×Слишком узкий для двоих: настоящий вкус вишнёвого сока, белого и красного вина×

Тишина в квартире мужчин, нарушалась лишь мирным дыханием спящего, полностью распакованого Хосока. Она так сильно давила на виски, что хотелось сбежать. Намджун и Юнги, тяжело дыша, вышли из спальни на цыпочках, словно ступали по битому стеклу, или шагали по минному полю. В коридоре они замерли друг напротив друга и нервно одновременно взглотнули. Воздух между ними был наэлектризован: в глазах обоих отражалось одно и то же — томное, не до конца погасшее вожделение. Они, не сговариваясь, заперлись на кухне, и щелчок замка прозвучал, как пушечный выстрел. А самое странное в сложившейся ситуации было то, что они оба были лидерами по натуре и оба сейчас были до краёв наполнены образом Хосока — его стонами, его податливостью под их руками и разрешением делать с его телом всё о чём они мечтали. В данную секунд ни Мину, ни Киму не хотелось уступать роль «ведущего» потому, что каждый видел перед собой только одно лицо, которое осталось в спальне. — Я не смогу не представлять его. — Намджун оборвал фразу на полуслове, вжимая Юнги спиной в холодную плитку. Его рука по-хозяйски легла на ширинку Мина. — Я знаю, — хрипло отозвался Юнги, не пытаясь отстраниться, а наоборот, подаваясь навстречу. — Ты видишь его, когда закрываешь глаза. Я тоже его вижу. Это был страстный, для них до безумия странный, почти яростный секс в довольно необычном пространстве. Они не смотрели друг другу в глаза, потому что в каждом из них искали отражение Хосока. Юнги впился зубами в плечо Намджуна, представляя, как тот же след остался на ключице Чона. Ким же в свою очередь двигался не так грубо и порывисто, выплескивая остатки того адреналина, который накопился в лифте и на кровати. Это была борьба двух хищников за право обладать памятью о своей «добыче». Когда всё закончилось, они долго стояли под холодным душем, стараясь смыть не только пот, но и ту лихорадочную одержимость, которая едва не довела их до драки. Утро встретило мужчин ярким солнцем, которое безжалостно подсвечивало каждую деталь. Хосок проснулся позже всех. Когда он вошел в кухню, Намджун и Юнги уже убрали последствия своей бурной деятельности и мирно сидели за столом. Пар от кофе с коньяком смешивался с ароматом поджаренных тостов. Чон двигался осторожно, словно его тело было сделано из тончайшего стекла. На его шее, из-под ворота слишком свободной футболки, отчетливо виднелась багровая полоса от ошейника. Запястья, которые он прижимал к чашке, были «украшены» синевато-желтыми браслетами от наручников. — Как ты себя чувствуешь? — спросил осторожно Намджун, и в его голосе промелькнула редкая для него тревога. — Тело… как будто не моё, — Хосок попытался улыбнуться, но уголок губ, чуть надорванный во время поцелуев в лифте, отозвался резкой болью. Юнги молча пододвинул к Хосоку тарелку с завтраком, не сводя взгляда с того, как Хосок осторожно устраивается на мягкой подушке, которую они предусмотрительно положили на стул. На этот раз трапеза проходила в странном молчании. Каждый из них понимал, что вчера они перешли грань «просто секса» и зашли на территорию, где удовольствие граничит с разрушением. Хосок ел медленно, иногда замирая от внутренних ощущений. Когда завтрак подошёл к концу, Чон тяжело оперся ладонями о стол, собираясь встать и унести посуду. — Сиди. Я сам всё уберу, — начал было Юнги, но Хосок уже поднялся. В ту же секунду в кухне стало неестественно тихо. По внутренней стороне белых бёдер Хосока, прямо из-под края коротких джинсовых шорт, медленно поползли тонкие, ярко-алые ручейки. Они выглядели пугающе контрастно на фоне его бледной кожи, напоминая внезапно начавшееся кровотечение. Травмированные вчера ткани и перенапряжение не выдержали даже такого простого действия, как подъем со стула. — Черт… Мы всё-таки перестарались с теми игрушками… — выдохнул Намджун, мгновенно оказываясь рядом. Кровь пачкала пол редкими, тяжелыми каплями. Хосок опустил взгляд вниз, смотря на свои ноги каким-то отстраненным удивлением. Он не чувствовал новой боли — только тупую, пульсирующую тяжесть, но вид собственного тела, которое «плакало» кровью, заставил его пошатнуться. Юнги вскочил, опрокинув стул. Его лицо, обычно бледное, стало почти белым. — Все в ванную. Сейчас же. Намджун, бери его на руки, — скомандовал он, и в голосе уже не было страсти, только холодная решимость человека, который осознал, что их «варварство» оставило слишком глубокий след. Ким подхватил Хосока под колени, стараясь не задевать поврежденные места. Чон прижался лицом к его шее, пачкая его футболку красным, и тихо прошептал: — Вы же обещали… Что не так редко. Неужели вы меня ещё ночью трогали? Намджун ничего не ответил. Он только крепче прижал Чона к себе, понимая, что сегодня их единственный план — это забота, лед и бесконечные извинения, которые они будут доказывать делом. В ванной комнате пахло антисептиком и страхом, который мужчины пытались спрятать за профессиональной сосредоточенностью. Хосок сидел на стиральной машине, его спина опиралась на холодный кафель стены, а разведенные колени дрожали от усталости и боли. Юнги действовал с хирургической точностью. Он расстелил на полу полотенце и опустился на колени между ног Хосока. Его пальцы, предварительно обработанные дезинфектором, действовали максимально бережно. Мин не стал использовать агрессивную перекись прямо на слизистую. Он обильно смочил ватный тампон в теплом растворе хлоргексидина и едва касаясь, промакивающими движениями начал убирать дорожки крови с внутренней стороны бедер Хосока. Когда поверхность была очищена, Юнги взял стерильный марлевый