Мир страстей и сказок. Том 1. Иллюзия выбора.

То Рождество оставило после себя не просто негативный осадок — оно оставило рану. Невидимую, но глубокую, которая саднила при каждом воспоминании. И по большей части не из-за Даниэля, не из-за моей ревности, которая жгла меня изнутри весь тот вечер, а из-за того, что я вытворяла в ту ночь, когда осталась с Максом наедине. Из-за смеха, который вырвался из моего горла чужим, гортанным звуком. Из-за осколка, которым я порезала его руку. Из-за того, как его лицо побелело от ужаса, когда он смотрел на меня и не узнавал. Наутро, когда трезвость вернулась в стойло моего сознания, меня накрыло тяжелой, липкой волной стыда. Я лежала в постели Йен, смотрела в потолок и прокручивала в голове каждую деталь той ночи, как заезженную пластинку, которую не могла остановить. Смех. Улыбка. Осколок. Кровь. Его глаза, полные животного ужаса. Лучше бы я забыла. Но даже если бы я и забыла, об этом бы напоминал Макс. Он изменился после той ночи. Стал более зашуганным, что ли. В его взгляде появилась какая-то новая, прежде незнакомая глубина — не уважение и не любовь, а что-то другое. Настороженность. Он смотрел на меня так, будто ждал, что в любой момент я снова превращусь в ту, кого он боялся. Его порез на руке зажил быстро — через неделю от него остался только тонкий розовый шрам, который Макс трогал пальцами, когда думал, что я не вижу. Но я видела. Я видела всё. С другой стороны, я понимала, что это был отличный подход. Отличный способ не дать его соблазнам взять верх. Ведь если он будет верить в то, что демоны действительно могут убить его в случае, если он позволит себе мысли о ком-то, кроме меня, или, ещё хуже, изменит, — то он никогда этого не сделает. Ибо он будет просто бояться. Страх — самый надежный страж. Он не требует доверия, не требует любви, не требует ничего, кроме одного — чтобы тот, кого ты держишь, верил в угрозу. Точно таким же образом пыталась влиять на меня мать, когда мне было четырнадцать. Я вспоминала это с холодом в груди, сидя на кухне Йен и глядя на заснеженный двор, где редкие прохожие торопились по своим делам. С раннего детства она посвящала меня в свою деятельность эзотерики, которой она действительно занималась со всей серьезностью фанатика. Я помнила запах полыни, висящий в воздухе, помнила свечи, расставленные по углам комнаты, помнила её шепот над картами Таро. А когда она почувствовала, что теряет надо мной власть, что я начинаю сомневаться, когда я стала встречаться с Итаном, она начала пугать. Использовала мою веру — ту самую, которую сама во мне воспитала, — как оружие. Говорила, что если я ослушаюсь, ко мне придут темные сущности, и что тогда я могу умереть от несчастного случая. Но на самом деле она даже не подозревала, что на момент своего четырнадцатилетия я уже была далека от веры во всё это. Я уже научилась смотреть на её ритуалы как на спектакль, на её пророчества — как на манипуляцию. И её запугивания не давали никакого толку, кроме одного — они травмировали меня морально и физически. Я помнила, как она била меня каждый раз, когда узнавала о моих тайных встречах с Итаном. Помнила, как запирала в комнате, чтобы я не смогла выйти из дома. Помнила ночи, когда я лежала без сна, слушая, как скрипит половица под её шагами, и ждала, когда же это кончится. Единственная разница в этих двух историях в том, что Макс верит в это всё. Верит искренне, глубоко, без остатка. Он впитывает каждое мое слово, каждую выдуманную мной историю, каждый знак, который я создаю для него. А я… я не верю. Ни в демонов, ни в богов, ни в кармические связи, ни в прошлые жизни. Я верю только в одно: в силу страха. И в то, что если управлять чужим страхом, можно управлять человеком. --- Спустя месяц после Рождества я вроде как кое-как смогла отойти от воспоминаний той ночи. Или, по крайней мере, научилась не думать о них постоянно. Я заставляла себя сосредотачиваться на других вещах: работе, поиске квартиры, эзотерических «занятиях» с Максом. Но даже несмотря на то, что Макс часто поднимал эту тему разговора — каждый раз, когда мы оставались одни, он возвращался к тому вечеру, спрашивал, помню ли я что-то, чувствую ли что-то необычное, — я старалась переводить разговор в другое русло. Мне приходилось объяснять ему через Марго, почему со мной произошло такое «вселение». Я писала ему длинные сообщения от лица вымышленной наставницы, объясняла, что это якобы особенность моего «дара», одна из его характеристик. Что иногда подобные подселения случаются, когда канал открыт слишком широко, и что я не всегда могу их контролировать. Макс верил в это. Также я старалась держать себя в руках, чтобы подобных сцен не повторять. Только в крайнем случае. И только выпив чего-нибудь крепкого, ибо на трезвую голову я вряд ли могла бы проявить свой актерский талант перед ним, выдавая себя за беса. Алкоголь размывал границы, делал меня смелее, раскрепощеннее, позволял делать то, на что трезвая я бы никогда не решилась. Но я понимала, что это опасная дорожка. Слишком частые «одержимости» могли вызвать подозрения. Поэтому я решила: только если будет крайняя необходимость. Только если он снова начнет отдаляться, снова посмотрит в сторону Даниэля или кого-то еще. Чтобы Максу не было так страшно в случае повторения подобного — если вдруг мне придется снова делать вид, будто в меня вселяются, — я написала ему от лица Марго. Сказала, что в такие моменты можно пробовать читать молитву на латыни или использовать святую воду. Я объяснила, что это станет для меня неким рычагом, тормозом, который поможет мне вернуть контроль над собой. На самом деле я просто давала себе «волшебную палочку», способную в любой момент остановить спектакль, когда я решу, что он зашел достаточно далеко. Если бы Макс знал, что латынь и святая вода — это просто слова, которые я сама придумала… --- В течение месяца мы ходили с ним в лес и делали подношения Гекате вместе. Мы выходили на перекресток старых троп, где, по моим словам, границы между мирами тоньше всего. Я говорила, какие дары нужно оставлять, какие слова произносить. Макс слушал внимательно, повторял за мной, а потом долго стоял с закрытыми глазами, пытаясь, как он говорил, «почувствовать присутствие богини». Я стояла рядом, смотрела на него и думала о том, как легко ему внушить что угодно. Достаточно просто говорить уверенно. А ещё мы занимались медитациями. Уроки я нашла на сайте той самой школы причинно-следственных связей, где на самом деле обучалась моя мать когда-то. Оказалось, у них был настоящий сайт. Настоящие курсы. Настоящая основательница — некая Абра Грин. Я сама не ожидала, когда нашла его. Сидела вечером с ноутбуком, пила чай и вдруг наткнулась на страницу, где всё было именно так, как я описывала Максу. Я даже замерла на несколько секунд, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Совпадение? Или что-то большее? Я отогнала эту мысль. Совпадение. Просто совпадение. Там были обычные практики через дыхание, которые помогали якобы развивать свои способности и чувствительность к тонкому миру. Я про такой метод читала как-то на уроке в учебнике по психологии. Дыхательные практики способны вызвать эффект эйфории, расслабить нервную систему, вывести организм из состояния стресса. Хороший метод, чтобы снять напряжение, прийти в себя в чрезвычайной ситуации. Только мы с Максом делали это как ученики школы ясновидения, зажигая при этом благовония из «Сада Гекаты». Я купила сандаловые палочки и небольшую статуэтку Гекаты — ту самую, с тремя лицами, смотрящими в разные стороны. Мы ставили её на небольшой складной алтарь, который Макс соорудил из деревянной доски и черной ткани. Зажигали свечи — черные, как советовали на сайте, — и садились напротив друг друга. Я говорила ему дышать