо сказал Макс. — Вчера, например, я шёл домой после прогулки, и на перекрёстке у моего дома горел фонарь. Он всегда горел, но вчера свет был какой-то другой. Более жёлтый. Тёплый. И мне показалось, что в свете я видел силуэт женщины с факелом. Она стояла на перекрестке и смотрела на меня. А когда подошёл ближе — никого не было. Но я знаю, что это была она. Геката. Я слушала его и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Не потому, что я верила в то, что он говорит. А потому, что я понимала: он верит настолько сильно, что его вера может создавать реальность. Его мозг сам дорисовывает образы, сам находит знаки там, где их нет. И это было одновременно пугающе и восхитительно. Или же я превращаю Макса в шизофреника, подумала я, и эта мысль кольнула где-то в груди холодной иглой. — А что Марго говорит про это? — спросила я, проверяя, насколько глубоко он погрузился в созданную мной иллюзию. — Марго одобряет, — сказал он, и в его голосе появилась нотка гордости, как у ученика, которого похвалил учитель. — Она сказала, что я на правильном пути. Что мои способности начинают открываться, потому что я учусь чувствовать тонкие миры. И что Геката благосклонна к тем, кто не боится ходить к ней на перекрёстки в темноте. Кто не боится смотреть в лицо тьме. Я кивнула, делая вид, что слушаю с большим интересом. На самом деле я уже знала, что Марго — это я. И каждое слово, которое он повторял, было написано моей рукой, продумано в моей голове, послано с моего телефона в тот момент, когда он спал или был на работе. Это было странное чувство — сидеть рядом с ним, смотреть в его доверчивые глаза и понимать, что он говорит с выдуманным мной персонажем, а я делаю вид, что узнаю это от него впервые. — Может, прогуляемся? — предложила я, чтобы сменить тему, пока моя совесть не начала слишком громко стучать в висках. — Всё равно до вечера ещё есть время. Купим глинтвейн, согреемся. Посмотрим, как город празднует. Макс посмотрел на окно, где метель разыгралась не на шутку. Снег летел почти горизонтально, хлестал по стёклам, завывал в вентиляционных трубах. Но в его глазах загорелся азарт — тот самый, который я так любила и так боялась. — А давай, — сказал он. — В такую погоду глинтвейн особенно вкусный. И потом, мы же исследователи. Исследователи не боятся метели. Мы оделись потеплее: я натянула свой самый толстый свитер, с высоким горлом и длинными рукавами, — шарф, который обмотала вокруг шеи дважды, и шапку с помпоном, которую терпеть не могла, но сейчас она была единственным, что спасало от ветра. Макс застегнул куртку до самого горла, надвинул капюшон и взял меня за руку. Его ладонь была теплой даже сквозь перчатки. — Готова? — спросил он. — Всегда, — ответила я, и в этот момент почти поверила в это. Мы вышли на улицу, и метель тут же набросилась на нас, как живое существо. Снег бил в лицо, залеплял глаза, забивался под шарф, под воротник куртки. Ветер был ледяным, пронизывающим до костей, и я сразу пожалела, что мы вообще вышли. Но Макс крепко держал меня за руку, и это придавало сил. Его пальцы сжимали мои так сильно, что я чувствовала каждую фалангу. — Быстро! — крикнул он, перекрывая вой ветра. — Магазин недалеко! Мы двинулись вперёд, проваливаясь в сугробы по щиколотку, а то и по колено. Снег скрипел под ногами, как наждак. Улица, по которой мы шли, была совершенно пустой — ни машин, ни прохожих. Все попрятались по домам, зажгли свечи и налили себе чего-нибудь горячего. Только мы с Максом, как два сумасшедших, брели по сугробам, смеясь и чертыхаясь. Наши голоса терялись в воющем ветре, и казалось, что мы единственные люди в этом белом, вымершем мире. — Зачем мы вообще пошли? — крикнула я, когда очередной порыв ветра чуть не сбил меня с ног. — Потому что мы исследователи! — крикнул он в ответ, и я увидела, как его губы растягиваются в улыбке. — Исследователи не боятся метели! — Исследователи сидят дома и читают книги! — А мы — полевые исследователи! Я рассмеялась, и снег попал мне в рот. Холодный, чистый, он таял на языке, и вкус его был почему-то сладковатым, как предвкушение праздника. Или как предчувствие беды — я уже не могла различить. Магазин оказался открытым. Маленький, уютный, с витриной, на которой горела гирлянда из разноцветных лампочек, а на дверях висел венок из омелы и еловых веток. Внутри было тепло, пахло корицей, апельсинами и еще чем-то сладким — может быть, свежей выпечкой. Продавщица — пожилая женщина с седыми кудрями и добрыми морщинками вокруг глаз — улыбнулась нам. — В такую погоду гуляете? — спросила она, качая головой. — Молодёжь… — Мы за глинтвейном, — сказал Макс, отряхивая снег с куртки. — Готовым. И, может, ещё печенья. — Глинтвейн у нас есть, — она указала на стеллаж, где стояли бутылки в крафтовой упаковке. — Домашний. С корицей, гвоздикой и имбирём. Печенье — вот, свежее, утром испекла. С имбирем и медом. Мы взяли две бутылки глинтвейна — одну для себя, одну для компании вечером, — пачку имбирного печенья в форме звездочек и шоколадку с лесным орехом. Продавщица завернула покупки в крафтовую бумагу, перевязала бечёвкой, завязала бантик и пожелала счастливого Рождества. — И вам, — сказала я, чувствуя, как настроение поднимается. — Спасибо. Хорошего вечера. Обратный путь был ещё сложнее. Ветер усилился, снег валил сплошной стеной, и мы почти ничего не видели в двух шагах впереди. Фонари едва пробивались сквозь белую пелену, и я держалась за руку Макса, боясь потерять его в этом хаосе, и смеялась — от холода, от восторга, оттого, что мы были вместе и это было наше Рождество. Снежинки оседали на наших ресницах, и я моргала, чтобы стряхнуть их, и каждый раз видела, как Макс смотрит на меня — с улыбкой, с теплом, с тем самым выражением, которое заставляло мое сердце биться быстрее. Мы поспешили дальше, и через несколько минут уже были у двери Йен. Замёрзшие, мокрые, с сосульками на волосах, но счастливые, мы ввалились в коридор, стряхивая с себя снег. — Живы? — спросила я, глядя на Макса. — Кажется, да, — ответил он, и его глаза смеялись. Мы переоделись в сухое, разлили глинтвейн по бокалам — высоким, прозрачным, которые Йен хранила для особых случаев, — и устроились на диване. За окном выла метель, а мы сидели в тепле, прижавшись друг к другу, и пили горячий пряный напиток, который согревал изнутри. Глинтвейн был густым, сладким, с нотками апельсина и гвоздики, и я чувствовала, как алкоголь разливается по телу, расслабляя мышцы, снимая напряжение, размывая границы реальности. — За Рождество, — сказал Макс, поднимая бокал. — За Рождество, — ответила я, чокаясь, и звон стекла показался мне удивительно чистым, почти неземным. Мы пили глинтвейн, слушали, как за окном бушует метель, и говорили о разных вещах. О книгах, которые прочитали за последний месяц. О фильмах, которые стоит посмотреть. О планах на следующую неделю. О том, как украсим хижину и что поставим на стол. Я рассказывала Максу о том, как кормила попугая и как он смешно наклонял голову, когда я говорила с ним. Он смеялся и говорил, что Йен и попугай — это идеальная пара, потому что оба любят шум и внимание. — Как ты думаешь, как его назовут? — спросил он. — Её, — поправила я. — Не знаю. Но надеюсь, что не Жемчужинка. Слишком банально. Может быть, Ноктюрна? Или Люцифера? — Люцифера? — Макс поднял бровь. — Для кореллы? — А почему нет? Светоносная. У неё же перья такие светлые. И характер, я чувствую, будет еще тот. — Ты права, — усмехнулся он. — Йен не смогла бы завести обычную птицу. Время шло. За окном темнело, метель не утихала. Мы допили глинтвейн, съели половину печенья и уже начали поглядывать на часы, когда наконец услышали знакомый звук — фырканье старого мотора, пробивающееся сквозь вой ветра. — Приехали, — сказал Макс, подходя к окну. — Машина Майкла. Я подошла и посмотрела вниз. Во дворе стоял тот самый фургон — видавший виды темно-синий «Форд» с облупившейся краской на капоте и ржавыми арками колес, который мы ласково называли «Тайной машиной» за его сходство с автомобилем из «Скуби-Ду». Он был весь залеплен снегом, дворники едва справлялись с налипшей массой, но мотор работал ровно, выпуская в холодный воздух густые клубы белого пара. — Похоже, они за нами, — сказал Макс. — Собирайся. Мы быстро оделись, проверили, всё ли взяли: подарки в яркой упаковке, дополнительный пакет с едой, которую Кейт просила захватить. Я накинула куртку, замотала шарф, надела шапку с помпоном. Птица, услышав шум, встрепенулась в клетке и издала пронзительный свист, будто чувствовала, что я ухожу. — Не волнуйся, — сказала я ей, подходя к клетке. — Йен скоро вернётся. Она тебя не бросит. Она посмотрела на меня, склонив голову, и успокоилась. Я оставила для неё корм и воду, погладила клетку через прутья и вышла в коридор. — Всё? — спросил Макс, уже стоя в дверях. — Всё. Поехали. --- Мы спустились вниз, и холод обжёг лица, как пощечина. Метель не думала утихать — наоборот, казалось, что ветер стал ещё злее, ещё беспощаднее. Машина стояла у подъезда, из выхлопной трубы валил густой белый пар, и я открыла заднюю дверь. И замерла. На заднем сиденье, рядом с Йен, сидел… Даниэль. Он сидел, откинувшись на спинку, и смотрел в окно, на заснеженный двор. Его волосы были влажными, на плечах куртки еще лежал нерастаявший снег. Он повернулся, и наши взгляды встретились. В его глазах было что-то — сожаление? Неловкость? Или, может быть, вызов? Я не могла разобрать. Моё сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, тяжело и неровно. — Лав, — сказал он, и его голос был спокойным, будничным, будто не было тех дней, когда Макс рыдал на снегу из-за него. — Привет. — Привет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, как пальцы сжимаются в кулаки в карманах куртки. Йен, почувствовав напряжение, быстро заговорила, выскакивая из машины: — Лав, слушай, так получилось. Мы встретили Даниэля, когда заезжали за дровами. У него машина сломалась, он не мог доехать до города, а до хижины его друга далеко. Он бы замерз в такую ночь. Мы предложили подвезти. Он переночует с нами, а завтра… — Конечно, — перебила я, чувствуя, что если сейчас не скажу что-то, то сорвусь. — Конечно, пусть едет. Никто не заслуживает мёрзнуть в метель. Макс, стоявший за моей спиной, ничего не сказал. Я не видела его лица, но чувствовала, как его рука сжимает мою — крепче, чем обычно. Слишком крепко. Будто он тоже чувствовал то, что чувствовала я. — Садитесь, — сказал Майкл с водительского сиденья, не оборачиваясь. — А то мы все замёрзнем, пока вы тут будете решать. Мы забрались в машину. Я села рядом с Максом, стараясь не смотреть на Даниэля, который расположился на другом конце сиденья, у