тампон, пропитанный кровоостанавливающим средством. — Сейчас будет холодно, Хо. Глубокий вдох, — тихо предупредил Мин. Он крайне осторожно, буквально на полфаланги, ввел край тампона, чтобы прижать поврежденный сосуд изнутри. Хосок вцепился пальцами в край машинки, издав приглушенный стон, который больше походил на всхлип. Казалось, в помещении резко понизилась температура. Намджун стоял рядом, прижимая к пояснице Чона обернутый в тонкую ткань пакет со льдом, чтобы сузить сосуды и уменьшить отек. Именно в этот момент, когда Юнги, сосредоточенный и серьезный, находился у ног Хосока. Сам Чон был полностью открыт и уязвим. Но спустя минуту Хосок заметил то, что его не на шутку встревожило. Взгляд Намджуна был прикован не к лицу Хосока, а к алым пятнам на вате и к тому, как свежая капля крови медленно окрашивает пальцы Юнги. У Кима перехватило дыхание, а ткань его домашних брюк натянулась в области паха, выдавая резкую, почти неуместную реакцию организма. Хосок, несмотря на слабость, почувствовал этот импульс. Он медленно развел ноги еще шире, выставляя свою травму и работу Юнги на полный обзор Намджуну. В его глазах, подернутых влажной дымкой, вспыхнул опасный огонек. — Тебя что, возбуждает моя беспомощность? — голос Хосока прозвучал низко, с хрипотцой. — Или моя горячая кровь? Или тебе нравится то, как Юнги стоит на коленях перед моими раздвинутыми ногами? Или всё сразу? Мин на секунду замер, его плечи напряглись, но он не поднял головы, продолжая удерживать тампон. Намджун же медленно перевел взгляд на лицо Хосока. Его зрачки расширились так, что почти стерли радужку. Ким не стал отрицать. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Его рука, всё еще державшая лед, переместилась к подбородку Хосока. — Знаешь, Хо… в биологии кровь — это символ жизни, — Намджун произнес это так, словно читал лекцию, но его голос вибрировал от вожделения. — Но видеть её на твоей коже, знать, что она вышла из тебя из-за нас… это дает пугающее чувство абсолютной власти. Ты как сорванный цветок, который продолжает благоухать, даже когда его лепестки помяты. Ким протянул руку и коснулся пальца Юнги, на котором остался мазок крови Хосока. Он поднес этот палец к своим губам и медленно, не сводя глаз с Чона, слизнул красное пятно. — Она на вкус как металл и ты, — прошептал Намджун. — И да, меня сводит с ума, что Юнги лечит то, что я помог сломать. Это… замкнутый круг нашей зависимости. Хосок вздрогнул. Это признание было более интимным, чем весь их вчерашний секс. Он понял, что теперь их игры стали еще сложнее. Кровь не напугала Намджуна — она стала для него новым афродизиаком, высшим признанием того, насколько глубоко они могут зайти. Юнги почувствовал, как воздух в ванной стал слишком разреженным. Он медленно убрал руки, ощущая, как его собственные пальцы подрагивают. Намджун не просто хотел помочь — он хотел присвоить себе последствия их общей страсти. — Отойди, Юн-я, — голос Намджуна был похож на низкий рокот, предвещающий бурю. Мин поднялся с колен, бросив окровавленный тампон в мусорную корзину. Он отошел к двери, скрестив руки на груди. Его лицо оставалось маской, но по тому, как ходили желваки на его скулах, было ясно: он разрывается между медицинским беспокойством и тёмным, тягучим возбуждением от того, что собирался сделать Ким. Намджун опустился на колени на то же место, где только что был Юнги. Но он не потянулся за ватой. Он обхватил бедра Хосока своими огромными ладонями, фиксируя его на стиральной машине так крепко, что пальцы оставили белые пятна на коже. — Ты спросил, что меня возбуждает, — прошептал Намджун, глядя прямо в раскрытое, израненное нутро Хосока. — Меня возбуждает то, что ты принадлежишь нам до последней капли. Ким подался вперед. Хосок вскрикнул, когда почувствовал на опаленной, чувствительной коже не холодный антисептик, а горячий, шершавый язык. Намджун действовал не как любовник, а как хищник, зализывающий раны своей добычи. Он медленно, почти благоговейно, коснулся краев поврежденных тканей, слизывая выступающую сукровицу и остатки лекарства. Когда его язык проник глубже, пытаясь дотянуться до самого источника боли и крови, Хосок выгнулся так сильно, что его затылок с глухим стуком ударился о кафель. Его сознание рассыпалось на тысячи искр. Это было за гранью понимания: боль от микротрещин смешивалась с обжигающей лаской языка Намджуна. Каждое движение Кима вызывало внутри Хосока электрические разряды. Он чувствовал себя одновременно оскверненным и вознесенным на пьедестал. Тот факт, что Намджун не брезговал его кровью, а буквально жаждал её, дарил Хосоку пугающее чувство собственной значимости. Он понимал, что стал для этих мужчин чем-то большим, чем просто партнером — он стал их общим культом. Наблюдая за этой сценой со стороны, Юнги чувствовал, как внутри него закипает темная ревность, смешанная с восхищением. Он видел, как Намджун буквально пьет боль Хосока, и это зрелище выжигало в его мозгу новые нейронные связи. Юнги кусал губы до крови, подавляя желание оттолкнуть Кима и самому припасть к этому источнику. Для него это было актом высшего доверия и высшей девиации одновременно. Он видел в этом не «грязь», а абсолютное единение, где кровь Хосока стала их общим причастием. Намджун отстранился лишь на мгновение, его губы были влажными и пугающе яркими. Он посмотрел на Хосока снизу вверх — тяжелым, обожающим и одновременно властным взглядом. — На вкус ты… как железо и самый сладкий сахар, — прохрипел Намджун, прижимаясь лбом к колену Чона. — Я хочу, чтобы ты помнил этот вкус. Чтобы ты знал: даже когда ты сломан, ты — самое прекрасное, что я когда-либо видел. Хосок тяжело