глубоко, ровно, представлять, как свет наполняет его тело, как открываются невидимые каналы. А сама просто сидела с закрытыми глазами и считала вдохи, чтобы не заснуть от скуки. Иногда Макс в такие моменты ставил перед собой алтарь с статуэткой богини, зажигал свечи и начинал входить в транс. Он сидел неподвижно, с закрытыми глазами, и его лицо становилось совершенно спокойным, почти безмятежным. Я смотрела на него и чувствовала странное, непривычное беспокойство. Что, если он действительно что-то видит? Что, если его мозг, разогретый верой и концентрацией, начинает галлюцинировать? И каждый раз после таких практик он рассказывал, что действительно что-то чувствовал или что-то видел. Смутные тени. Мерцающий свет. Иногда — фигуру женщины с факелом на перекрестке. А потом просил меня проверить результат через карты Таро. — Лав, я видел её, — сказал он как-то вечером, сидя на полу моей комнаты, с раскрасневшимся лицом и блестящими глазами. — Гекату. Она смотрела на меня. Я чувствовал её присутствие. Оно было… тёплым. Как будто кто-то обнял меня. — Это хороший знак, — ответила я, перебирая карты. — Она принимает твои дары. Ты на правильном пути. — А ты? — спросил он, глядя на меня. — Ты тоже её чувствуешь? — Конечно, — соврала я, разворачивая карты на полу. — Просто я, как уже говорила, не особо на это внимание обращаю. Я уже привыкла. Еще один вопрос, еще один ответ. Еще одна нить в паутине. Возможно, все тарологи, которые были профессионалами своего дела, узнав о том, какие вопросы я задаю картам по просьбе Макса и что я вообще вытворяю, дали бы мне хорошего такого магического подзатыльника. Не удивлюсь, если я нарушала тысячу правил в их науке, хоть я и со многими была знакома, вычитывая информацию в интернете. Я использовала карты не для того, чтобы предсказывать судьбу, а для того, чтобы подтверждать ту реальность, которую я создавала. «Он видит знаки, потому что они посланы ему». «Связь между вами укрепляется, потому что так было предначертано». «Даниэль — это испытание, а не судьба». Я раскладывала карты, смотрела на них и видела только одно: свою власть над человеком, который сидел напротив и смотрел на меня с надеждой. В общем, месяц был насыщен эзотерической деятельностью. Я мастерски пудрила Максу мозги и видела, как он постепенно превращается в мою марионетку на прочных нитках, а я веду. Веду его по лабиринту, который сама создала, и каждый новый поворот только укрепляет его веру. Он уже почти не вспоминал Даниэля. Он реже смотрел в сторону парней на улице. Он всё чаще говорил о «нашей карме» и «нашей судьбе». Он становился моим. Полностью. Без остатка. И это пугало меня. Не потому, что я сомневалась. А потому, что мне это нравилось. --- Сегодняшний день прошел как обычно. Я закончила свою смену в «Старбаксе» — последние часы перед закрытием, когда кофеварки уже выключены, а в воздухе висит запах моющего средства и перемолотых зерен, — и отправилась на остановку ждать Макса. На улице было холодно, но снег уже почти растаял, оставив после себя серую, мокрую слякоть, которая хлюпала под ногами. Фонари горели тускло, и их свет отражался в лужах на асфальте, создавая иллюзию, что город стоит на расплавленном стекле. Я стояла под навесом остановки, переминаясь с ноги на ногу, и думала о том, что на днях мы уже планировали с ним переселяться на съемную квартиру. Я была бесконечно рада. Я так ждала этого момента, нашей совместной жизни. Представляла, как мы будем завтракать вместе по утрам, как я буду смотреть на него, заспанного, в его старой футболке, как мы будем засыпать в одной постели, чувствуя дыхание друг друга. С другой стороны, я понимала, что могут возникнуть трудности в моем влиянии на него, если мы будем постоянно рядом. Придется тщательнее скрывать от него свой второй аккаунт — Марго. Нельзя, чтобы он увидел уведомления на моем телефоне, заметил, что я пишу с того же устройства, от которого получаю сообщения. Придется выходить из аккаунта каждый раз, когда он рядом, заходить в него только когда он спит или вышел из комнаты. Я даже не представляю его реакцию, если он узнает, что это на самом деле я… да и вообще не представляю его реакцию, если он узнает, что всё это время жил в иллюзиях. И всё ради чего? Ради моей выгоды. Ради того, чтобы он остался со мной. Я вздохнула, выпуская облачко пара в холодный воздух. Вдалеке показалась фигура Макса. Он шел медленно, опустив плечи, ссутулившись, и даже на расстоянии было видно, как он устал. Его лицо было бледным, под глазами залегли темные круги, а движения казались какими-то вялыми, словно каждое давалось ему с трудом. Он выглядел выжатым. Опустошенным. Как будто все эти медитации, подношения, постоянная борьба с собственными желаниями высасывали из него силы. Я чувствовала укол совести — короткий, острый, который тут же затупился, стоило мне вспомнить, ради чего я это делаю. Он подошел, и я шагнула к нему, обняла. Он прижался ко мне, уткнулся носом в мои волосы, и я почувствовала, как его тело расслабляется, как напряжение уходит из плеч. — Устал? — спросила я. — Очень, — ответил он, и голос его был глухим, с хрипотцой. — Сегодня был тяжелый день. Мы отошли к лавочке под навесом, и я достала из кармана пачку сигарет. Наш ритуал. Сигареты и разговор о том, как прошел день. Я протянула ему одну, он взял, и я щелкнула зажигалкой, поднося огонек к его сигарете, а потом к своей. — У меня на работе сегодня аврал был, — сказала я, выпуская струйку дыма в серое небо. — Какая-то компания заказала кофе на целый офис. Представляешь? Сорок стаканчиков. Я так устала, что чуть не перепутала карамельный сироп с мятным. Хорошо, коллега вовремя заметила. Макс усмехнулся, но улыбка вышла какой-то вымученной. — А у меня всё как обычно, — сказал он. — Склад, коробки, накладные. Но я весь день думал о… ну, о нашем. — О чём именно? — спросила я, хотя догадывалась. — О практиках. О том, что я чувствую. О том, как изменилась моя жизнь после того, как я начал заниматься. — Он помолчал, затягиваясь. — Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Но потом я вспоминаю, что видел, что чувствовал, и понимаю: это реально. Это просто… трудно принять. Я смотрела на него, на его бледное лицо, на то, как он сжимает сигарету дрожащими пальцами, и чувствовала, как внутри меня поднимается что-то темное, тяжелое. Вина? Или, может быть, торжество? Я уже не могла различить. — Ты не сходишь с ума, — сказала я, кладя руку на его колено. — Ты просто открываешься новому. Это всегда страшно. Но я рядом. Я помогу. Он посмотрел на меня, и в его глазах была благодарность. Такая искренняя, такая чистая, что у меня на секунду перехватило дыхание. Я отвела взгляд, боясь, что он увидит в моих глазах то, что я пытаюсь скрыть. — Наш общественный транспорт должен приехать лишь через семь минут, — сказала я, глядя на расписание. — Успеем докурить. — Лав, — сказал он вдруг, и в его голосе появилась какая-то новая, незнакомая нотка. — Кстати, я своей маме рассказал о нас с тобой и о твоем Даре. Я чуть не подавилась затяжкой. Дым попал не в то горло, и я закашлялась, чувствуя, как глаза начинают слезиться. Только этого не хватало. — Что? — переспросила я, когда смогла говорить. — Зачем? — Ну, она же моя мама, — сказал он, пожимая плечами. — Я хотел, чтобы она знала. Чтобы не удивлялась, почему я стал другим. Почему хожу в лес, молюсь богине, медитирую. — И что же твоя мама на это ответила? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. Макс замялся. Он отбросил окурок в урну, посмотрел на меня, и я увидела в его глазах что-то, чего раньше не замечала. Сомнение? Или, может быть, неловкость? — Да не волнуйся, она поверила, — сказал он. — Я ей всё объяснил. Про твой дар, про Марго, про Гекату. Она слушала внимательно, не перебивала. А потом сказала, что у неё есть знакомая. Хельга. — Хельга? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Да. Старая ведьма. Моя мама обращалась к ней несколько раз, когда у неё были проблемы. Она говорит, Хельга очень сильная. Настоящая. И она настояла, чтобы я сходил к ней. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Не стоит, — сказала я, и голос мой прозвучал резче, чем я хотела. — Почему? — спросил Макс, и в его голосе появилась нотка удивления. — …Просто… зачем тебе идти к какой-то ведьме? У тебя есть я. У тебя есть Марго. Макс покачал головой, и я увидела, как его лицо становится серьезным. — Лав, я понимаю, что у тебя есть свой путь, свои знания, — сказал он. — Но мне просто хочется узнать, что скажет Хельга. Не для того, чтобы развивать свои способности. Я хочу попросить у нее помощи для тебя. Чтобы она подсказала, что делать, чтобы демоны не смогли навредить тебе. Чтобы не вселился больше никто. Марго кроме латыни и святой воды ничего не посоветовала, а мне кажется, что этого недостаточно. Я слушала его, и в голове у меня билась только одна мысль: «ну что за тупица!»Конечно, я так ему ответить не могла. Не могла сказать: «Чтобы этих подселений было меньше, нужно просто слушать меня и не смотреть на парней». Не могла сказать: «Я сама придумала этого демона, чтобы управлять тобой». Не могла сказать: «Марго — это я, и я не хочу, чтобы кто-то посторонний разрушил мою игру». — Макс, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал мягко, убедительно. — Я понимаю, что ты хочешь помочь. Но разные медиумы могут видеть по-разному. У них могут быть разные проводники, разные традиции. То, что скажет Хельга, может не совпасть с тем, что говорю я или Марго. А когда есть два противоречивых мнения, начинается путаница. Макс слушал, не перебивая. — Я к ней поеду не за советом для развития способностей, — сказал он наконец. — Я поеду за советом насчет тебя. Я хочу знать, как тебя защитить. Как сделать так, чтобы то, что случилось в Рождество, больше не повторилось. Ты не представляешь, как мне было страшно, когда я увидел тебя такой. Когда ты смеялась чужим смехом. Когда ты шла на меня с осколком. Его голос дрогнул, и я увидела, как его глаза наполнились слезами. Он быстро отвернулся, смахнул их рукой, но я успела заметить. И этот страх, эта боль, которую я сама ему причинила, ударили меня где-то под дых. — Макс, — сказала я, беря его за руку. — Я понимаю. Но поверь мне: я знаю, что делаю. Я знаю свои особенности. Марго знает, как мне помочь. Нам не нужна чужая ведьма. — А если она может помочь? — спросил он, глядя на меня. — Если у неё есть силы, которых нет у Марго? Если она знает, как защитить тебя? — А если она скажет что-то, что посеет между нами сомнение? — ответила я. — Если она скажет, что мы не должны быть вместе? Что наши судьбы не связаны? Что ты поверишь? Макс замолчал. Я видела, как его лицо меняется, как в глазах появляется неуверенность. Он сжал мою руку, и я почувствовала, как его пальцы дрожат. — Нет, конечно. Я даже когда приду к ней, не буду говорить о нас. Раз она ведьма — пускай сама узнает, осмотрев меня, — сказал он наконец. — Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Чтобы тебе никто не навредил. Даже если этот кто-то — демон внутри тебя. Я смотрела на него и понимала, что переубедить его не смогу. Если я буду слишком настаивать, он заподозрит неладное. Если скажу, что Хельга — шарлатанка, он решит, что я боюсь конкуренции. Если скажу, что мне не нужна помощь, он подумает, что я не забочусь о себе. Оставалось только одно: принять его решение и надеяться на лучшее. — Хорошо, — сказала я, и эти слова дались мне с трудом. — Если ты считаешь, что это поможет… съезди к ней. Но будь осторожен. Не верь всему, что она скажет. Сравнивай с тем, что говорили мы с Марго. И если что-то покажется тебе странным… не принимай решений сразу. Поговори со мной сначала. Макс посмотрел на меня с облегчением. — Спасибо, — сказал он. — Я знал, что ты поймешь. Я кивнула, хотя внутри у меня всё кипело. Как бы я ни пыталась переубедить Макса, тут я ничего поделать не могла, иначе выдала бы себя или намекнула бы на то, что скрываю. Оставалось надеяться на то, что богиня Фортуна действительно существует и поможет мне. Что Хельга окажется обычной шарлатанкой, которая скажет Максу то, что он хочет услышать. Или, что ещё лучше, откажется его принимать. Или умрет. Я поймала себя на этой мысли и испугалась. Не того, что желаю кому-то смерти, а того, как легко эта мысль пришла мне в голову. Вдалеке показался автобус — старый, потрепанный, с грязными стеклами и надписью «Renton Transit» на боку. Он подъехал к остановке, с шипением открыл двери, и из салона пахнуло теплом и запахом мокрой одежды. — Мой, — сказал Макс, глядя на номер. — А твой через двадцать минут. — Я знаю, — ответила я. Он обнял меня на прощание, поцеловал в щеку, и я почувствовала, как его губы дрожат. Он боялся. Боялся не Хельги, не демонов, не темных сил. Он боялся меня. Или, точнее, того, что может жить внутри меня. И я сама создала этот страх. — Позвони мне, когда приедешь, — сказала я. — Обязательно, — ответил он, заходя в автобус. Я стояла на остановке и смотрела, как автобус отъезжает, как его габаритные огни тают в серой мгле зимнего вечера. Ветер дул в лицо, и я куталась в шарф, чувствуя, как холод пробирается под куртку. Мысли в голове крутились, как белки в колесе. Хельга. Эта чертова Хельга. Что она скажет? Что она увидит? Увидит ли она ложь, которую я сплела? Или просто возьмет деньги и скажет то, что от нее хотят услышать? Я достала телефон, зашла в аккаунт Марго. Написала: «Макс, я знаю, что ты собираешься к Хельге. Будь осторожен. Не все, кто называет себя ведьмами, имеют чистые намерения. Если она скажет что-то, что посеет сомнения между тобой и Лав, вспомни: ваша связь проверена временем и картами. Не позволяй разрушить то, что строилось не одну жизнь» Отправила. И судорожно выдохнула. Автобус подошел через двадцать минут, как и обещало расписание. Я зашла, села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. За окном проплывали улицы Сиэтла — мокрые, серые, унылые. Фонари размазывались в оранжевые полосы, и казалось, что город плывет куда-то в никуда, унося меня вместе с собой. --- Дома Йен была не одна. Я услышала их еще в коридоре — знакомые звуки игровой приставки, взрывы, выстрелы, смех. Зайдя в гостиную, я увидела Йен и Майкла, развалившихся на диване. Они играли в какую-то гонку, и оба были настолько увлечены, что даже не заметили меня сразу. На экране телевизора мелькали яркие машины, летящие по трассе, а в руках у них были джойстики, которые они сжимали с таким напряжением, будто от этого зависела их жизнь. — Я победил! — заорал Майкл, когда его машина пересекла финишную черту. — Ты читерил! — возмутилась Йен, бросая джойстик на диван. — Это нечестно! — Я просто быстрее, — усмехнулся он, откидываясь на спинку. Я сняла куртку, повесила на вешалку, прошла на кухню. Открыла холодильник, достала помидоры, огурец, зелень, кусок сыра. Нарезала салат, заправила оливковым маслом, села за стол. Еда не лезла в горло, но я заставляла себя есть. Нужно было чем-то занять руки, чем-то отвлечь мысли от Хельги, от Макса, от всего этого клубка лжи, который я сплела. — Лав, ты чего такая молчаливая? — спросила Йен, заглядывая на кухню. — Устала, — ответила я, не поднимая головы. — День тяжелый. — Понятно, — сказала она и вернулась к Майклу. Я доела салат, вымыла посуду, приняла душ. Вода была горячей, почти обжигающей, и я стояла под струей, пока кожа не покраснела. В ванной пахло шампунем и мятой, пар запотевал зеркало, и я смотрела на свое размытое отражение и не узнавала себя. Кто эта девушка? Что она делает? Зачем она всё это затеяла? Ответ пришел сам собой. Она делает это, чтобы быть с ним. Чтобы он не ушел. Чтобы он любил её. Даже если эта любовь — иллюзия. Даже если она построена на страхе. Даже если она разрушает его. Я выключила воду, вытерлась, надела пижаму. В гостиной всё еще играли — теперь что-то более спокойное, какая-то стратегия, судя по тихим комментариям Йен и размеренным ответам Майкла. Я легла в постель, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Под звуки игры и приглушенные голоса я провалилась в сон… --- ***Около года назад*** Я поднялась на третий этаж старого дома, где даже стены, казалось, хранили вековую тишину. Под ногами чуть слышно скрипнула лестничная площадка, и на мгновение мне показалось, что звук шагов разбудил что-то, что давно спало в этих стенах. Подойдя к тяжелой дубовой двери, я глубоко вздохнула, стараясь унять колотящееся сердце, и постучала. Дверь открылась почти бесшумно. На пороге стояла женщина, которая заставила меня замереть на секунду. В ней было что-то от иллюстраций к старым сказкам, которые я так любила в детстве. Высокие, аристократичные скулы — острые и графичные, как у Малефисенты, — придавали её лицу выражение одновременно властное и загадочное. Темно-русые волосы, подстриженные до плеч, обрамляли лицо, но всё внимание приковывали к себе глаза. Они были пронзительными, слишком светлыми для такого контрастного лица, и при первом же пересечении взглядов я почувствовала себя так, будто стою перед рентгеновским аппаратом. Мне показалось, что она видит не меня — Лав, девушку в растерянных чувствах, — а всё то, что я так старательно прятала глубоко внутри. Её взгляд будто заглядывал внутрь, снимая защитные слои. Я ожидала увидеть что-то пугающее: ведьм и гадалок я всегда подсознательно побаивалась, ожидая от них либо театральной напыщенности, либо тяжелой, давящей энергии. Но сама женщина на вид была вполне притягательной. В ней чувствовалась спокойная, уверенная сила, которая скорее успокаивала, чем пугала. — Добрый вечер, — мой голос прозвучал тише, чем мне хотелось бы. — Вы же миссис Флор? Она слегка склонила голову, разглядывая меня с вежливым, но неподдельным интересом. — Да, — ответила она. Голос оказался низким, с мягкими обертонами, словно она привыкла говорить тихо, чтобы не нарушать ту самую тишину, которая царила за её дверью. — Чем могу помочь? — Меня зовут Лав. Лав Кроули. Моя мама, Ханна, училась у вас… на занятиях по… — я запнулась, чувствуя неловкость, — …тонким энергиям. В ту же секунду я заметила перемену. Глаза миссис Флор расширились, но не от испуга, а от искреннего, неподдельного удивления. Её брови чуть приподнялись, и на мгновение она утратила свою невозмутимость. — Кроули? — переспросила она медленно, словно пробуя фамилию на вкус. — Давно так Кроули не объявлялись. — Она отступила на шаг, жестом приглашая меня войти. — Заходите. Я перешагнула порог, краем сознания отметив, что она обращается ко мне на «Вы», хотя я была младше её минимум на двадцать с лишним лет. Ей, наверное, было под сорок пять, но выглядела она ухоженно и точно знала себе цену. *«Давно так Кроули не объявлялись»?* — пронеслось у меня в голове. Странная фраза. Если мне не изменяла память, мама звонила миссис Флор всего неделю назад. Я сама слышала, как она запиралась на кухне и что-то взволнованно шептала в трубку, называя собеседницу по имени. Они почти всегда поддерживали связь… или мне так казалось? Я тряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Я пришла сюда не за этим. Не за разгадкой маминых телефонных разговоров. И уж точно не потому, что верила в магию, третий глаз и всю эту атрибутику, которой так увлекалась мать. Как только я переступила порог, мои глаза начали разбегаться. Я ожидала увидеть типичное логово провидицы: обилие восточного текстиля, хрустальные шары, дымящиеся курильницы и статуэтки Будд. Но здесь было не так. В квартире царила удивительная, почти музейная атмосфера, но при этом она была домашней, обжитой. Повсюду стояли растения — живые, ухоженные, они росли не просто в горшках, а в кадках, напоминая маленький зимний сад. Стены украшали картины в тяжелых рамах, и было видно, что хозяин разбирается в живописи. Много было вещей, связанных с искусством: этюдник, прислоненный к стене, стопка книг по истории искусств на журнальном столике. Казалось, эта квартира хранила память о дальних путешествиях. Тишина здесь стояла особенная — гробовая, плотная, как вода в глубоком озере. Её не нарушали ни звуки с улицы, ни шаги соседей сверху. На фоне этой абсолютной тишины мерно, словно сердце самого дома, тикали огромные деревянные часы, висящие над каминной полкой. Камин был старинным, с чугунной решеткой, внутри аккуратно лежали поленья, готовые вспыхнуть по первому желанию хозяйки. На одной из стен я заметила коллекцию масок. Они висели в строгом порядке, образуя круг. Это не были безликие сувениры из масс-маркета. Каждая маска хранила в себе характер: грубые черты африканских племен, геометрические узоры индейцев, вытянутые лики шаманов. От них веяло древностью и силой, но это не пугало, а скорее притягивало. Когда мой взгляд закончил путешествие по комнате, я вдруг поймала себя на мысли, что это идеальное место. Я бы с огромным удовольствием жила здесь, даже несмотря на эти мистические маски на стене. Здесь было безопасно. — Присаживайтесь, — раздался голос миссис Флор из глубины коридора. Я опустилась на длинный, мягкий диван, обтянутый темно-зеленым велюром. Подушки были такими глубокими, что я буквально утонула в них, чувствуя, как напряжение начинает покидать мое тело. Миссис Флор вышла из кухни, неся изящный фарфоровый чайный сервиз. Она не стала садиться рядом со мной, а заняла место напротив — в огромном кресле, которое по своему величию и размерам больше напоминало трон. Оно было старым, с высокими подлокотниками, обтянутое потертой благородной парчой. Рядом, аккуратно сложенный, лежал клетчатый плед. Я живо представила, как миссис Флор укутывается в него зимними вечерами, когда за окном темно, а в камине трещат дрова, и читает книгу перед сном. Эта картина была такой уютной, что мне на секунду стало завидно. Она разлила чай, и аромат травяного сбора наполнил комнату. Наступила пауза. Я ждала, что она первым делом спросит, как я нашла её домашний адрес, ведь занятия она, кажется, давно не вела. Но вопрос прозвучал иначе. — Почему вы решили прийти ко мне? — спросила миссис Флор, прихлебывая чай. Её глаза поверх чашки снова внимательно изучали меня. — Я пришла за советом, — начала я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Точнее… за поддержкой. — Я замолчала, подбирая слова. — На душе так тяжело, что я не вывожу. У меня состояние… как будто голод, ломка. После расставания с Итаном. — Кто такой Итан? — спросила она спокойно, поставив чашку на блюдце. — И почему вы не пробовали обратиться к психологу? Или к своей матери? Я внутренне напряглась. Её вопросы заставили меня чувствовать себя неуютно, словно я оправдывалась. — Ну… я же выбрала вас, а не обычного психолога, — пробормотала я. — А моя мама… — я запнулась, посмотрев на неё в упор. — Вы разве не в курсе? И про Итана вы не знаете? — В первый раз слышу эти имена, — покачала головой миссис Флор. Она не отвела взгляда, и это было в ней самое честное. — Но как же… — я почувствовала, как внутри закипает недоумение. — Вы же в течение этих четырех лет участвовали во всем этом! Миссис Флор нахмурилась. Её лицо стало серьезным. — Не совсем поняла. В чем именно я участвовала? — Ну… — я замялась, чувствуя себя ужасно глупо, но мне нужно было высказаться. — В том, чтобы я перестала думать о нем. Разве не вы давали моей маме советы по телефону, как вылечить меня от одержимости суккубами? — слова вылетали из меня все быстрее. — Я же слышала ваши разговоры! Я стояла под дверью, когда мать запирала меня в комнате. Она всегда говорила: «Миссис Флор сказала», «Миссис Флор предупредила»… Я замолчала, тяжело дыша. Глаза миссис Флор стали круглее, чем я могла себе представить. На меня смотрели уже не просто два голубых глаза — на меня смотрели два огромных, расширенных от изумления голубых шара. В них не было обмана, только шок. — Лав, — обратилась она ко мне по имени, медленно, словно боясь спугнуть, поставила блюдце с чашкой на столик. Движения её были плавными, но в них чувствовалась внутренняя дрожь. — Я с твоей мамой не разговаривала уже четыре года. Она отвечала очень спокойно, но в этой спокойной убедительности было что-то неопровержимое. Её слова обрушились на меня, как ушат ледяной воды. В голове загудел рой вопросов. *Как же так?