окна. Йен сидела между нами, и я была ей за это благодарна — хоть какая-то преграда. Физическая. Майкл завёл мотор, и фургон, постанывая, тронулся с места. Дворники скребли по стеклу, с трудом счищая налипающий снег. — Долго ехать? — спросил Макс, и в его голосе не было никаких эмоций. Простой вопрос. Вежливый. Ничего больше. — Минут сорок, если повезёт, — ответил Майкл, вглядываясь в снежную пелену. — Но с такой погодой… может, и час. Дороги совсем замело. Мы выехали на шоссе, и город остался позади. Огни Сиэтла превратились в далёкое золотистое пятно на горизонте, а потом и вовсе исчезли, поглощенные снежной мглой. Вокруг была только тьма и снег, который летел прямо в лобовое стекло, заставляя дворники работать на пределе. Их ритмичное скрип-скрип-скрип гипнотизировало, погружало в странное, полусонное состояние. В салоне было тихо. Слишком тихо. Я чувствовала присутствие Даниэля, как чувствуют холод — даже не видя, знаешь, что он рядом. Он сидел, смотрел в окно, и я не могла понять, о чём он думает. О том, как хорошо провел время с Максом? О том, как они целовались? О том, как он украл мою любовь? — Красиво, — сказал он вдруг, и я вздрогнула. — Что? — спросила Йен. — Снег. В лесу он всегда красивый. Как в сказке. Чистый. Не тронутый. Я молчала. Макс молчал. Только Майкл хмыкнул: — Сказка-то, может, и красивая, но дороги — нет. Чувствую, застрянем где-нибудь. — Не застрянем, — сказала Йен уверенно. — Ты же у нас лучший водитель в мире. — Это точно, — усмехнулся он, но в голосе его не было уверенности. Мы въехали в лес. Дорога стала уже, фонарей не было, и только фары выхватывали из темноты стволы деревьев, покрытые снежными шапками, сугробы, нависающие над обочиной. Машина медленно пробиралась между елями, и снег скрипел под колёсами, как наждак, а ветки царапали бока фургона, создавая жуткий, скребущий звук. — А что за друг, к которому ты сегодня не доехал? — спросил вдруг Макс, и я поняла, что он обращается к Даниэлю. Голос его был спокойным, даже дружелюбным. Это бесило. — Да просто друг, — ответил Даниэль. — Переехал недавно в Сиэтл. Хотел встретить Рождество не один. Думал, успею, а тут метель, машина заглохла. — И как ему город? — спросил Макс. — Нравится. Люди, говорит, хорошие. Дружелюбные. Я сжала зубы. Они разговаривают так спокойно, будто ничего не случилось. Будто Даниэль не признавался Максу в любви, будто Макс не плакал на снегу из-за него, будто я не лежала в больнице с трубкой в руке. Они обмениваются словами, как старые знакомые, и это было невыносимо. — А ты, Лав? — спросил Даниэль, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по мне. — Как ты? — Нормально, — ответила я, не глядя на него. — Всё хорошо. — Я рад. И это «рад» прозвучало так искренне, что у меня защемило сердце. Я ненавидела его за это. За то, что он был таким… правильным. За то, что он не был чудовищем. За то, что из-за него я стала чудовищем. — Лав, — сказал вдруг Макс, и его голос был тихим, чтобы никто больше не слышал. — Всё в порядке? Я посмотрела на него. В темноте его глаза казались чёрными, но я знала — они серые, с прозеленью. Мои. — Всё в порядке, — сказала я, сжимая его руку. — Всё хорошо. Он кивнул, и я увидела, как напряжение уходит с его лица. Он поверил. Как всегда. — Осторожно! — крикнула Кейт, и Майкл резко затормозил. Машину занесло, и мы все инстинктивно вцепились в сиденья. Фургон пару раз вильнул, но удержался на дороге. Сердце колотилось где-то в горле. — Что там? — спросил Майкл, вглядываясь в темноту. — Дерево упало, — сказала Кейт, светя фонариком. — Поперёк дороги. Не проехать. Мы вышли из машины. Холод тут же обжёг лица, ветер рвал одежду, забирался под куртки. Дерево — огромная старая ель — лежала прямо на дороге, загородив проезд. Ветви её уже занесло снегом, и казалось, что она лежала здесь уже давно, ждала нас. — Что делать? — спросила Йен. — Объехать не получится, — сказал Майкл, оглядываясь. — С одной стороны лес, с другой — овраг. Если съедем, не выберемся. — Может, перетащить? — предложила Кейт. — Это же не ёлка, которую вы рубили, — усмехнулся Майкл. — Это дерево тонн пять весит. Нам не сдвинуть. — А что, если попробовать? — сказал Даниэль, и я удивилась, что он вообще что-то предлагает. — Сил не хватит, — ответил Макс, и я удивилась ещё больше — они разговаривали так, будто были союзниками. — Не хватит, — согласился Даниэль. — Но можно попробовать сдвинуть. Если все вместе. Может, ствол примерз не намертво. Мы переглянулись. Идея казалась безумной. Но мы уже были в лесу, в метель, с ёлкой на крыше и рождественским настроением, которое никто не хотел портить. Даже я. — Давайте, — сказал Майкл. — Все вместе. Раз, два, три! Мы навалились на ствол. Дерево даже не шелохнулось. Мы попробовали ещё раз — бесполезно. Снег сыпал на нас, ветер завывал, и я уже начала думать, что придётся ночевать в машине, когда Макс сказал: — А если не сдвигать, а поднять? — Как? — спросил Майкл. — Ветки. Можно их отрубить. Тогда ствол станет легче. И мы сможем перекатить его. — Топор есть? — спросил Даниэль. — В багажнике, — сказала Кейт с улыбкой. — Я всегда беру. Она достала топор — тот самый, которым мы рубили елку, — и протянула Майклу. Лезвие блеснуло в свете фар. — Давай я, — сказал Даниэль, забирая топор. Он подошёл к дереву, примерился и начал рубить ветки. Удары были точными, сильными, и я смотрела на него и чувствовала странное уважение, которое ненавидела в себе. Он не жаловался, не ныл, просто делал то, что нужно. Ветки падали в снег, поднимая облака ледяной пыли. — Помочь? — спросил Макс. — Давай, — ответил Даниэль, и они встали рядом. Я смотрела на них — двух парней, которые рубили ветки упавшей ели, и думала лишь о том, как они вместе целуются, и это меня вводило в мандраж жуткой ревности.  — Готово! — сказал Даниэль через несколько минут. Ветки были отрублены, и ствол стал намного легче. Мы снова навалились все вместе — и дерево сдвинулось с места, жалобно скрипнув. — Ещё! — крикнул Майкл. — Раз, два, три! Дерево покатилось к обочине, и дорога освободилась. Мы стояли, тяжело дыша, пар вырывался изо рта облачками. — Ура! — закричала Йен, и её голос снова разнёсся по лесу, как и в тот раз, когда мы рубили елку. — Мы сделали это! Снег падал на наши волосы, на плечи, на ресницы, и я смотрела на Макса, на Даниэля, на всех этих людей, которые были со мной в этот вечер, и чувствовала, что они были счастливы. А я в этот момент ощущала лишь дикий дискомфорт от самого вида Даниэля. — Поехали, — сказал Майкл. — Замёрзнем совсем. Мы забрались в машину, и фургон снова тронулся. В салоне было тепло, и я чувствовала, как усталость наваливается на меня. Макс обнял меня за плечи, и я положила голову ему на грудь, слушая, как бьётся его сердце. — Спи, — сказал он тихо. — Я разбужу, когда приедем. Я закрыла глаза. В ушах всё ещё шумел ветер, а в носу стоял запах хвои. Я чувствовала, как машина покачивается на ухабах, как снег стучит по крыше, и думала о том, как пройдет сегодняшний вечер, учитывая всю эту ситуацию с Даниэлем. Быть здесь, в эту ночь, с этими людьми и с ним... с той болью, которую он принёс в мою жизнь. --- Почему-то, когда мы подъезжали к хижине, у меня в голове заиграла музыка. Та самая, из фильма «Сияние» Стивена Кинга. Низкая, пульсирующая, тревожная — она звучала где-то в уголке сознания, отдаваясь в висках глухими ударами. Я не могла понять, откуда она взялась. Может быть, сказалась усталость после долгой дороги, а может, тот самый внутренний голос, который я так старательно затыкала последние недели, решил напомнить о себе. *Будто сегодня произойдет что-то ужасное*, — пронеслось у меня в голове, и я постаралась отогнать эту мысль, как прогоняют назойливую муху. Но музыка не уходила. Она нарастала с каждым поворотом колес, с каждым метром, который мы приближались к месту, где должны были встретить Рождество. — Лав, ты как? — спросил Макс, и его голос вырвал меня из странного оцепенения. — Всё хорошо, — ответила я, стараясь улыбнуться. — Просто устала. — Скоро будем, — сказал Майкл с водительского сиденья. — Ещё пара поворотов. Фургон медленно пробирался по заснеженной лесной дороге. Фары выхватывали из темноты стволы деревьев, которые смыкались над нами, как своды готического собора. Снег всё падал — крупный, тяжелый, он залеплял лобовое стекло, и дворники едва справлялись. В салоне было тепло, пахло хвоей и мокрой одеждой, и кто-то — кажется, Кейт — тихо напевала рождественскую мелодию. Я сидела, прижавшись к Максу, и чувствовала его тепло сквозь плотную ткань куртки. Его рука лежала на моем плече, и я старалась сосредоточиться на этом ощущении — на тяжести его ладони, на ритмичном дыхании, на том, что он здесь, рядом. Но мой взгляд то и дело скользил вперед, туда, где на переднем сиденье, рядом с Йен, сидел Даниэль. Он смотрел в окно, и профиль его четко вырисовывался в свете приборной панели. Правильные черты, спокойное выражение лица, руки, сложенные на коленях. Он выглядел таким… безмятежным. Как будто ничего не случилось. Как будто он не стоял между мной и Максом. Как будто он не пытался украсть мою любовь. — Приехали! — объявил Майкл, и фургон, взвизгнув колесами, остановился на небольшой расчищенной площадке перед хижиной. Я выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. --- Хижина оказалась именно такой, как я себе представляла, — и в то же время совсем другой. Двухэтажное деревянное здание с покатой крышей, на которой лежала огромная снежная шапка, нависающая над карнизом, как белая волна, готовая обрушиться. Крыльцо было украшено гирляндами из еловых веток и маленькими фонариками, которые уже горели теплым желтым светом — Йен и Майкл, видимо, успели их зажечь до нашего приезда. Из трубы валил густой белый дым, и окна светились изнутри, обещая тепло и уют. Дом казался живым, дышащим, он стоял в лесу, как старая добрая сказка, в которую так хотелось верить. — Заносите вещи! — скомандовала Йен, выпрыгивая из машины и тут же проваливаясь в сугроб по колено. — Осторожнее, здесь ступеньки! Они скользкие! Мы разгрузили фургон: рюкзаки с едой, пакеты с подарками, сумки с одеждой, елка на крыше, которая за время пути изрядно облезла, но всё ещё сохраняла праздничный вид. Майкл и Зак взялись за елку, Мики и Кейт потащили продукты. Макс шел рядом, и я чувствовала, как его рука касается моей спины — легкое, успокаивающее прикосновение. Когда мы вошли внутрь, тепло обрушилось на нас, как волна. Внутри хижина оказалась больше, чем казалась снаружи. Гостиная занимала почти весь первый этаж: высокие потолки с открытыми балками, большой камин из темного камня, в котором уже весело потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие оранжевые тени. Старый кожаный диван, пара кресел с высокими спинками, деревянный стол на восемь персон, покрытый льняной скатертью с вышитыми снежинками. На стенах висели охотничьи трофеи — чьи-то рога, старые фотографии в рамках, карта местности с пометками, сделанными чьей-то рукой. В углу стояла елка — Йен и Майкл, видимо, успели её установить, но украшать пока не начали. Рядом с камином я заметила гитару — старенькую, с потертым грифом, но явно живую, ждущую, когда её коснутся пальцы. — Красиво, — выдохнул Макс, оглядываясь. — Да, — согласилась я, но в моем голосе не было того восторга, который я должна была испытывать. Музыка из «Сияния» всё еще звучала где-то на задворках сознания, и я никак не могла от неё избавиться. — Лав, поможешь накрыть на стол? — крикнула Йен из кухни, которая виднелась за аркой. — Иду, — ответила я, сбрасывая куртку на вешалку у входа. --- Мы накрывали на стол всем миром. Йен командовала, как заправский генерал: тарелки сюда, приборы туда, салфетки сложить треугольником, а не квадратом. Кейт резала овощи, Мики разливал напитки, Майкл и Зак возились с елкой, пытаясь поставить её так, чтобы она не падала. Люси искала гирлянды в одном из пакетов и громко возмущалась, что они перепутались. Я расставляла тарелки, стараясь не смотреть в ту сторону, где Макс помогал Даниэлю передвигать тяжелое кресло поближе к камину. Они работали вместе, перекидываясь короткими фразами, и это было так… естественно. Так правильно. Как будто они всегда были рядом. — Лав, ты чего? — спросила Йен, подходя ко мне. — Бледная какая-то. — Устала, — сказала я, отводя взгляд. — Дорога была тяжелая. — Выпей глинтвейну, согреешься, — она сунула мне в руки кружку с дымящимся напитком. — Там, в кастрюле, еще есть. Кейт сварила с апельсинами и корицей. Пальчики оближешь. Я сделала глоток. Глинтвейн был горячим, пряным, он обжег горло и разлился по телу теплом. Я сделала еще глоток, потом еще, и музыка в голове начала понемногу затихать, уступая место приятному расслаблению. — Лучше? — спросила Йен. — Лучше, — ответила я, и это была почти правда. --- К восьми вечера всё было готово. Стол ломился от угощений: запеченная индейка с яблоками, картофель с зеленью, овощное рагу, домашние пироги, сырная тарелка, фрукты. В центре красовалась ваза с имбирным печеньем в форме звездочек — то самое, которое мы купили в магазине. Елка, наконец установленная и украшенная, сияла разноцветными шарами и гирляндами, а на верхушке горела золотая звезда. В камине весело потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени. — За Рождество! — провозгласил Майкл, поднимая бокал. — За Рождество! — ответили мы хором, и звон стекла разнесся по комнате. Я пила глинтвейн, чувствуя, как алкоголь разливается по телу, снимая напряжение, размягчая края. Я сидела рядом с Максом, его рука лежала на моем плече, и я старалась сосредоточиться на этом, на его присутствии, на том, что он здесь, со мной. Но мой взгляд то и дело возвращался к Даниэлю. Он сидел напротив, между Кейт и Заком, и улыбался. Улыбался какой-то своей, спокойной улыбкой, и говорил что-то смешное, потому что Кейт хохотала, а Зак качал головой. Я не слышала слов, только обрывки фраз, но мне казалось, что всё, что он говорит, — это какая-то игра. Игра, в которой он притворяется хорошим, притворяется своим, притворяется, что ничего не произошло. — Лав, ты ешь, — сказал Макс, пододвигая ко мне тарелку с индейкой. — Ты почти ничего не взяла. — Да, я… не очень голодна, — ответила я, делая еще один глоток. — Выпей воды, — он протянул мне стакан. — А то опьянеешь. — Я в порядке, — сказала я, но голос мой прозвучал резче, чем я хотела. Макс посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то — беспокойство? Понимание? Я не знала. Я отвела взгляд и снова налила себе глинтвейна. --- После ужина мы переместились к камину. Кто-то принес пледы, кто-то — подушки, и мы расселись на полу, на диване, в креслах, создав уютный полукруг вокруг огня. За окном выла метель, ветер стучал в ставни, но здесь, внутри, было тепло и спокойно. — Йен, сыграй что-нибудь! — попросила Кейт. Йен взяла гитару, провела пальцами по струнам, настраиваясь. Она играла не виртуозно, но с душой — так, как играют для своих, когда никто не судит. — Что хотите? — спросила она. — Что-нибудь рождественское! — крикнул Зак. — «Jingle Bells»? — предложила Йен, и все засмеялись. — Давай что-нибудь потише, — сказал Майкл. — Под настроение. Йен кивнула, взяла несколько аккордов, и по комнате поплыла мелодия. Я не сразу узнала её — что-то народное, английское, с тягучими нотами и печальным оттенком. Она играла негромко, и огонь в камине, казалось, подпевал ей, потрескивая в такт. Я сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрела на пламя. Глинтвейн тёплой тяжестью разливался по телу, и мысли становились вязкими, медленными. Хорошо. Мне было почти хорошо. Если бы не одно «но». Макс сидел рядом со мной, но его взгляд был устремлен куда-то в сторону камина — туда, где на кресле расположился Даниэль. Он что-то говорил, и Макс слушал. Слушал с таким выражением лица, которое я знала слишком хорошо. Заинтересованность. Внимание. То самое, с которым он слушал меня в начале нашей истории. — А что это за мелодия? — спросил Даниэль, кивая в