дышал, его пальцы судорожно перебирали волосы Намджуна. Он посмотрел на Юнги, ища у него поддержки или осуждения, но увидел в глазах Мина лишь то же самое бесконечное, голодное обожание. — Вы… вы сумасшедшие, — выдохнул Хосок, притягивая Намджуна к себе для поцелуя, в котором теперь тоже отчетливо чувствовался металлический привкус его собственной крови, а затем резко оттолкнул его, увидев своё отражение в чужих зрачках. Затем Чон, охваченный дрожью и паникой от действий Намджуна, не стал опускать голову к нему. Вместо этого он, пошатываясь от слабости и переизбытка чувств, протянул дрожащие своими пальцами к Юнги, который всё это время стоял у двери, как натянутая струна. Мин среагировал мгновенно. Он не просто подошел — он буквально ворвался в пространство Хосока, обхватывая его лицо ладонями так сильно, словно боялся, что тот исчезнет. Их поцелуй не был нежным; он был отчаянным, со вкусом соли, металла и той невыносимой преданности, которую они не могли выразить словами. Юнги впивался в губы Чона, пытаясь забрать себе часть его боли, в то время как Хосок судорожно втягивал воздух, ища в Мине опору. Симфония ощущений оказалась колоссальной. Намджун, видя эту связь между ними, не почувствовал себя лишним. Напротив, это дало ему карт-бланш. Он знал древнюю истину: ферменты слюны способны заживлять раны быстрее медикаментов, а личный контакт — лучший способ успокоить воспаленные нервы. Намджун снова приблизился к Хосоку. Его язык двигался методично и глубоко, обволакивая поврежденные стенки ануса теплой влагой. Он чувствовал, как под его губами пульсирует жизнь Хосока, как ткани, еще недавно терзаемые вибратором и латексом, начинают расслабляться под этим живым, пульсирующим теплом. Он буквально «выпивал» воспаление, заменяя боль своим присутствием. Оказавшись зажатым между двумя полюсами, Чон окончательно потерял связь с реальностью. Сверху — жесткие, жадные губы Юнги и запах его парфюма; снизу — обжигающий, властный язык Намджуна, проникающий в самую суть его боли. Хосок выгибался на стиральной машине, его пальцы впились в плечи Юнги, а бедра непроизвольно толкались навстречу лицу Намджуна. В этой ванной комнате, среди запахов антисептика и крови, воцарился абсолютный, почти сакральный триумф. Намджун получил доступ к самому сокровенному, утолив свой темный кинк и одновременно выполнив роль защитника и целителя. Он чувствовал себя хозяином ситуации, контролирующим процесс восстановления своего сокровища. Юнги получил эмоциональную отдачу Хосока, его признание и потребность именно в нем как в якоре. Он чувствовал вкус Хосока на своих губах и видел, как тот плавится от действий Кима, что доставляло ему извращенное, но чистое эстеческое удовольствие. Хосок же получил то, ради чего шел на все эти эксперименты: абсолютное, тотальное внимание. Он был центром их вселенной, их общим алтарем. Каждая клетка его тела кричала о том, что он любим, ценен и желан в любом состоянии — даже сломанный, даже истекающий кровью. Когда Намджун наконец отстранился, его лицо было влажным, а глаза светились фанатичным обожанием. Юнги медленно разорвал поцелуй, оставляя Хосока тяжело дышать, с опухшими губами и затуманенным взором. Кровь почти остановилась, сменившись чувством глубокого, пульсирующего тепла. — Теперь ты точно будешь в порядке, — прошептал Намджун, касаясь лбом колена Хосока. После этих действий они не нуждались в словах. Этот акт «варварского исцеления» стал их новой клятвой. Но учитывая состояние тканей Хосока после «варварского» эксперимента и последовавшего за ним специфического исцеления, любая новая попытка проникновения в ближайшие 24–48 часов может обернуться серьезными медицинскими осложнениями (хроническими трещинами или глубоким инфицированием). Если Намджуна и Юнги снова накроет волной возбуждения, им придется проявить высшую степень изобретательности, чтобы удовлетворить свои инстинкты, не разрушая Хосока окончательно. Но стоило Чону дать слабину, как Мин и Ким снова захотели показать все свои умения. Через несколько минут Хосока решал сгладить тяжелую, сакральную тишину ванной комнаты, словно вспышка магния. Намджун, чье лицо все еще покоилось на его колене, замирает, а Юнги, только что отстранившийся от его губ, медленно приподнимает бровь. — Как же хорошо, что я не говорил о четверном проникновении… — выдыхает Чон, и в его голосе слышится та самая искра жизни, которая всегда возвращает их из бездны в реальность. Юнги издает короткий, хриплый смешок, качая головой. — У тебя всё еще хватает наглости шутить, Хо? После того, как ты чуть не превратил нашу квартиру в филиал травматологии? — Я не шучу. Я просто говорю правду. Как же хорошо, что вы больше ничего в меня не впихали, — буркнул Чон, тяжело вздохнув. Намджун же приподнял голову. Его взгляд, только что затуманенный фанатичным обожанием, мгновенно становится острым и опасно-обещающим. Он медленно вытирает тыльной стороной ладони влагу с губ. — Четверном? — Ким делает паузу, и в его голосе слышится низкая вибрация. — Не давай мне идей на будущее, Хосок. Твое тело едва справилось с нами двумя и куском пластика. Этот момент становится точкой перехода. Первобытный хаос в ванной сменяется осознанной, почти болезненной заботой, которая сама по себе становится новым видом возбуждения — тихим, глубоким и контролируемым. Намджун и Юнги понимают, что Хосок больше не может стоять. Они не выпускают его из ванной. Намджун включает теплую воду, наполняя чашу. Они вместе раздевают Хосока до конца, избавляя его от пропитавшейся потом и запахом страха одежды. В воде они смывают остатки клубничного лубриканта, который теперь ассоциируется у