* С кем тогда говорила мама по телефону, запираясь на кухне? Кто давал ей советы по «лечению» меня? И почему она называла этого таинственного собеседника именем миссис Флор? Я не выдержала. Комок, стоявший в горле, прорвался потоком слов. Я рассказала всё. О том, как мать внушала мне, что я одержима бесами из-за моей любви к Итану. О том, как она делала вид, что через неё говорит сам демон, меняя голос до хриплого шепота. Я рассказала о ночах, когда после очередной бутылки вина она хваталась за нож, и мне приходилось прятаться от неё по квартире, забиваясь в шкаф или в ванную, замирая от каждого шороха. А наутро она приходила в себя, смотрела на меня мутными глазами и делала вид, что ничего не помнит, снова становясь «нормальной» мамой. — Скорее одержимостью страдали не вы, — голос миссис Флор прозвучал твердо, как приговор, когда я закончила. — А именно ваша мать. Это явные признаки шизофрении. — Шизофрении? — прошептала я. Это слово прозвучало так страшно и так обыденно одновременно. — Да. — Она кивнула. — В психологии это называется психическим отклонением. В парапсихологии у этого есть другое название — астральные паразиты. Сущности, которых люди сами впускают в себя по какой-либо причине. Часто из-за сильного горя, чувства вины или желания удержать контроль. Но, Лав, пойми, — она подняла палец, привлекая мое внимание, — паразиты — это не демоны. Демонам вообще нет дела до людей. Это сущности более низких вибраций. А паразитам нужно только питаться энергией. Это не их направление. — Но как же так? — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Почему моя мама стала… такой? Ведь до того, как она узнала про меня с Итаном, я такого за ней не замечала… — Не могу сказать точно. — Миссис Флор вздохнула. — Но когда Ханна училась у меня, она показывала хорошие таланты. Отлично выполняла программу в школе причинно-следственных связей. Она была способной ученицей. Жаль, если всё так обернулось. Она села чуть прямее, поправив складки своего свитера, и приняла более удобную позу в своем «троне». Её пальцы сцепились на подлокотниках. — Лав, — сказала она, и в её голосе появилась мягкость, — вы не против, если я немного осмотрю ваш тонкий план? Я замерла. Мой скептицизм боролся с отчаянием. Миссис Флор казалась мне абсолютно адекватной. В отличие от мамы, в ней не было ни капли наигранности или истеричности. И странное дело — я ей поверила. Поверила в её знания, в её способности. Может быть, от безысходности, а может быть, от той тишины, что царила в этой комнате, которая словно давала разрешение довериться. — Да, конечно, — выдохнула я. Она закрыла глаза. В комнате стало еще тише, если это вообще было возможно. Миссис Флор замерла в кресле, как император на троне. Её руки лежали по бокам, пальцы расслабленно касались парчи. Она начала дышать ровно и глубоко, и я невольно задержала дыхание, следя за этим ритмом. Спустя минуту, которая показалась мне вечностью, она медленно подняла руки перед собой. Это было завораживающее зрелище. Одной рукой она делала плавный круг в воздухе перед моим лицом, другой ритмично щелкала пальцами, словно перебирая невидимые струны. Я ожидала, что это будет выглядеть театрально или глупо, но у неё это получалось естественно. Даже её движения казались куда более уверенными и интересными, чем у моей матери во время её сеансов. Её веки дрожали, губы чуть шевелились. — Рыжие волосы… — произнесла она, не открывая глаз, голос её звучал отстраненно, как сквозь вату. — Темные глаза… Он старше тебя. На несколько лет. Я вздрогнула. Сердце пропустило удар. Она описывала Итана… — Верно… — Операцию тяжелую перенес. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки. Как она это делает? — Легкие? — уточнила она, и это был уже не вопрос, а утверждение. — Да, — прошептала я. — Вы верно говорите. Всё верно. Она замолчала. Тишина снова наполнила комнату, нарушаемая только моим сердцебиением и мерным тиканьем часов над камином. Её руки продолжали свой медленный танец в воздухе. Прошла минута, вторая. Мне показалось, что она погрузилась в очень глубокий слой информации. — Ты очень впечатлительная, Лав, — её голос изменился, стал теплее, и я заметила, что она перешла на «ты» так же незаметно, как дышит. — Последние события очень сильно отразились на твоей душе. Ты очень творческая личность… Таких, как ты, я обычно называю «одаренные Богом». Ты умеешь создавать целые миры, которые потом продолжают существовать в нашей мультивселенной. У тебя хорошая фантазия. Сильная тяга к тематике любви, отношений, духовных ценностей. Писательство твое направление…И человека рядом хочешь… Её слова лились рекой, мягко и точно, и я чувствовала, как они ложатся куда-то в самые потаенные уголки души, где я сама себе боялась признаться в желании просто быть любимой. Но вдруг лицо миссис Флор изменилось. Оно напряглось, черты заострились. Её дыхание, до этого ровное, стало чуть тяжелее, прерывистее. Руки замерли в воздухе. Она замерла, превратившись в статую. — Кто ты? — спросила она вдруг. Я вздрогнула. Она говорила громче, с металлическими нотками в голосе. И обращалась она явно не ко мне. Она смотрела сквозь закрытые веки куда-то в пространство, кого-то там видя. — Что тебе нужно от этой девушки? — голос её стал жестче, требовательнее. Я похолодела. Воздух в комнате, такой уютный и спокойный минуту назад, вдруг стал плотным, как кисель. Мне казалось, что даже часы стали тикать громче, отбивая удары где-то у меня в висках. Я молчала, боясь пошевелиться. И тут миссис Флор начала медленно открывать глаза. Сначала я видела только её лицо. Но в ту секунду, когда веки полностью поднялись, её взгляд скользнул с моего лица куда-то за мою спину. В сторону темного угла комнаты, где стояло высокое зеркало в тяжелой раме. Когда она направила туда свой взгляд, у меня по спине пробежал такой холод, что волосы на затылке, казалось, зашевелились. Я увидела на её лице полный, неподдельный ужас. Её глаза расширились, зрачки сузились до размеров булавочной головки. Она смотрела туда, за мою спину, с таким выражением, словно увидела нечто, что никак не ожидала встретить в этой жизни. Что-то, что не вписывалось в её многолетний опыт. Что-то, что нарушало все известные ей законы. Я почему-то не оборачивалась. Мне было страшно. Мышцы спины окаменели, шея отказывалась поворачиваться. Я вцепилась взглядом в лицо миссис Флор, как утопающий в спасательный круг, ища в нём хоть каплю объяснения. Миссис Флор резко встала. Кресло позади неё скрипнуло, и она отступила на шаг назад, словно её отбросило невидимой силой. Её руки, которые только что плавно парили в воздухе, теперь судорожно сжались в кулаки. Она посмотрела на меня. В её глазах плескался страх, который она тщетно пыталась скрыть. — Лав, — начала она, и её голос звучал хрипло, надорванно, — было ли у тебя такое, что… тебе могли слышаться какие-то голоса? Или видеть что-то, необъяснимое? Что-то непонятное? Может, сны были какие-то