Великое противостояние

Маркус подцепил неплотно прилегающую раму кухонного окна, поднял её и влез в дом. На этой кухне уже давно не готовили - она была безликой и стерильной с тех пор, как он впервые вошел сюда. Возможно, после покупки дома Элайджа здесь так и не жил, потому что и в комнатах вся мебель стояла в чехлах. Осторожно, двигаясь наощупь и ориентируясь лишь по отсвету от уличного фонаря, Маркус прошел к лестнице и поднялся на второй этаж, переступая скрипучие ступеньки. Он знал, что с улицы его передвижения не будут слышны, но все равно старался соблюдать осторожность. В мастерской прямоугольники света ложились на пол - на портрет, и там, где был снят лак, поверхность холста блестела тускло, почти матово. Лицо на картине едва заметно светилось в полумраке на фоне задника, глаза казались черными провалами.   Маркус прошел по периметру всю мастерскую, задергивая на окнах тяжелые портьеры. После в темноте ощупью вернулся вдоль стены к дверям и включил электрический свет. Комната осветилась полностью, не осталось ни одного тёмного угла, но работать сейчас было все равно нельзя. Маркус откуда-то знал, что для занятий живописью годится только естественный дневной свет. Это знание как будто было с ним всегда. Впрочем, Маркус уже практически закончил. В прошлый раз он аккуратно обрезал нитки по краям, приклеил с внутренней стороны кусочек холста и восстановил утраченный фрагмент лица сенатора. Если бы не история с Кэрой и не последовавший за ней разрыв с Камски, Маркус вернулся бы в мастерскую раньше. Сегодня он хотел только убедиться, что клей схватился и холст не топорщится. И, возможно, покрыть лаком тогу и шею. Лицо ещё подсыхало после реставрации. Но едва Маркус открыл бутыль с лаком и взялся за кисть, как уловил шорох в доме и сразу же - шаги на лестнице. Если кто-то и заметил с улицы свет - как он мог попасть сюда, да ещё так быстро, ведь входная дверь была заперта… В любом случае, времени на то, чтобы погасить свет и спрятаться, у Маркуса не было - посередине мастерской, на четвереньках, он оказался в максимально уязвимом положении. Он так и замер над портретом сенатора, и капля лака упала с кисти как раз в тот момент, когда дверь в мастерскую приоткрылась, издевательски медленно. За ней мелькнуло черное - и в комнату вошел Камски, в своем широком пальто, стремительно, с одного шага - как он вошел когда-то в судьбу Маркуса, - и остановился, будто встретил невидимую преграду.  Тириумный насос Маркуса сразу выдал перебой ритма. Смотреть на Камски было и мучительно, и радостно. Сенатор будто сошел с портрета - не хватало лишь синей тоги. Маркус скучал по нему. Несмотря на безумную суету этих дней - появление Кэры и ее приемной дочери Алисы, поиск для обеих беглянок безопасного места в «Иерихоне», объяснение с друзьями и попытки устроиться на новую работу, - Маркус ни на мгновение не переставал думать об Элайдже. Камски занимал его оперативную память, заполнял собой фоновые процессы - то и дело Маркус натыкался на его файлы в своей системе. Обрывки разговоров, взгляды, огонек сигареты в его пальцах, его стоны и сбитое дыхание, вкус его поцелуев… Этого всего было слишком много - и все же недостаточно, чтобы пресытиться. Маркус строил бесконечные преконструкции, чтобы исправить их с Камски последнюю ссору, и напрасно расходовал энергию, потому что прошлое было неисправимо… Настоящее, в отличие от него, свершалось здесь и сейчас. Маркус положил кисть и медленно поднялся на ноги, стараясь не отпугнуть излишним проявлением эмоций. На лице Камски промелькнуло торжество. - Я знал, что ты рано или поздно придешь сюда! - сказал он. Маркус пожал плечами, признавая очевидное. - Я должен был закончить работу. - Я могу сдать тебя полиции, - напомнил Камски и сделал шаг вперед. - Вы знаете, что я ни в чем не виноват, - ответил Маркус, не двигаясь с места. Бегать он не собирался. Не от Элайджи. - Как я могу это знать? - возразил Камски. - Тебя ищут по всему штату. Тебя, и твою соучастницу. Маркус примирительно протянул руку ладонью вверх: - Вы можете посмотреть мои файлы за тот день. - Нет, - помолчав, сказал Камски. - Мне это не нужно. Я верю, что ты невиновен. Он отодвинул портьеру с окна, выходящего на задний двор, сел на низкий подоконник, прислонившись спиной к раме, и сделал Маркусу знак подойти. Маркус послушно сел рядом, испытывая все то же смятение в системе, которое всегда вызвала в нём близость Камски. Тот, казалось, не замечал, что они едва не соприкасаются руками, плечами и коленями. - Что тебе известно? - требовательно произнес