них с гранью дозволенного. Это омовение превращается в тихий ритуал: Юнги поддерживает голову Хосока, а Намджун губкой аккуратно проходит по всем следам — от ошейника до бедер. Хосока, завернутого в несколько пушистых полотенец, переносят в спальню. Но не на ту кровать, где остались следы их «варварства». Юнги уже успел перестелить простыни на свежий, прохладный шелк. Да, Хосоку запрещено двигаться. В течение следующих нескольких часов Намджун и Юнги превращаются в его личных стражей. Несмотря на то, что физическое проникновение теперь под строжайшим запретом, возбуждение никуда не уходит. Оно трансформируется. Намджун, чья реакция на кровь Хосока никуда не делась, постоянно касался его. Не грубо, но собственнически. Он проверял пульс на его шее под ошейником, который они решают оставить (но затянуть слабее), просто чтобы чувствовать свою власть. Юнги же в это время сидел и читал книги. Затем они вместе смотрели телевизор, перебирая пальцы Хосока. Его возбуждение тоже будет искать выход в словах — он станет шепотом описывать Чону, что именно они сделают с ним, когда он заживет. Это «ментальное насилие» заставит Хосока дрожать не меньше, чем вчерашний вибратор. Эта ситуация создала новый «тег» в их отношениях: «Хрупкое всемогущество». Они поняли, что Хосок — это инструмент, который можно настроить на любой лад, но который требует фанатичного ухода. Намджун теперь будет одержим его физической целостностью, а Юнги — его эмоциональной реакцией на боль. Вечером, когда Хосок уснет под действием мягкого обезболивающего, Намджун и Юнги останутся сидеть на краю кровати. Они будут смотреть на спящего Чона, на полосу от ошейника и синяки на запястьях, понимая одну простую вещь: четверного проникновения никогда не будет. Потому что им двоим уже тесно в его теле, и они не готовы делить его кровь и его стоны больше ни с кем во вселенной. Ночь опустилась на город, но в спальне трио свет был приглушен до мягкого янтарного свечения. Хосок спал глубоким, тяжелым сном, его грудь мерно вздымалась под шелковым одеялом. Намджун и Юнги сидели на полу у изножья кровати, привалившись спинами к матрасу. Между ними стояла нетронутая бутылка виски и два стакана — алкоголь был не нужен, их разум и так был опьянен произошедшим. Юнги первым нарушил тишину, его голос был тихим, почти шелестящим: — Ты видел свои глаза, Джун? Когда ты слизывал это с него… Ты выглядел так, будто готов был выпить его целиком. Без остатка. Намджун медленно крутил в руках пустой стакан, глядя на свои ладони, которые всё еще помнили дрожь бедер Хосока. — Я не мог остановиться, — признался он, и в его голосе не было раскаяния, только пугающая честность. — Когда я увидел его кровь на твоих руках, во мне что-то щелкнуло. Это не было просто возбуждением. Это был… инстинкт собственника в самой дикой форме. Я понял, что он настолько наш, что даже его жизнь, текущая по венам, принадлежит нам. Юнги кивнул, его взгляд был прикован к Хосоку. — Я чувствовал то же самое. Но меня пугает не это. Меня пугает то, как он на это реагировал. Он не боялся нас. Он требовал этого. Его фраза про четверное проникновение… он ведь проверяет наши границы. Дразнит хищников, зная, что мы не сорвемся. Намджун выпрямился, и его лицо приобрело то самое выражение «лидера», которое заставляло подчиняться. — Нам нужны правила, Юнги. Иначе в следующий раз мы действительно его сломаем. Они начали обсуждать свой новый кодекс, тихими голосами выстраивая каркас их будущего безумия: 1. Никаких «тяжелых» сценариев две недели после любого повреждения. Только нежность, оральные ласки и забота. 2. Вето на кровь. Если появляется кровь — проникновение прекращается немедленно. Дальше — только то, что Намджун сделал сегодня в ванной: лизание, обработка, поклонение и больше никакого давления со стороны. 3. Контроль «инструмента»: Юнги берет на себя эмоциональную часть — следит за дыханием и пульсом Хосока. Намджун — за физической нагрузкой. Если один говорит «стоп», второй подчиняется беспрекословно. 4. Также у Хосока есть право остановить их в любой момент, даже если он сам в бреду просит о продолжении. Хотя возникает логический вопрос, сможет ли он это сделать самостоятельно? Или ему снова потребуется чья-то помощь? В это же время Юнги поднялся, разминая затекшие ноги, и подошел к Хосоку. Он осторожно поправил одеяло, задержав пальцы на ошейнике. — Этот мужчина — наше самое дорогое сокровище и проклятие, — прошептал Мин. Намджун встал рядом, положив руку на плечо Юнги. — Мы будем беречь его так фанатично, что он будет молить о боли? Мы дадим её ему ровно столько, сколько он сможет унести, не сломавшись? Ты же это понимаешь… Они оба легли по бокам от спящего Хосока. Кровавый след на полу ванной уже был вытерт, но в их памяти он остался ярким клеймом. Эта ночь должна была изменить их, ведь мужчины перестали быть просто любовниками. Теперь они были хранителями своего живого, прекрасного и опасно-провокационного божества. С того момента прошла неделя. Тщательная опека Намджуна и Юнги граничила с фанатизмом: Хосоку не позволяли даже самому заварить чай, а его рацион состоял из продуктов, способствующих регенерации тканей. Каждое утро начиналось с «медицинского осмотра», который неизменно заканчивался тем, что Намджун или Юнги (а чаще оба) долго и благоговейно целовали его зажившие бедра, прежде чем разрешить ему одеться. Чон чувствовал себя как редкий экспонат в музее под охраной двух одержимых кураторов. И к вечеру пятницы его терпение лопнуло. Он соскучился по их первобытной энергии, по тому самому «варварству», которое они так старательно пытались загладить своей нежностью. Намджун сидел на