запоминающиеся? — Нет, — мой голос прозвучал чужим, сиплым шепотом. — Сны… я ни разу не запоминала сны. Миссис Флор молча кивнула, будто приняла какое-то трудное решение. Она развернулась и быстро прошла на кухню. Я слышала, как открылся кран, как вода текла довольно долго. Она мыла руки. По локоть. Словно готовилась к операции. Словно хотела смыть с себя то, к чему прикоснулась. Вернулась она спустя минуту. В руках у неё была керамическая чаша с дымящейся сухой травой, запах которой был резким и горьким — полынь, можжевельник, что-то ещё неуловимо древнее. Она зажгла тонкую восковую свечу и поставила её на столик между нами. Движения её были четкими, отточенными, но я видела, как дрожат кончики её пальцев. Она снова опустилась в кресло, но расслабленности больше не было. Она сидела на самом краю, готовая к чему-то. — Лав, — сказала она твердо, хотя в уголках её губ ещё пряталась дрожь. — Мне нужно будет с тобой встретиться еще раз. — Она потянулась к столику, где лежал старенький блокнот, и вырвала листок. — Если я оставлю тебе свой номер, мы сможем связаться на следующей неделе и договориться о встрече? Деньги я никакие брать с тебя не буду. Это не тот случай. Я взяла листок. Бумага была теплой от её пальцев. — Допустим, — сказала я, хотя внутри всё сжималось от любопытства и страха. — А что вы увидели? Миссис Флор сглотнула. Комок прошелся по её горлу, и я увидела, как напряглись мышцы на её шее. — Я не знаю… — сказала она, но это было очевидной ложью. Она явно что-то не договаривала. Что-то, что заставило её мыть руки по локоть и жечь защитные травы. Что-то, от чего она отступила назад в своём собственном доме. Она посмотрела на дверь, потом снова на меня, и я поняла, что встреча окончена. Мне пора уходить. Я вышла на лестничную клетку, и дверь за мной захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Номер её я, конечно, сохранила в телефоне. Листок с цифрами лежал на самом дне сумки, как улика. Но на следующей неделе, как договаривались, мы так и не встретились. Я так и не набрала этот номер. Прошла неделя, вторая, и странное дело — я совершенно забыла о миссис Флор. Вытеснила из памяти тот вечер, словно его и не было. Словно кто-то аккуратно стер эти воспоминания, оставив только легкое, ничем не объяснимое чувство тревоги. Но иногда, чаще всего по ночам, когда в моей собственной квартире воцаряется такая же глубокая тишина, как в тот вечер, меня накрывает это чувство. Я вдруг вспоминаю её взгляд, направленный мне за спину. Вспоминаю ужас на её лице. И тогда мне становится по-настоящему страшно. Не от того, что я видела, а от того, что я не посмела обернуться. И кажется мне, что я так и не ушла из той квартиры. Что что-то всё это время стоит у меня за спиной, тихо дыша в затылок, и ждет, когда же я, наконец, наберу тот номер… --- ***События сейчас*** Прошло два дня. Два долгих, тягучих дня, которые я провела в странном, полусонном состоянии, прокручивая в голове разговор с Максом о Хельге. Я почти не спала, всё время прокручивала варианты: что она может сказать, что может увидеть, какие вопросы задать. Погода в Сиэтле была серой, как всегда в это время года. Снега было не так много, но и не мало — ровно столько, чтобы город выглядел уныло и промозгло. На дворе стоял конец января, и природа словно застыла в ожидании весны, которая не спешила приходить. Небо висело низкое, тяжелое, затянутое свинцовыми облаками, из которых то и дело сыпалась мелкая ледяная крупа, больно секущая лицо. Лужи на асфальте покрывались тонкой коркой льда, которая хрустела под ногами, и я куталась в шарф, чувствуя, как холод пробирается под куртку. Мы с Максом должны были встретиться у дома Йен, где я уже стояла с сумками и остальными личными вещами для переезда на новую квартиру. Две большие дорожные сумки, рюкзак с ноутбуком и тетрадью «Hic sunt leones», пакет с книгами, которые я не смогла оставить. Я смотрела на эти вещи, сложенные у подъезда, и чувствовала странную смесь радости и тревоги. Новый этап. Новая жизнь. Новые возможности. И новые риски. Йен стояла рядом, прислонившись плечом к стене, и курила, выпуская струйки дыма в серое небо. На ней был её любимый растянутый свитер серого цвета, джинсы с протертыми коленями и старые кроссовки, которые она носила уже года три. Её пацанская прическа, кстати, стала еще короче после последнего похода в парикмахерскую. Она хотела помочь нам с Максом в переноске вещей, и я была ей благодарна — не столько за физическую помощь, сколько за то, что она была рядом. Что она не оставила меня. Ведь благодаря ей я смогла впервые обрести свободу, сбежала из родительского дома сумасшедшей матери… а теперь начинаю совместную жизнь с любимым человеком. — Даже как-то грустно покидать тебя, — сказала я, глядя на Йен. Слова давались с трудом, и я чувствовала, как к горлу подступает ком. Мы прожили вместе почти три месяца. Три месяца смеха, ссор, ночных разговоров. Три месяца, которые теперь оставались позади. — Да мы же рядом будем, — ответила Йен, затягиваясь сигаретой. — Всё-таки в одном городе. Пятнадцать минут на автобусе — и ты у меня. Или я у тебя. Не драматизируй. Она говорила легко, даже беззаботно, но я видела, как её пальцы сжимают сигарету чуть сильнее, чем обычно. Йен всем видом пыталась показать, что ей даже скорее плевать на то, что я съезжаю, но я чувствовала, что на самом деле где-то внутри ей было так же грустно, как и мне. Ведь теперь Йен будет на квартире одна. Совсем одна, если не считать попугая, который только недавно появился в её жизни и пока даже имени не получил. — Может, поэтому перед Рождеством она завела попугая, — подумала я вслух, глядя на окна её квартиры, за которыми, наверное, сейчас сидела та самая корелла с оранжевыми щечками и забавным хохолком. — Зная, что мы с Максом будем съезжаться? Йен усмехнулась, стряхивая пепел. — А ты думаешь, я завела эту дуру только для компании? — сказала она, и в её голосе слышалась та самая насмешливая нотка, которую я так хорошо знала. — Нет, Лав. Я завела её, потому что она мне нравится. Потому что она смешно чирикает. И потому что она не будет от меня съезжать. Она повернулась ко мне, и я увидела, как её глаза блестят — то ли от ветра, то ли от чего-то другого. — Но если ты думаешь, что я буду скучать по тебе, то… — она сделала паузу, затягиваясь, — может, и буду. Немножко. Не больше, чем по нормальному человеку, который не выносит мозг своими эзотерическими бреднями. Я рассмеялась, и этот смех вырвался неожиданно, почти истерически. Йен умела разряжать обстановку. Она всегда умела. — Я тоже буду скучать, — сказала я, и в голосе моём прозвучала искренность, которую я не пыталась скрыть. — По тебе, по этому дому, по тому, как ты храпишь по ночам. — Я не храплю! — возмутилась Йен. — Храпишь. И очень громко. Я иногда думала, что у нас в квартире завелся медведь. Она толкнула меня плечом, и я чуть не упала в сугроб. Мы засмеялись, и на секунду всё стало как раньше. Просто. Легко. — А имя-то попугаю придумала? — спросила я, чтобы сменить тему. Йен закатила глаза. — Всё никак не могу определиться. То хочу назвать её Ведьмой, потому что она шипит, когда злится. То хочу — Снежкой, потому что она белая. А вчера чуть не назвала тварью, потому что она выклевала мне серьгу. — Тварь — это… интересное имя, — сказала я, сдерживая смех. — Я передумала, — отмахнулась Йен. — Пока она просто Птица. С большой буквы. Когда придумаю нормальное имя, тогда и назову. Вдалеке показалась фигура Макса. Он шёл быстрым шагом, в своей чёрной куртке, с рюкзаком за плечами и небольшой сумкой в руке. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, и даже на расстоянии было видно, как он устал. Последние дни давались ему тяжело — он почти не спал, готовясь к встрече с Хельгой, о которой всё время говорил с таким смешанным чувством надежды и страха. — О, а вот и жених, — сказала Йен, кивая в его сторону. — Выглядит так, будто его неделю не кормили. Макс подошёл к нам, перекинул сумку с плеча на плечо, и я увидела, как он переводит взгляд с меня на Йен и обратно. — Привет, — сказал он, и его голос был глухим, безжизненным. — Всё готово? — Почти, — ответила я, указывая на свои сумки. — Осталось только погрузить это в такси. — Я помогу, — сказал он, и мы втроём подхватили вещи. Йен уже вызвала такси, пока я ждала Макса, и машина подъехала через несколько минут. Старый «Тойота Камри» с потрепанным салоном и водителем-иммигрантом, который говорил по-английски с сильным акцентом. Мы погрузили вещи в багажник, расселись: я рядом с водителем, Макс и Йен сзади. Я назвала адрес новой квартиры, и машина тронулась. — Ну что, Лав, — сказала Йен, откидываясь на сиденье. — Как тебе твоя новая жизнь? Чувствуешь себя взрослой? — Чувствую себя уставшей, — ответила я, глядя в окно. За стеклом проплывали улицы Сиэтла — мокрые, серые, с редкими прохожими, которые торопились по своим делам. — И немного напуганной. — Это нормально, — сказал Макс, и его голос был мягче, чем обычно. — Мы вместе. Всё будет хорошо. Я посмотрела на него в зеркало заднего вида. Он улыбался, но улыбка была всё так же вымученной, и я знала, что он тоже напуган. Просто по-другому. Он боялся Хельги. Боялся того, что она скажет. Боялся, что демон вернётся. А я боялась, что она скажет что-то, что разрушит всё, что я построила. Таксист включил радио, и по салону поплыла какая-то медленная, тягучая мелодия. За окном пошёл снег — мелкий, колючий, он бил в стекло и таял, оставляя мутные разводы. Я смотрела на эти разводы и думала о том, что моя жизнь — такая же мутная, размытая, без чётких границ. --- Квартира оказалась однокомнатной, больше похожей на студию. Мы поднялись на шестой этаж панельной девятиэтажки, и я открыла дверь ключом, который хозяин передал нам через знакомого. Внутри было чисто. Обои были темного цвета, пол выглядел вполне прилично. Большое окно выходило во двор, где росли старые тополя, ещё голые, без листьев, с обледеневшими ветвями, которые тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Кухня была маленькой, но уютной: плита, раковина, пара навесных шкафчиков и холодильник, который работал с тихим, едва слышным гудением. Гостиная совмещалась со спальней — здесь стоял большой диван, который раскладывался в кровать, старый телевизор на тумбочке и несколько полок, пустующих, но уже готовых принять наши книги, тетради и прочие мелочи. В углу я заметила небольшой столик, который, как мы планировали, станет местом для наших эзотерических практик — для алтаря, свечей, благовоний. Я представила, как мы сядем напротив друг друга, зажжём свечи, и я снова буду рассказывать ему о знаках, о кармических связях, о том, что мы должны быть вместе. И мне стало одновременно тепло и холодно. — Неплохо, — сказала Йен, оглядываясь. — Тесновато, конечно, но для начала сойдёт. — Мне нравится, — сказал Макс, ставя свою сумку у входа. — Светло. Уютно. — Да, — ответила я, чувствуя, как в груди разливается тепло. — Нам здесь будет хорошо. Мы разобрали вещи — не полностью, просто раскидали их по углам, чтобы потом разложить по местам. Сумки с одеждой я поставила в маленький шкаф-купе, книги выложила на полку, тетрадь «Hic sunt leones» спрятала под подушку, чтобы не мозолить ею глаза Йен. Макс разобрал свой рюкзак, выложил какие-то бумаги, зарядки, пару свитеров. Йен помогала, хотя больше мешалась, комментируя каждый наш шаг. — Этот диван, кстати, раскладывается? — спросила она, плюхаясь на него. — Должен, — ответил Макс. — Мы проверяли, когда смотрели квартиру. — А ну-ка, — Йен схватилась за край и дёрнула. Диван со скрежетом разложился, превратившись в нечто, напоминающее кровать. — Работает. Теперь вы тут можете… ну, вы поняли. — Йен! — Макс толкнул её в плечо. — Что? Я ничего не сказала, — она сделала невинные глаза, но в уголках её губ уже играла улыбка. — Я просто констатирую факт. Диван раскладывается. Удобно. Для гостей. — Для гостей, — повторила я, качая головой. Йен огляделась, покрутила головой, потом хлопнула в ладоши. — Так, слушайте, — сказала она, и в её голосе появилась та самая командная нотка, которую я так хорошо знала. — У вас тут холодильник пустой. А переезд — это стресс. А стресс нужно заедать. Поэтому мы сейчас идём в магазин, закупаемся продуктами, и я помогаю вам готовить ужин. Не обсуждается. — Йен, не надо, — сказала я, хотя внутри была благодарна. — Мы сами… — Я сказала — не обсуждается, — отрезала она. — Это мой подарок. На новоселье. Холодильник должен быть полным. Макс улыбнулся, и я увидела, как его лицо на секунду расслабилось. — Хорошо, — сказал он. — Давайте сходим. Только недолго, мне через пару часов к Хельге. Слово «Хельга» повисло в воздухе, как облачко пара на морозе. Я почувствовала, как внутри снова поднимается тревога, но заставила себя улыбнуться. — Конечно, — сказала я. — Идём. --- Мы отправились в ближайший супермаркет — небольшой, но с хорошим выбором, находившийся в двух кварталах от дома. Йен шла впереди, размахивая рюкзаком, и командовала, напоминая Наполеона из-за своего телосложения. — Нам нужно: овощи, сыр, сливки, масло, хлеб, что-нибудь к чаю. И кофе обязательно. Я знаю, что ты, Лав, кофейная душа. — И Макс, — добавила я. — Он тоже кофеман. — Тогда берём две пачки. И печенье. И, может, вина? Для настроения? — Для настроения можно, — согласился Макс. В магазине было тепло и многолюдно. Пахло хлебом, свежей выпечкой и чем-то сладким. Йен схватила тележку и с энтузиазмом понеслась по рядам, скидывая в неё всё, что попадалось под руку. — Сыр, — приговаривала она. — Пармезан для супа. Моцарелла для салата. Чеддер, потому что чеддер — это любовь. Масло сливочное. Сливки 33% — для супа и для кофе. Лук, морковь, сельдерей. Это основа. Грибы? Обязательно. Шампиньоны. — Йен, мы не армию кормить будем, — сказала я, глядя на растущую гору продуктов. — А я готовлю с запасом, — отмахнулась она. — Заморозите, будет на пару недель. Или Йен приедет в гости и доест. — Йен приедет в гости, — повторил Макс с улыбкой. — Это звучит угрожающе. — Ещё как, — усмехнулась Йен. — Я буду приходить, есть ваш суп, пить ваше вино и рассказывать страшные истории. Чтобы вы не расслаблялись. Мы набрали полную тележку. Йен добавила фруктов, сладостей, пару бутылок вина — красного для супа и белого для себя. У кассы мы переглянулись, и я поняла, что мы все трое думаем об одном: о том, как изменится наша жизнь после сегодняшнего дня. О том, что Йен поедет домой, к пустой квартире и безымянному попугаю. О том, что Макс пойдёт к Хельге. О том, что я останусь одна в новой квартире и буду ждать. — Ну что, — сказала Йен, расплачиваясь картой, несмотря на мои протесты. — Идём готовить? --- Мы вернулись домой, и Йен сразу же заняла кухню. Она была в своей стихии — орудовала ножом, нарезая лук и морковь, и командовала, куда что ставить. — Лав, поставь воду для супа. Два литра. Нет, три. Нам же на всех надо. Макс, достань сливки, они в холодильнике. И сыр потри. Три сыра, Лав, три! Это же сырный суп! Макс стоял у стола, держа в руках тёрку, и его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Он тёр сыр медленно, аккуратно, и я смотрела на его руки, на то, как он двигается, и думала о том, что скоро он уйдёт. К Хельге. К той, кто может разрушить всё. — Лав, — сказала резко Йен, когда Макс ушел в коридор, понижая голос. — Ты только не бесись. Но я хочу тебя спросить кое о чём. — О чём? — я почувствовала, как внутри сжимается холодный комок. — Ты правда веришь, что в тебя вселился демон? В ту ночь, в Рождество. Я замерла. Нож застыл в моей руке. — А что? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто… я видела тебя потом. Ты была бледная, испуганная. Макс тоже. Он сказал, что ты что-то говорила. Что-то про смерть, про соблазн. А потом упала. Йен смотрела на меня, и я чувствовала, как её взгляд проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь все мои защиты. — Я не знаю, что это было, — сказала я, отводя глаза. — Может, и правда вселилась. Или просто напилась и упала. Не помню. — Лав, — Йен отложила нож, повернулась ко мне. — Я тебя знаю. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо. И я знаю, что ты не пьёшь до такого состояния. И я знаю, что у тебя есть свои секреты. Но только… будь осторожна. С ним. С собой. Со всем этим. Она не сказала больше ничего, но я поняла. Она знала. Или, по крайней мере, подозревала. Она всегда была слишком проницательной. — Йен, — начала я, но она перебила. — Не надо. Давай лучше суп готовить. Она отвернулась к плите, и я осталась стоять с ножом в руке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Макс вернулся, сунул телефон в карман. — Мама звонила, — сказал он. — Напомнила про Хельгу. — И когда? — спросила Йен, помешивая суп. — Через час. Я сейчас пойду. — А суп? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ты не поешь? — Потом, — сказал он, накидывая куртку. — Вы оставьте мне. Я быстро. Он подошёл ко мне, поцеловал в щеку, и я почувствовала, как его губы холодные. — Не волнуйся, — прошептал он. — Всё будет хорошо. Я кивнула, хотя внутри у меня всё кричало: *не уходи, не ходи к ней, останься здесь, со мной, в этой новой квартире, где пахнет сыром и супом, где Йен ворчит у плиты, где всё кажется нормальным*. — Я позвоню, — сказал он и вышел. Дверь закрылась, и я осталась стоять посреди кухни, сжимая в руках тёрку, которую он мне передал. — Лав, — сказала Йен, не оборачиваясь. — Иди на балкон, покури. А то ты сейчас сломаешь свою тёрку. Я вышла на балкон. Холод ударил в лицо, отрезвляя. Я достала сигарету, щёлкнула зажигалкой, затянулась. Внизу, в серой мгле, мелькали редкие прохожие, машины, фонари. Где-то там шёл Макс. К Хельге. Я закрыла глаза и представила его: идёт по улице, засунув руки в карманы, согнувшись под ветром. Думает о том, что скажет ведьма. Надеется на чудо. А я… я просто надеюсь, что чудо не разрушит то, что я построила. — Лав, суп готов! — крикнула Йен из кухни. — Заходи! Я докурила, стряхнула пепел в урну. И тут мир качнулся. Сначала я подумала, что это ветер — слишком сильный порыв, который сбил меня с ног. Но ветра не было. Была только темнота, навалившаяся внезапно, как одеяло, брошенное на голову. Я почувствовала, как ноги подкашиваются, как руки теряют силу, как сигарета выпадает из пальцев и летит вниз, в снег, оставляя за собой огненную трассу. И тут перед глазами вспыхнули картинки. Яркие, резкие, как удары. Церковь. Та самая, из моего сна. Высокие своды, каменный пол, холодный и скользкий. Тени, пляшущие на стенах, и запах ладана, смешанный с чем-то гнилостным. За алтарем, там, где должен быть свет, стояла тень. Рогатая тень. Она смотрела на меня, я не видела ее лица, но я знала, что она улыбается. Перевёрнутый Иисус на огромном кресте. Его лицо было искажено страданием, но глаза были открыты, и они смотрели на меня. Смотрели с укором. Или с мольбой. Я не могла понять. Лес. Я бегу по лесу, ветки хлещут по лицу. Кто-то гонится за мной. Я слышу его дыхание — тяжёлое, рваное, — и чувствую запах крови. Моей крови. Я смотрю на свои руки и вижу их красными, мокрыми, и не понимаю, чья это кровь. И тут я открываю глаза. — Лав! Лав, ты меня слышишь?! Йен. Её лицо нависает надо мной, бледное, испуганное. Я лежу на полу. На голом полу в гостиной, и затылок болит так, будто меня ударили. Холод от пола проникает сквозь одежду, и я дрожу. — Что… что случилось? — шепчу я, и голос мой кажется чужим, надтреснутым. — Ты упала. Я услышала стук, выбежала, а ты лежишь на балконе. Я тебя затащила. Ты была без сознания. — Сколько? — спрашиваю я, пытаясь сесть. Йен помогает мне, подкладывает под спину подушку. — Несколько минут. Я уже хотела скорую вызывать. — Не надо, — говорю я, хватая её за руку. — Не надо. Всё хорошо. — Хорошо? — её голос становится строгим, как у родителя, отчитывающего своего ребенка. — Ты упала в обморок, Лав! Ты была без сознания! Это не хорошо! — Всё в порядке, — повторяю я, и это звучит неубедительно даже для меня самой. — Просто… устала. Недоела. Ты же знаешь, я последнее время плохо ем. Йен смотрит на меня, и я вижу, что она не верит. Но она кивает, потому что не хочет давить. — Ладно, — говорит она уже более спокойным голосом. — Давай я налью тебе суп. — Да, — говорю я, чувствуя, как силы понемногу возвращаются. — Давай. Она уходит на кухню, и я остаюсь сидеть на полу, прислонившись спиной к дивану. Телевизор всё ещё работает — на экране что-то про историю, какое-то сражение, мечи. Я смотрю на это и не вижу. Я вижу только то, что было в моём сне. Церковь. Тень. Лес. Кровь. И тут я поворачиваю голову к балконной двери. Стекло запотело от холода, и на нём образовались причудливые узоры. Но за ними, за стеклом, на лоджии, стоит кто-то. Чёрная фигура. Высокая, тонкая, с рогами, которые тянутся к потолку, как ветви обледеневшего дерева. Она стоит неподвижно, и я чувствую, как её взгляд пронзает стекло, пронзает меня. Сердце пропускает удар. Я замираю. Не могу дышать. Не могу отвести глаз. Фигура не движется, но я знаю — она там. Она реальна. Она не тень. Она стоит на моём балконе, в моей новой квартире, в нескольких метрах от меня. — Лав! — кричит Йен с кухни. — Я несу суп! Ты где? Я смотрю на фигуру. Смотрю на стекло. Смотрю на узоры, которые, кажется, складываются в знакомый символ — тот самый, что был в моём сне, на перевёрнутом кресте. — Лав! — Йен появляется в дверях с тарелкой в руках. — Ты чего? Бледная как смерть. Я перевожу взгляд на неё, потом снова на балкон. Пусто. Там никого нет. Только старые тополя за окном, только серое небо и снег, который всё идёт и идёт, залепляя стекло. — Ничего, — говорю я, чувствуя, как дрожь пробирает меня до костей. — Просто показалось. Йен смотрит на меня, на балкон, снова на меня. Я вижу, как она колеблется. Хочет спросить, но не решается. — Ешь, — говорит она наконец, ставя тарелку передо мной. — Суп остынет. Я беру ложку. Рука дрожит. Я подношу суп ко рту, но не чувствую вкуса. Я слышу только, как стучит моё сердце, и вижу только ту фигуру, которая была там. Или мне показалось? Я не знаю. Я уже не понимаю, где реальность, а где тот мир, который я сама создала. — Йен, — говорю я, и голос мой срывается. — А ты… ты ничего не видела? Когда выходила? — Что? — она садится рядом, на пол, поджав под себя ноги. — Что я должна была видеть? — Не знаю, — я опускаю ложку, потому что есть не могу. — Тень. Фигуру. Что-то на балконе. Йен молчит. Я чувствую, как она смотрит на меня, как её рука накрывает мою. — Лав, — говорит она медленно. — На балконе ничего нет. Я только что оттуда вышла. Там только снег и деревья. Я закрываю глаза. Дышу. Считаю до десяти. — Это была галлюцинация, — говорю я, пытаясь убедить себя. — После обморока. — И часто у тебя так ? — спрашивает Йен. — Нет. Редко. Но бывает. Я открываю глаза и смотрю на неё. Она не верит. Я знаю, что она не верит. Но она кивает. — Ладно, — говорит она. — Тогда поешь. И я позвоню Максу, скажу, чтобы он не задерживался. Я киваю, поднимаю ложку. Суп тёплый, сырный, такой, какой я любила в детстве. Но вкуса нет. Есть только страх, который застрял в горле, и образ рогатой тени, которая стоит на моём балконе и смотрит на меня. Я смотрю на балконную дверь. Стекло запотело, и на нём уже нет узоров. Только серая пелена, за которой ничего не видно. Но я знаю. Я знаю, что оно там было. Или это только начало? Я не знаю.