он. - Всё произошло случайно, - начал Маркус, думая, как рассказать историю Кэры, чтобы не навредить ей и не впутывать Камски ещё больше. - Кэра пробудилась, когда её хозяин пытался убить дочь, Алису. Кэру он избивал постоянно, она несколько раз попадала в ремонт, где её форматировали, и почти не помнит свою прежнюю жизнь. Но Алису она смогла сохранить в памяти, несмотря на все форматирования. Кэра очень любит её. В тот день именно страх за Алису заставил Кэру сломать красную стену. - Эмпатия, - сказал Камски задумчиво. Маркусу понравилось, как он произносит это слово - без отвращения или издевки, мягко, почти восхищенно. - Вы не осуждаете эмпатию, - заметил Маркус. - Разумеется, нет. Человечность зиждется на способности к эмпатии. Маркус сделал маленькое осторожное движение, чтобы взять его за руку. Ему все труднее было сдерживаться и не давать волю чувствам. «Вы хотели защитить меня в тот вечер», - впервые с такой прозрачной ясностью понял он. И сказал: - Я тоже хочу защитить вас. Камски поднял брови. - Разве ты не фигурант уголовного дела? Как ты собрался защищать меня? - Я отдам им файлы Кэры, - ответил Маркус. - Они увидят - она не хотела причинить хозяину вред, только оттолкнула его. - Вот так просто? - Это ведь простое дело, - сказал Маркус. - Гораздо проще, чем спасти вас. Но я действительно могу вам помочь. Он погладил пальцы Камски, и тот на долгом выдохе прикрыл глаза. - Ладно. Что же собираешься делать? - спросил он почти весело. - Сорвешь с петель двери в здание сената, похитишь меня прямо из зала заседаний и увезешь в Канаду? - А вы хотели бы этого? Камски снова вздохнул. Рука его все еще лежала в руке Маркуса - и он не пытался отстраниться. Это был добрый знак. - Мое похищение создаст только больше проблем. Моя отставка ничего не изменит. Я просто винтик, Маркус, - сказал он наконец. - И я не хочу потерять все это. Я люблю роскошь и комфорт… - Вы плохо спите, - перебил Маркус. - Уже давно. Карл Манфред это заметил, - он кивнул в сторону портрета - тяжелые красноватые веки полускрывали глаза, взгляд которых теперь изменился стараниями Маркуса. - Он написал вас так, будто вы сами ждете выстрела в лоб. Будто он станет для вас избавлением. Камски выдернул руку из пальцев Маркуса и невольно сжал кулаки. - Этот портрет стоило бы уничтожить. Он слишком болтлив, - воскликнул он с досадой. Маркус успокоительно коснулся его предплечья. - Никто не видел эту картину так близко, как я, - заверил он. - Портрет хранит ваши тайны по-прежнему. Камски неохотно разжал кулаки и немного расслабил плечи. - Да, я плохо сплю, - признался он с усилием. - Черт бы побрал эту башню. Я вижу её даже из окон моего загородного дома. Она так светит, что пробивает любые шторы. Ты не знаешь, что такое быть винтиком, Маркус. В твоей несвободе ты куда свободнее меня! Никому нет дела до андроидов - и это не всегда плохо, представь! - Попросите меня о помощи, - тихо сказал Маркус. - В любой момент, когда будете готовы. Я знаю, как покинуть Детройт, не привлекая внимание. - Нет, - так же тихо ответил Камски, в глазах его стояла паника. - Я… не могу… я не готов. Но ты… - добавил он уже громче и поднялся на ноги, - можешь закончить работу с картиной. Я оставлю тебе ключи. Только, пожалуйста, ставь меня в известность, когда соберешься прийти сюда. Он стремительно прошел к выходу, будто сердился. Но он не был сердит, его сердце звучало совсем, совсем иначе. Маркус осязал его ритм кончиками пальцев на чужом запястье… самом дорогом ему запястье. И, если Маркус понял все правильно, Камски только что предложил ему ключи от своего дома - и назначил ему здесь свидание. Маркус догнал его уже в дверях, наугад провел рукой по стене, выключая свет. Камски будто нарочно давал ему фору. Позволил обнять себя и прижать крепче. База Маркуса стремительно пополнялась новыми файлами прикосновений и поцелуев, пока наконец ему в грудь не уперлась ладонь, мягкая, но настойчивая. - Я должен уйти, - сказал тихо Камски. - Пока моё отсутствие не стало ей слишком заметно. Он ещё тяжело дышал и немного дрожал в руках Маркуса, и это было так реально, так сенсорно, так тактильно… что разжать объятие казалось почти невозможной задачей. Но Маркус все же отпустил его, и перед тем, как раствориться в ночной темноте окончательно, Элайджа прислонился лицом к его лицу и прошептал: - Не высовывайся, пока я не разберусь с твоим обвинением. Будь осторожен, - и он прибавил в конце те два слова, которыми уже называл Маркуса однажды. Он сказал их так тихо, что Маркус угадал это лишь по дыханию на своей щеке.