диване с планшетом, изучая какие-то отчеты, а Юнги в наушниках что-то правил в ноутбуке. Атмосфера была слишком спокойной, слишком «домашней». Хосок вышел из спальни медленно. На нем не было ничего, кроме того самого черного кожаного ошейника — теперь он сидел плотно, как и подобает — и длинной шелковой рубашки Юнги, которую он намеренно не застегнул. Хосок прошёл в центр комнаты и, не говоря ни слова, опустился на колени прямо на ворс ковра. Намджун поднял взгляд первым. Юнги, почувствовав изменение в воздухе, сорвал наушники. — Хо, тебе всё еще нужно отдыхать… — начал было Намджун своим «родительским» тоном, но Хосок прервал его, резко натянув поводок, который он сам пристегнул к кольцу ошейника и теперь протягивал им. — Хватит, — голос Чона был чистым и почти что властным. — Вы целую неделю лечили мое тело, мучая мою душу, при этом вы совершенно забыли о нашем голоде. Вы так боялись моей крови, что перестали видеть во мне мужчину, который хочет быть взятым вами двумя. Так, как мы всегда мечтали. Хосок медленно развел полы рубашки, демонстрируя абсолютно чистую, гладкую кожу бедер, которую он благополучно покрыл тональным кремом. Никаких ручейков крови, никаких отеков. Только подтянутые мышцы и вызывающая поза. — Ваше «правило номер один» говорит о регенерации? Посмотрите внимательно, — Хосок провел рукой по внутренней стороне бедра, дразняще касаясь входа. — Я восстановился. И теперь я требую компенсации за семь дней вашей святости. Юнги медленно закрыл ноутбук. Его глаза потемнели, приобретая тот самый опасный блеск, который Хосок так любил. — Ты ведь понимаешь, Хо, что если мы сейчас начнем, «нежной опеки» не будет? — прохрипел Мин, поднимаясь с места. — Я именно этого и жду, — Хосок лукаво улыбнулся, прикусив губу. — Намджун, ты ведь так хотел «тройное» в прошлую субботу? Я готов. Без латекса, без клубники. Только вы. И если вы сегодня не заставите меня снова скулить, я решу, что мои мужчины стали слишком стары для настоящего варварства. Намджун отбросил планшет. Слова о «старости» и «варварстве» подействовали как детонатор. Он в один шаг оказался рядом с Хосоком, подхватил его за поводок и заставил встать на четвереньки, вжимая его лицом в мягкие подушки дивана. — Ты слишком много на себя берешь, Чон Хосок, — прорычал Намджун ему в затылок, уже расстегивая ремень. — Юнги, принеси фиксаторы. Раз он так соскучился по нагрузкам, мы устроим ему марафон. Юнги подошел сзади, его ладонь грубо и собственнически легла на поясницу Хосока. — Ты сам попросил об этом, — шепнул он, кусая Чона за лопатку. — Сегодня мы проверим, насколько крепкими стали твои «стенки» после нашего лечения. В эту ночь правила были переписаны снова. Но теперь это был не медицинский протокол, а триумф их общей страсти, где каждый синяк был не травмой, а заслуженной наградой за терпение. Но и эта ночь «компенсации» обернулась ещё одной катастрофой. В азарте, подстегиваемом недельным воздержанием и дерзкими провокациями Хосока, Намджун и Юнги потеряли контроль. Тихий щелчок, резкий вскрик Хосока, который не был похож на стон удовольствия, и вид свежей крови, хлынувшей гораздо обильнее, чем в прошлый раз, не сразу отрезвили обоих. Частная клиника встретила их тишиной и запахом озона. Хосок, бледный и едва находящийся в сознании от болевого шока, был немедленно увезен на каталке в смотровой кабинет доктора Чон Чонгука. Намджун и Юнги остались в пустом коридоре. Их вид — помятые, в пятнах крови, с лихорадочным блеском в глазах — резко контрастировал со стерильной белизной стен. Рядом с кабинетом на неудобном пластиковом стуле сидел парень. Его звали Ким Тэхён. Он выглядел как сломанная кукла: пустой взгляд, неестественно прямая спина. Намджун, не в силах сдержать напряжение, заговорил с ним, пытаясь отвлечься от звуков за дверью. Тэхён заговорил не сразу, его голос был лишен эмоций. Он рассказал, как «друзья» решили закрыть свои долги, «подарив» его на совершеннолетие влиятельному бизнесмену VIP-комнате гей-клуба. Та ночь стала для него точкой невозврата. Грубость клиента и полное отсутствие подготовки привели к необратимым повреждениям сфинктера и заставили парня мучаться на протяжении нескольких месяцев. — Теперь я здесь постоянный клиент Чонгука, — прошептал Ким, чуть поправляя край своей широкой толстовки, под которой отчетливо послышался характерный шорох взрослого памперса. — Мой организм просто… отказался подчиняться моим просьбам. Недержание стало неотъемлемой частью моей жизни. Я первое время даже не чувствовал, когда это происходит. Моя жизнь теперь — это запись к проктологу и пачки подгузников. В этот момент к ним подошёл еще один пациент. Его звали Пак Чимин. Он выглядел ярко, но в его движениях сквозила осторожность. Услышав историю Тэхёна, он горько усмехнулся. Чимин был тем самым легендарным «изумрудным мальчиком» того самого клуба, из которого не мог сбежать Тэхён и сам Пак от своего покровителя — Ким Сокджина. — Тебе ещё повезло, Тэ, — Чимин сел рядом, морщась от боли. — Мне повезло меньше. Хм. Джин не просто любил силу и подчинение. Он любил когда металл находится внутри меня. Чимин начал рассказывать подробности, от которых у Намджуна и Юнги похолодело внутри. Джин использовал стальные кольца, которые надевал их на основание члена Пака так туго, что ткани синели, лишаясь кровотока, чтобы продлить акт до бесконечности. Он также использовал расширители, медицинские спекулумы, раздвигая стенки Чимина до предела, пока тот не начинал захлебываться криком. Но самым тяжёлым этого всего было пережить уретральный зонд (шпица). Джин вводил её прямо в уретральный канал Чимина, что заставило выгибаться и кусать