lap dog

— Тут тесно. — Это была твоя идея.  — И твоя реализация!  — Хочешь прекратить? Дима поджимает губы, насупливается и ёрзает на чужих коленях, пытаясь устроиться поудобнее. Если не сгибаться в три погибели, то макушка упирается в крышу машины. Если сгибаться — уже через несколько минут начинают болеть плечи и шея. Поза со всех сторон жутко неудобная, а ведь он еще даже двигаться не начал, так, только примеривается.  — Я так и думал.  В улыбке Антона как всегда столько превосходства и высокомерия, что, сцеловав её с его лица, можно отравиться или порезаться. Поэтому на неё Дима не смотрит. Смотрит в глаза — там тоже что-то давно изученное, но каждый раз связывающее по рукам и ногам. Хищническое что-то.  — Да заткнись ты, — сказано глупо и поздно, веса Диме эта фраза никакого не прибавляет. Он скашивает взгляд вниз, где на его голом бедре, на контрасте вдруг кажущимся бледным, черным пятном лежит ладонь Антона, затянутая в кожаную перчатку. Звёздочкин этот взгляд интерпретирует по-своему. — Я их обработал антисептиком. Трижды.  — Тох, да мне если честно ваще пох-… — Обращение. Дима зажевывает щёку изнутри, выигрывая себе секунду, чтобы попротивиться команде. Потом срабатывает вымуштрованная привычка. — Ан… Антон. Звёздочкин даже кивка снисходительного не удостаивает, только глаза удовлетворенно прикрывает, в качестве похвалы гладит по внутренней стороне большим пальцем, и Дима ёжится от непривычных прикосновений. Кожа перчатки успела нагреться о его собственную — вечно раскаленную, словно он солнце с родины постоянно таскает внутри, — но искусственность чувствуется. Тепло не Антона, кожа не Антона, и прикосновение тоже как будто чужое, инородное. Через перчатку не царапнешь предупредительно ногтями, и шлепок любой будет глухим и смягченным.  — Что-то не так? Холодно? Ты дрожишь.  Дима мотает головой, прикрыв глаза. Не видит, но чувствует, как обе перчатки ползут под кромку свитера, оставляют свои незнакомые отпечатки внизу живота, скручивая ими нутро. Сейчас, с закрытыми глазами, они воспринимаются вообще как-то отдельно от Антона. Ещё секунда — и можно ощутить себя незадачливой девочкой из хентая, которая волей судьбы столкнулась с каким-то тентаклевым монстром.  — Кадр хороший. Мурлыканье Антона и внезапный холод не дают странной фантазии развиться — и на том спасибо. Дима распахивает глаза, глядя вниз, на задранный до ключиц свитер. Антон под ним ворочается, чтобы достать телефон из кармана брюк. — Блин, не надо фотать, я же… — «Ты же» что? — бровь приподнимается на пару миллиметров, всерьёз его нытье воспринимать никто не собирается, — Назад отклонись немножко. Красиво. — «Мне же» стремно, когда ты так делаешь! — ворчание эффекта не имеет, Антон зубами стягивает перчатку так, чтобы высвободить только большой палец, и несколько раз тычет вниз экрана на кружок камеры. Звук отключен, так что своего позора Дима хотя бы не слышит, и просто полыхает лицом и ушами, так откровенно выставленный напоказ.  Антон откладывает телефон на сидение, натягивает перчатку обратно и руку вдруг перемещает на член, заставляя Диму охнуть.  — Чем тебе стыднее, — пальцы перехватывают на пару сантиметров ниже головки и поднимаются до нее, черная кожа перчатки становится глянцевой от собранной смазки, — Тем ты больше течешь. Проходили уже.  Дима наклоняется — вылизать поцелуем постыдные комментарии из чужого рта, заставить замолчать. Обтирается макушкой о крышу машины, щенячье скулит в выпрошенный короткий поцелуй, когда это инородное прикосновение чужой не-Антоновой кожи вдруг перемещается ниже, сжимается плотным кольцом у основания члена. — Ты ещё не заслужил, — Дима снова режется о край чужой усмешки, выдыхает измученно, хотя они даже начать ещё толком не успели.  — Ну так… давай заслужу, — стыд съедает громкость, Дима бормочет себе под нос едва слышно. Антон соглашается этим своим проклятым взглядом — медленно прикрывает веки, как довольный кот, коротким кивком указывает на бардачок у водительского.  Дима со вздохом приподнимается, неловко пролезает между передними сидениями, щелкает кнопкой бардачка. Сам сюда смазку утром закидывал, чувствуя себя недобросовестным закладчиком, который прячет заначку для себя самого. Но от этих чужеродных прикосновений к своей заднице мозг коротит, и Дима несколько секунд не может опознать предмет, на который смотрит в упор. — Хорош лапать меня. — Я ослышался, наверное, — поглаживания превращаются в хватку, кожа перчаток скрипит, Димина — идет красным под неласковыми прикосновениями. Побрацкий давится воздухом, и, сцапав тюбик, возвращается на свое место на чужих коленях.  — Ноги пошире. Дима почти физически ощущает на себе ещё один кожаный и совершенно точно отсутствующий предмет. Антон на него не то что ошейник цепляет, он на поводке его держит — и без того короткий наматывает на кулак, хотя Дима и так на отлично выучил «ко мне» и «рядом».  Крышечкой щелкает сам, чтобы Антону в этих своих невозможных перчатках не пришлось возиться. Льёт на черную кожу щедро, пока тюбик не хлюпает жалостливо, вздрагивает всем телом, когда Антон сам его закрывает безмолвным «достаточно». — Расслабься.  — Тебе легко говорить! — Мне — да. Расслабься. Дима расслабляет плечи, приказывает телу обмякнуть мышца за мышцей, сверху вниз. Но когда первый палец толкается внутрь, все равно вытягивается по струнке, снова ударяясь макушкой о крышу. — Блять! — За языком следи. И не сжимайся так. Очень туго? — Пиздец как! — Сказал же расслабиться, — Антон звучит строго, но Дима видит, как голодно блестит золото в глазах, как бледный румянец проступает на скулах. Успокаивает почему-то. Расслабляет лучше приказов. Наверное, будь перчатки тоньше, это напоминало бы какую-то медицинскую процедуру, и сексуального бы в этом было примерно ноль процентов. Но Дима все зимние месяцы с ума сходил, глядя на блеск черной кожи, воображая себе невесть что. Наманифестировал — невесть что происходит. Туго толкается внутрь, и ощущения непонятные жутко, на грани с неприятным от непривычности. Он закрывает глаза, но толчок вдруг становится грубее и глубже, заставляя подавиться внезапным стоном. — Раз я тебя не чувствую, то хотя бы видеть должен. Прекрати прятаться.  Дима часто кивает — внизу от резкости пульсирует почти болезненно. Антон входит до конца, но теперь плавно, мокрая от смазки кожа перчатки прижимает мошонку, свободная рука успокаивающе гладит бедро. Побрацкий прогибается в пояснице с позорным хныканьем, зарывается обеими ладонями в волосы Антона на макушке.  — Поцеловать, — жалостливо ноет, смотрит умоляюще, получает в ответ ядовитую улыбку-лезвие. — После двух. Договорились? Физически — одни неудобства, но морально почему-то щекочет все нервные окончания сразу. Приятно так щекочет, стимулирует прям как нужно и как хотелось.  Добавляя второй, Антон зажимает Диме рот свободной рукой, гасит его мычащие мольбы, и от удава в этот момент в его взгляде больше, чем от человека. Запах кожи будоражит, спиртовой от антисептика — парадоксально отрезвляет.  — Хочешь, чтобы тебя услышали? Даже так громкий, — Антон прижимает ладонь плотнее, но Дима различает в его чертах то самое удовлетворение, прекрасно чувствует, как он пытается начать двигать пальцами быстрее, чтобы спровоцировать быть ещё громче и потом за это отчитать. Не получается, и причину Звёздочкин тоже озвучивает, плеская алым Диме в лицо. — Узкий кошмарно. Отпускает так же одномоментно, как до этого зажал, резко тянет Диму за свитер к себе — в заслуженный поцелуй. Ладонь перемещает на член, темп сразу же задавая какой-то безбожно быстрый. Голос Димин глушит уже собой, проглатывает каждый стон. Не разрывает поцелуя даже тогда, когда Побрацкий вздрагивает всем телом, поджав пальцы на ногах и явно болезненно впившись в волосы.  — Если бы не моя водолазка, ты был бы совсем молодцом, — Антон ведет кончиком носа вдоль линии челюсти — непривычно нежный, когда скидывает с себя образ вместе с перчатками, — Mais il me manquait de te sentir directement. Tu as toujours si ardemment à l'intérieur. Побрацкий смеется, в этот раз не пряча покрасневшего лица. Это французское мурлыканье всякий раз приводит его не то в щенячий восторг, не то в промежуточное состояние между оргазмом и катарсисом. — Ты же знаешь, что я ниче не понял. — Прочувствуешь, — жмет плечами Антон и тянется назад, доставая из-за спинок подушку и кидая к противоположной двери. Перчатки сняты, но образ вырастает вокруг его снова, и Дима чувствует, как натягивается поводок.  — Спиной ложись, ноги мне на плечи. Взгляд не отводишь, помнишь?  Заминка длиной в два вдоха, послушный кивок. В поощрительном поцелуе Диме слышится немое «Умница».