сторону Йен. — «Greensleeves», — ответила она, не прекращая играть. — Старая английская баллада. — Красиво, — сказал он, и его взгляд встретился с взглядом Макса. Я видела это. Видела, как их глаза на секунду задержались друг на друге, как что-то промелькнуло между ними — не сказанное, но ощутимое. Мои пальцы сжали кружку с глинтвейном так сильно, что побелели костяшки. — Лав, — сказал Макс, поворачиваясь ко мне, — ты как? — Нормально, — ответила я, и улыбка моя была, наверное, слишком широкой, слишком яркой, чтобы быть искренней. — Просто… устала. Много выпила. — Может, прилечь? — предложил он, и в его голосе было беспокойство. Настоящее беспокойство. Обо мне. — Нет, — сказала я. — Я посижу. Йен сменила мелодию на музыку из «Ведьмака» — «Крыжовник терпкий, сладкая сирень», и разговор закрутился снова. Кейт рассказывала о своей работе, Мики — о странном соседе, который каждый вечер выгуливает кота в костюме Санты. Все смеялись, пили глинтвейн, и только я сидела молча, сжимая в руках кружку, и смотрела. Я смотрела, как Макс смеется над шуткой Даниэля. Как они обмениваются взглядами. Как Даниэль наклоняется к нему, чтобы что-то сказать, и Макс не отстраняется. Как его пальцы, лежащие на колене, чуть сжимаются, когда Даниэль произносит какую-то фразу. Как он смотрит на него — не так, как на меня. Не с той осторожностью, не с той настороженностью. Свободно. Легко. Как будто с Даниэлем он может быть собой. А я? Я была той, кто создал ему тюрьму. Той, кто заставил его бояться. Той, кто плел паутину из страха и вины, чтобы удержать его рядом. И сейчас, глядя на них, я понимала: с Даниэлем он счастлив. По-настоящему. Без притворства, без оглядки на «темные силы», на «испытания», на «кармическую связь». — Лав, ты слушаешь? — спросила Кейт, и я вздрогнула. — Что? Да, конечно. — Я говорю, погадай что-нибудь мне на таро? А то ты ребятам на Хэллоуине погадала, когда меня не было. Я тоже хочу! Говорят, у тебя хорошо получается. — Нет, — ответила я слишком быстро. — Я не… не сегодня. Йен в этот момент посмотрела на меня странно, но ничего не сказала. Она перевела взгляд на Макса, потом на Даниэля, и я увидела, как её брови чуть сдвинулись. Она всё понимала. Йен всегда всё понимала. Но она молчала. --- Время тянулось медленно. Метель за окном не утихала, ветер выл в трубе, и снег бил в окна, как рассыпающаяся дробь. Внутри было тепло, но меня пробирал озноб. Я выпила еще глинтвейна, и голова стала тяжелой, а мысли — липкими, как патока. Макс встал, подошел к камину, чтобы подбросить дров. Даниэль поднялся следом. — Помочь? — спросил он. — Давай, — ответил Макс, и они вдвоем подняли тяжелое полено, положили его на огонь. Искры взметнулись вверх, и на секунду их лица осветились ярким, оранжевым светом. Я смотрела на них, и внутри меня всё кипело. Искры летели вверх, и в их свете лица Макса и Даниэля казались высеченными из того же материала — из тепла и света. А я сидела в тени, сжимая кружку, и чувствовала, как ревность разъедает меня изнутри, как кислота, прожигающая плоть. — Ты знаешь, — сказал Даниэль, возвращаясь на свое место, — мне здесь очень нравится. Спокойно. Как будто время остановилось. — Да, — согласился Макс. — В городе такого не чувствуешь. Там всегда спешка, шум, свет. — А вы часто сюда приезжаете? — спросил Даниэль, обращаясь ко всем, но глядя почему-то на Макса. — Первый раз, — ответил тот. — Но я бы хотел приезжать чаще. — Может, как-нибудь вместе? — предложил Даниэль, и его голос был таким естественным, таким спокойным, что никто, казалось, не заметил в этом ничего особенного. Но я заметила. Я заметила, как Макс чуть замялся, как его взгляд скользнул в мою сторону, как он отвел глаза и кивнул. — Да, возможно, — сказал он. Мир вокруг меня сузился до одной точки. Я слышала только свой пульс — тяжелый, гулкий, отдающийся в висках. Я сжимала кружку, и керамика нагрелась так, что обжигала ладони, но я не чувствовала боли. Я чувствовала только одно: он уходит. Он уходит к нему. Прямо сейчас, на моих глазах, под аккомпанемент рождественских песен и треска камина. — Лав, ты бледная, — сказала Кейт, наклоняясь ко мне. — Может, тебе правда прилечь? — Нет, — ответила я, и голос мой был чужим, каким-то металлическим. — Мне нужно… мне нужно… Я не знала, что мне нужно. Я встала, и мир качнулся. Глинтвейн ударил в голову, и я сжала кружку с такой силой, что та разлетелась на осколки. Звук был звонким, резким — он разорвал тишину, как выстрел. Все обернулись. — Осторожно! — крикнул кто-то. Я смотрела на осколки, на то, как глинтвейн растекается по моей руке вместе с моей кровью. И почему-то я задумалась… кровь. Она была повсюду. В моих мыслях, в моих снах, в моей любви. В момент, когда кружка разлетелась в моей руке, я почувствовала не тупую, ноющую ревность, не липкий страх потери, а живую, горячую боль. — Лав! — Макс подскочил ко мне, схватил за руку. — Ты порезалась! Кровь текла между пальцев, капала на пол, смешиваясь с глинтвейном. Красное на красном. Я смотрела на это и почему-то улыбнулась. — Я в порядке, — сказала я, но голос мой дрожал. — Ты не в порядке, — сказал Макс, и в его глазах было беспокойство. Настоящее, живое беспокойство. — Йен, аптечка есть? — Сейчас, — Йен уже бежала в кухню. Макс усадил меня на диван, аккуратно взял мою руку, разглядывая порез. Кровь заливала ладонь, но порез был неглубоким — больше шока, чем вреда. — Что с тобой? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал. — Ты сама не своя. — Всё хорошо, — повторила я, и слезы, которые я сдерживала весь вечер, наконец потекли по щекам. — Просто… устала. Просто… Йен принесла аптечку, и Макс обработал рану, наложил повязку. Его пальцы были осторожными, нежными, и я смотрела на его склоненную голову, на его руки, которые так заботливо перевязывали мою ладонь, и думала: «Зачем? Зачем ты это делаешь, если любишь другого?» — Готово, — сказал он, поднимая голову. — Заживет быстро. — Спасибо, — прошептала я. Даниэль стоял у камина, и я чувствовала его взгляд на себе. Он не подошел, не предложил помощь — только смотрел, и в его глазах было что-то, чего я могла разобрать. Сожаление? Понимание? Или, может быть, торжество? Его лицо было полускрыто тенью, и я не могла прочитать его. — Лав, может, тебе лучше прилечь? — предложила Йен. — Наверху есть комната, мы постелили. — Нет, — сказала я. — Я посижу. Я в порядке. Я не была в порядке. Я была пьяна, я была зла, я была напугана. Музыка из «Сияния» снова заиграла в голове — низко, тревожно, предупреждающе. Я смотрела на пламя в камине, на то, как оно лижет поленья, как искры взлетают вверх и гаснут, и думала о том, что я — одна из этих искр. Короткая, яркая, обреченная. Йен снова взяла гитару. Она заиграла что-то тихое, грустное, и Кейт запела — негромко, почти шепотом. Её голос был чистым, высоким, и он плыл над нами, как дым от камина. *I'll be home for Christmas* Я закрыла глаза. Слова песни въедались в сознание, напоминая о том, чего у меня никогда не было. Настоящего дома. Настоящей любви. Настоящей себя. Макс обнял меня за плечи, прижал к себе, и я чувствовала, как его сердце бьется — ровно, спокойно. А мое — как загнанная птица, пытающаяся вырваться из клетки. — Всё будет хорошо, — прошептал он мне в волосы. Я хотела верить. Но не могла. За окном выла метель. Снег заносил следы, заметал дороги, стирал границы между лесом и полем, между реальностью и сном. А я сидела у камина, с перевязанной рукой, и смотрела на пламя. И ждала. Сама не зная чего. Может быть, чуда. Может быть, конца. Или просто — тишины. Кейт допела песню, и наступила тишина. Только огонь потрескивал да ветер стучал в ставни. Йен положила гитару, потянулась. — Поздно уже, — сказала она. — Может, по комнатам? Все задвигались, зашептались, разбирая пледы и подушки. Макс помог мне подняться, и я пошла к лестнице, чувствуя на себе взгляд Даниэля. Я не обернулась. Я не могла. — Спокойной ночи, — сказал он, когда мы проходили мимо. — Спокойной ночи, — ответил Макс. Я промолчала. Мы поднялись наверх, в маленькую комнату с покатым потолком и узкой кроватью. На окне висела занавеска в цветочек, на тумбочке горела свеча, отбрасывая на стены мягкие, колеблющиеся тени. Всё было так уютно, так правильно. И так фальшиво. Макс помог мне лечь, укрыл одеялом. — Поспи, — сказал он. — Завтра будет лучше. — Ты останешься? — спросила я, и в моем голосе прозвучала мольба, которую я не могла скрыть. — Конечно, — сказал он. — Я здесь. Он сел на край кровати, и я закрыла глаза. За окном выла метель, где-то внизу затихали голоса, и только музыка в моей голове не утихала. Та самая, из «Сияния». Она звучала снова и снова, и я не знала, как её остановить. Я сжимала перевязаную руку, чувствуя, как под бинтом пульсирует боль. Она была единственной реальной вещью в этом мире иллюзий, который я сама создала. — Лав, — сказал Макс. — Спи. Я кивнула, не открывая глаз. Я знала, что не усну. Знала, что буду лежать и слушать, как дышит лес, как воет ветер, как внизу, в гостиной, Даниэль говорит с Йен о чем-то своем. Знала, что буду думать о том, как вернуть то, что, возможно, никогда мне не принадлежало. И в эту секунду у меня в голове появилось желание прибегнуть к более радикальному методу. Наверное, не будь этой ситуации, не будь я пьяна, мне бы и в голову такое не пришло. А началось всё с того, что я начала смеяться. Это был не мой смех. Он вырывался из горла сам, низкий, гортанный, совершенно чужой. Я слышала его со стороны, как будто кто-то другой сидел в моем теле и хохотал, глядя на испуганное лицо Макса. Смех нарастал, становился громче, истеричнее, и я не могла его остановить. И не хотела. Макс дернулся, отпрянул, потом повернул меня лицом к себе. Его пальцы вцепились мне в плечи, в глазах — настоящий, животный ужас. — Лав?… ты чего? — голос его дрожал, срывался на шепот. Я распахнула глаза. Я расширила их настолько, что, казалось, они вот-вот вылезут из орбит. Я растянула губы в улыбке — максимально широко, так, что заболели скулы, и сделала её пугающей, как это бывает у одержимых в фильмах ужасов. Когда актриса играет не человека, а ту, кем управляет древняя, темная сила. Я сделала это специально. Я хотела увидеть в лице Макса страх. И я его увидела. Его лицо побелело. Побелело так, что даже губы потеряли цвет. Он отшатнулся, вдавился спиной в стену, и его руки, которые еще секунду назад сжимали мои плечи, теперь тряслись, прижатые к груди, будто он пытался защитить сердце. — Что… что с тобой? — прошептал он. Я заговорила. Голос, которым я заговорила, был не моим. Я понизила его, сделала хриплым, надтреснутым — таким, каким, по моему представлению, должны говорить