губы до крови. Увидев вопросительный взгляд мужчин, Чимин объяснил, что игла напоминала тонкий металлический стержень, который вызывает режущую, невыносимую боль при малейшем движении. — Он называл это «настройкой инструмента», — Чимин тихо рыкнул и отвел взгляд. — Джина возбуждало, когда от боли и давления зонда на мочевой пузырь я терял контроль над мочевым пузырём… прямо под ним… на шелковые простыни… я уписивался, обливая всё вокруг мочой и кровью, а он смеялся и входил в меня еще глубже, наслаждаясь этой «детской» беспомощностью. Теперь у меня хроническое воспаление уретры и страх перед любым прикосновением к моему паху. Пока в коридоре разворачивалась панорама сломанных судеб, в кабинете Чон Чонгук заканчивал осмотр Хосока. Доктор Чон был профессионалом, который видел тысячи подобных случаев, но даже он покачал головой. — Итак, — врач вышел в коридор, снимая латексные синие перчатки. Он посмотрел на Намджуна и Юнги тяжелым, осуждающим взглядом. — Вы понимаете, что еще пара сантиметров — и вашему (другу?) потребовалась бы стома и пакет на животе для вывода кала, как у некоторых моих пациентов? — Что такое стома? — ужаснулся Юнги. Несколько секунд помолчав, Чонгук детально всё рассказал: — Если всё подробно объяснять, то стома — это искусственное отверстие, созданное хирургическим путем на передней брюшной стенке после операции на кишечнике или мочевыводящих путях. Она предназначена для отведения содержимого организма (кала или мочи) в тех случаях, когда естественный путь вывода заблокирован или невозможен. У Хосока обширный разрыв слизистой и повреждение продольных мышц прямой кишки. А то, что он рассказал о вашем «исцеление слюной» — это очередные сказки. Где вы их вообще откопали? В общем не хочу знать никаких подробностей, просто знайте, что сейчас у него инфекция и глубокая рана. Он обернулся к Чимину и Тэхёну, словно приводя их в пример: — Вот посмотрите на них. У них похожая ситуация была. Только теперь один — не может контролировать кишечник из-за своих бывших друзей, второй — страдает от травматического уретрита и энуреза из-за извращений своего бывшего. Вы этого хотите для Хосока? Чтобы он носил памперсы и плакал каждый раз, когда идет в туалет? Если да, то продолжайте в том же духе. Если нет, то научитесь не пачкать себя в чужой крови! Намджун и Юнги стояли, опустив головы. Впервые их «варварство» предстало перед всеми не как красивая эстетика боли, а как реальное, уродливое увечье. В коридоре клиники, среди жертв чужой жестокости, они осознали, что их любовь едва не превратилась в такую же пытку. — Мы его забираем? — тихо спросил Юнги, скрипя зубами. — Нет. Я теперь не отдам его вам так просто, — отрезал Чонгук. — Он остается в стационаре на неделю. Под капельницами и строгим контролем меня и других специалистов. А вам двоим я настоятельно рекомендую пройти курс консультаций по психологии сексуального поведения. иначе в следующий раз вы привезёте труп! На следующее утро белизна больничной палаты резала глаза. Хосок лежал на животе, бледный, испуганный, притянутый к кровати капельницами. Тонкая простыня едва прикрывала его бедра, а в воздухе стоял тяжелый запах медикаментов и антисептиков. Когда Намджун и Юнги вошли, они замерли у порога. Весь их пафос, вся их былая уверенность в своей правоте рассыпались, ведь они снова получили нагоняй от Чон Чонгука. Хосок не улыбнулся. Мужчина чисто физически не мог этого сделать. Поэтому он лишь медленно повернул голову к вошедшим, и в его взгляде, обычно сияющем, они увидели отражение собственной жестокости. — Пришли… я ждал вас… но потом мне показалось, что вы никогда не вернётесь… потому что думал, что не нужен вам больше такой, — его голос был тихим, сухим шелестом. — Надеюсь вы довольны «компенсацией». Я очень долго к ней готовился и старался вас удивить. Но кажется, у меня не получилось. В следущий раз я постараюсь лучше. Обещаю. Юнги первым упал на колени у кровати, но не посмел коснуться его. Намджун же просто стоял, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в ладони. Они осознали: Хосок теперь — не «алтарь», он — раненый человек, чья жизнь едва не была разрушена их эгоизмом. — Хосок, ты настоящая сука. Почему снова начинаешь вести себя так возбуждающе? — прошептал Ким, нервно теребя ремень на чёрных джинсах. — Прости, Джун-и, но я не сука. Мне просто не разрешают надевать мои любимые стринги, а без них мне ужасно некомфортно. А ещё недавно приходил медработник. Он осмотрел меня и сказал, чтобы я вообще должен лежать без них всё это время, пока нахожусь здесь. Это должно уменьшить боль половым органам. То есть по его словам: сейчас мой анус и член должны быть в максимально расслабленом положение для того, чтобы в будущем я смог снова вас ими удовлетворять… После этих слов образовалось молчание. Намджун задышал ещё глубже, чувствую напряжённость в области паха, а Юнги закусил нижнюю губу, чтобы не приблизиться к лицу Хосока и не заткнуть его властным поцелуем. Спустя две недели, когда Хосок смог сидеть (только на специальной медицинской подушке), доктор Чонгук всё же настоял на групповом занятии. Кабинет, в котором оно проходило, был просторным, с мягкими креслами, расставленными в круг. Атмосфера была давящей, пропитанной невысказанной болью и стыдом. Чонгук сидел в центре был максимально сконцентрирован, его лицо было спокойным и взгляд — проницательным. — Мы здесь, чтобы называть вещи своими именами, — начал он. — Давайте представимся и скажем, почему мы оказались в этой точке. Тэхён сидел ссутулившись. Его руки, лежащие на коленях, мелко дрожали. Он каждые пять секунд поправлял края широких брюк и нервно кусал губы, стараясь не смотреть по сторонам. — Меня зовут Тэхён, — его голос сорвался на последнем слове, из-за чего пришлось замолчать на некоторое время. — Моя проблема в том, что я… я не чувствую себя человеком. Из-за ночи, проведённой в клубе, я потерял контроль над своим телом. Буквально. Я ношу памперсы для взрослых, потому что мой сфинктер уничтожен. Я постоянно живу в страхе, что окружающие почувствуют запах. Мой «друг» продал меня, а тот человек, который когда-то разрушил меня, вернётся в моё нутро ещё раз… Сонхун просто пользовался мной как неодушевлённым предметом, а я не мог сопротивляться, так как был под действием алкоголя и других препаратов. Я здесь, потому что не знаю, как жить дальше с этим позором и как после всего этого возвращаться домой, ведь мои родители слишком «правильные». Чимин сидел рядом с Кимом. Его взгляд был гораздо жёстче. Казалось, он пытался защитить хозяина тела от присутствующих. — Я Чимин. На самом деле я до безумия боюсь мужчин. Точнее — их прикосновений. Мой бывший, Сокджин, превратил секс в изощрённую пытку. Да, сперва у нас всё было более-менее хорошо, но потом что-то пошло не так. Он принялся вставлять стальные стержни в мою уретру и крепить кольца там, где ему хотелось. Вы, наверное, не знаете, что такое — кричать от боли, когда тебе прокалывают канал изнутри? Он любил, когда я мочился от внутреннего ужаса и давления металла. Теперь каждый раз, когда меня кто-то касается, я жду боли. Моя проблема — разрушенная психика и хроническое воспаление мочевыделительной системы, которое напоминает о себе каждый раз при походе в туалет. Наступила тяжёлая пауза. Хосок медленно поднял глаза и сжал пальцами свои плечи. — Я Хосок. Я чуть не умер от кровотечения и от рук тех, кого люблю больше жизни. Я провоцировал их и думал, что наша страсть выше физиологии. Но теперь я знаю, что такое — проснуться в луже собственной крови и видеть ужас в глазах тех, кто обещал меня беречь. Юнги сглотнул ком в горле. Теперь пришла его очередь рассказывать о себе. — Я Юнги. Я считал себя мастером контроля и верил книгам, которые мне рекомендовали специалисты. Но я оказался зависимым от боли того, кого до сих пор люблю. Я перепутал доминирование с садизмом и осознал это слишком поздно. А именно тогда, когда моя любовь оказалась на операционном столе. Снова на несколько минут воцарилась тишина, а потом заговорил Намджун. Его голос вибрировал от подавленного отчаяния: — Я Намджун. У меня… патологическое влечение к беспомощности и крови. Я думал, что это делает нас ближе с моим любимым человеком, но я просто уничтожал Хосока, когда начал использовать на нём все те приёмы, что были описаны в одной статье. Я здесь, потому что боюсь самого себя и своих желаний. Чонгук обвёл их взглядом и понимающе кивнул. — Вы услышали друг друга? Юнги, Намджун, Хосок — примеры Тэхёна и Чимина — это ваше возможное будущее, если вы не перестанете экспериментировать. А Хосок, Намджун и Юнги — это прошлое Тэхёна и Чимина, которого можно было избежать. Сейчас нам важно понять: все мы столкнулись с реальными последствиями того, что вы называете «кинками». Именно они разрушают нашу жизнь. Поэтому я попрошу… Чимин, расскажи им ещё раз о спице. Пусть они представят этот звук металла о металл и поймут, насколько это ужасно, а потом Тэхён расскажет нам о своём горьком опыте… Чимин заговорил, и его голос был холодным как лёд на северном полюсе: — Это тонкая игла. Джин вводил её медленно. Когда она внутри, ты не можешь пошевелиться. Любой вдох — это режущая вспышка. А когда он входил в меня, спица царапала стенки уретры изнутри. Кровь смешивалась с мочой… И он заставлял меня смотреть на это. Он говорил, что это высшая степень доверия. В кабинете повисла мёртвая тишина. Намджун почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Глядя на Тэхёна в подгузнике и на сломленного Чимина, он впервые увидел в своей тяге к крови не «эстетику», а уродство. Юнги взял Хосока за руку — осторожно, едва касаясь кончиками пальцев. — Мы будем лечиться, — прошептал он. — Все мы. Кабинет Чонгука погрузился в полумрак, освещенный лишь мягким светом торшера, но атмосфера внутри была раскалена до предела. Врач хотел попросить Тэхёна рассказать о своих бывших друзьях, но, увидев сжатость рядом сидящего, жестом попросил Намджуна сосредоточиться и закрыть глаза. — Джун, — голос Чонгука был тихим, но властным. — Расскажите не о том, что вы делаете, а о том, что вы чувствуете, когда видите кровь Хосока. Что происходит в вашей голове в ту самую секунду? Намджун сжал подлокотники кресла так, что кожа на них натянулась. Его дыхание стало тяжелым. — Эм… это… это чувство абсолютной завершенности, — начал он, и его голос звучал так, будто он говорил под гипнозом. — Когда я вижу красное на его белой коже, я чувствую, что наконец-то добрался до его сути. Секс — это поверхность. Но кровь… это его жизнь. В моей голове в этот момент нет Намджуна-лидера. Есть только хищник, который хочет пометить каждую клетку его организма. Я хочу вдыхать этот запах, я хочу, чтобы он пропитал меня насквозь. Это как… ритуал жертвоприношения, где я и жрец, и бог. Мужчины, сидящие в кругу, одновременно вздрогнули. В воздухе словно разлился холод. Хосок замер, его пальцы впились в медицинскую подушку. Юнги отвел взгляд, чувствуя, как слова Намджуна резонируют с его собственной тьмой. Чимин внезапно резко вскочил. Его лицо было бледным, как полотно, а в глазах плескался чистый, неконтролируемый ужас. — Нет… нет, я не могу это слушать! — выкрикнул он, отступая к двери. Его трясло. — Это безумие! Вы все сумасшедшие! — сказал, а затем уже схватился за ручку двери, когда Чонгук