демоны. Слова выходили медленно, с долгими паузами, как будто той силе, что говорила во мне, было трудно управлять человеческим языком. — Ты умрешь… — прошептала я, и в этом шепоте было что-то древнее, скребущее. — Ты и Лав… вы оба умрете. Ты не справишься со своим соблазном. Я снова рассмеялась — отрывисто, лающе, и этот смех эхом разнесся по маленькой комнате, ударился в стены, вернулся обратно. Макс аж подпрыгнул. Он прижался к стене, и я видела, как его руки судорожно шарят по карманам. Я медленно поднялась с кровати, не расслабляя улыбку, растянутую от уха до уха, и почувствовала, как осколок, который я незаметно сжала в ладони, когда Макс перевязывал мне руку, впивается в кожу. Я не помнила, когда успела его подобрать. Наверное, когда все смотрели на мою рану, когда Йен бегала за аптечкой. Один осколок, самый острый, застрял между пальцев, и теперь я чувствовала, как его край касается моей плоти. Я нацелилась острым концом осколка на Макса и медленно, очень медленно начала подходить к нему, переставляя ноги, как марионетка, которой дергают за нитки. Моя цель была — психологическое запугивание. Чтобы он подумал, что в меня вселился демон. Один из тех, в кого он верил по моим рассказам. Демон, который хочет нас разлучить. Демон, который хочет, чтобы Макс поддавался своему греху. Я хотела, чтобы он увидел меня — чужую, страшную, одержимую. И боялся. Боялся не за себя — за меня. И за него. Когда я была уже на пол пути к напуганному Максу, я резко ускорилась в движение и сделала порез на его руке. Макс выхватил из кармана пентаграмму — маленький серебряный кулон на цепочке, который он носил на шее. Я не знала, что он носит его так близко к сердцу. Он сжал его в кулаке, выставил перед собой, и его губы зашептали что-то — молитву? заклинание? Я не разбирала слов, только видела, как дрожат его пальцы. В ту же секунду я сделала вид, будто меня ударило невидимой силой. Я выгнулась назад, издала глухой, сдавленный стон и рухнула на пол, притворившись, что теряю сознание. Удар вышел почти настоящим — я и правда стукнулась затылком о деревянный пол, и на секунду в глазах потемнело. Макс подбежал ко мне, опустился на колени, схватил за плечи. Его руки тряслись, дыхание было прерывистым, и я чувствовала, как его пальцы впиваются в мою кожу. — Лав! Открой глаза! Лав! — голос его срывался на крик, и в этом крике было столько боли, что у меня кольнуло в груди. Он действительно заплакал. Я чувствовала, как его слезы капают мне на лицо, горячие, живые. Его трясло так сильно, что он едва мог удерживать меня, и мне стало жалко его. Настолько, что у самой потекли слезы из-под закрытых век. Я решила не открывать глаза сразу. Пусть он еще немного испугается. Пусть поверит. Пусть запомнит этот страх и свяжет его с Даниэлем, с соблазном, с тем, что происходит, когда он отворачивается от меня. — Лав, пожалуйста, — шептал он, и его голос ломался, как у ребенка. — Не уходи. Не оставляй меня. Пожалуйста. Я сделала вид, что прихожу в себя. Дернулась, закашлялась, распахнула глаза — и тут же зажмурилась от света свечи, который показался мне ослепительным. — Макс! — я изобразила ужас, непонимание, панику. — Что со мной было?! — В тебя кто-то вселился, — сказал он, и голос его был глухим, опустошенным. — Демон. Я видел его в твоих глазах. Он говорил твоим голосом. — Что? — я сделала вид, что не верю, что отказываюсь принимать эту реальность. — Нет, не может быть. Я просто… я просто упала. — Это был не просто обморок, — он покачал головой, и я видела, как его руки всё еще дрожат, как он сжимает пентаграмму так, что металл врезается в кожу, а по локтю течет кровь от ранения осколком — Я видел его. Он сказал, что мы умрем. Что я не справлюсь. Я зарыдала. На этот раз — настоящими, горькими слезами, в которых смешались и страх, и облегчение, и то странное, пугающее чувство власти, которое наполняло меня. Я плакала о том, что сделала, и о том, что сделаю еще. Я плакала о себе — той, кем стала. Макс обнял меня, прижал к себе, начал укачивать, как ребенка. Его руки всё еще дрожали, но он старался быть сильным. — Тсс, тихо, — шептал он, гладя меня по волосам. — Я здесь. Я не дам тебя в обиду. Мы справимся. Я буду молиться. Я уткнулась лицом в его плечо, и он не видел моей улыбки. Той самой улыбки, которая расползалась по моему лицу, пока я слушала его обещания. Я нашла еще один способ управлять сознанием Макса. Еще один рычаг, который я могла нажать, когда захочу. Внизу, в гостиной, затихали голоса. Кто-то поднимался по лестнице, и Макс, услышав шаги, накинул одеяло мне на плечи. — Не говори никому, — прошептал он. — Мы сами разберемся. Если они узнают, что в тебя вселился демон… они подумают что мы сошли с ума. Я кивнула, все еще пряча лицо в его плече. — Ты со мной? — спросил он. — Да, — прошептала я. — Я с тобой. Я закрыла глаза. За окном выла метель, где-то внизу хлопнула дверь, и только музыка в моей голове наконец стихла. Та самая, из «Сияния», ушла, оставив после себя тишину. Я сжимала перевязанную руку, чувствуя, как под бинтом пульсирует боль. Но теперь я знала: боль — это не слабость. Это оружие. И я буду использовать его так часто, как потребуется. Макс лежал рядом, его дыхание постепенно выравнивалось, но я знала, что он не спит. Он слушал лес, ветер, мое дыхание, и видимо… уже боялся уснуть…