быстро, но мягко перехватил его за запястье. — Чимин, останься. Пожалуйста. Здесь ты в безопасности. Чимин замер, его плечи судорожно поднялись. Он обернулся к доктору, и его голос сорвался на свистящий шепот, полный слез: — Доктор… этот мужчина… Намджун… он говорит точно так же, как Джин. У него тот же взгляд. Те же слова о «сути» и «жертве». Мне кажется… еще немного, и он на меня набросится. Он сожрет нас всех и не заметит. В кабинете повисла тишина, в которой было слышно только тиканье часов. Услышав слова Чимина, Намджун словно очнулся. Он медленно открыл глаза и посмотрел на свои руки. В эту секунду он впервые увидел себя не влюбленным партнером, а монстром. Тем самым чудовищем из кошмаров Чимина. Его лицо исказилось от боли и отвращения к самому себе. Он сжался в кресле, стараясь стать меньше, словно хотел исчезнуть. Хосок почувствовал, как сердце обливается кровью за Намджуна. Он хотел подойти и обнять его, но слова Чимина о Джине и шпице удерживали его на месте. Он впервые осознал, что его провокации подпитывали в Джуне не страсть, а болезнь. Юнги: Мин смотрел на Намджуна с горьким пониманием. Он видел, как его соратник ломается под тяжестью осознания собственной девиации. И в этой мертвой тишине раздался тихий, почти бесцветный голос Тэхёна. Он сидел, глядя в пол, и его слова прозвучали как приговор: — Лучше кровь… чем кал посреди улицы и похотливый взгляд какого-то извращенца, который увидев в каком я положение, довольно улыбнулся и язвительно произнёс: «Такой взрослый дядя, а твой организм до сих пор, как у маленького ребёнка! Стыдно таким быть! Не выходи на улицу! Не позорься ради Бога!» — Тэхён поднял глаза, и в них была бездонная усталость. — А вы… Просто спорите о вкусах боли. Намджун боится своей страсти, Чимин боится металла, а я просто боюсь подняться, потому что могу опозориться прямо сейчас. Боль от крови заживает, Намджун. А моя боль — она навсегда. Она в каждом моем шаге, в каждом шорохе этого чертова подгузника. Слова Тэхёна заставили всех замолчать. Каждый в этом кругу задумался о своей боли. Тэхён напомнил им, что за их «играми» и «кинками» стоит реальная, необратимая физиология. Чимин медленно опустился обратно в кресло, всё еще дрожа, но его взгляд немного смягчился. Он посмотрел на Намджуна уже не с ужасом, а с глубоким сочувствием. — Мы все здесь сломаны, — прошептал Пак. — Кто-то снаружи, а кто-то внутри. Чонгук кивнул, делая пометку в блокноте. — Тэхён прав. Мы здесь не для того, чтобы сравнивать, чья боль «красивее». Мы здесь, чтобы понять: за каждым вашим желанием стоит ответственность. Намджун, вы увидели монстра. Теперь ваша задача — научить этого монстра служить любви, а не разрушению. Есть идея как это сделать лучше? — Напоить его какими-то другими жидкостями? — тихо спросил Тэхён. — Ты умничка. Твою голову посетила ещё одна хорошая идея, — ответил доктор, ещё раз сделав пометку в блокноте. После окончания сессии в кабинете долго никто не решался пошевелиться. Тишина была хрупкой, как надтреснутый лед. Намджун сидел, закрыв лицо руками; его широкие плечи, которые всегда казались Хосоку скалой, теперь мелко дрожали. Мин первым нарушил оцепенение. Он подошел не к Тэхёну. Медленно, давая парню возможность отстраниться, он положил руку ему на плечо. — Тэхён, — голос Юнги был лишен привычной резкости. — Мы… мы не знали. То есть, мы знали теорию, но никогда не видели лица того, что наступает «после». Спасибо, что сказал это. Про кровь и… про остальное. Это отрезвляет лучше, чем ледяной душ. Тэхён поднял голову, и в его глазах блеснули слезы. Он привык, что на него смотрят либо с жалостью, либо с брезгливостью, но в глазах Юнги было только тяжелое, мужское уважение. — Я не хотел вас обидеть, — прошептал Тэхён, неосознанно поправляя пояс своих широких брюк, скрывающих подгузник. — Просто иногда кажется, что все вокруг играют в страсть, а я один живу в последствиях. В это время Чимин, всё еще бледный, нерешительно подошел к Намджуну. Ким поднял голову — его глаза были красными. Он выглядел так, будто ожидал удара. — Джун-ши, — тихо позвал Чимин. — Извините меня. За то, что назвал вас монстром. Просто… в вашей речи была та же страсть, что у Джина. Но вы здесь. Вы плачете. Джин никогда не плакал. Он считал, что моя кровь — это его трофей. А вы, я думаю, видите в ней свою ошибку. Это огромная разница. Намджун тяжело вздохнул, его голос сорвался: — Я не знаю, как теперь смотреть на Хосока. Каждый раз, когда я буду видеть его, я буду вспоминать ваши слова и этот чертов стальной штырь в твоем канале, Чимин. Я боюсь, что моя любовь — это просто медленное убийство. — Тогда не убивай, — Чимин сел на корточки перед Кимом, заглядывая ему в лицо. — Доктор Чонгук говорит, что осознание — это первый шаг. Если тебе так нужна кровь… может, стоит донорствовать? Или найти другой выход? Но не за счет того, кто тебе доверяет. Хосок, который всё это время наблюдал за ними, поднялся со своей подушки. Несмотря на слабую боль, он подошел к ним четверым. Теперь они не были «пациентами» и «агрессорами». Они были пятью мужчинами, которых связала общая темная тайна. — Мы поможем вам, — твердо сказал Хосок, глядя на Тэхёна и Чимина. — Намджун, Юнги… у нас есть ресурсы. Тэхён, Чонгук говорил о реконструктивной пластике сфинктера? Если есть шанс, что ты сможешь снова контролировать себя — мы это оплатим. Это не искупление, это просто… так должно быть. Тэхён замер, его губы задрожали. Возможность перестать носить памперсы казалась ему несбыточной мечтой, о которой он боялся даже шептать. — А ты, Чимин, — Намджун протянул руку и осторожно сжал пальцы Пака. — Если Сокджин еще раз появится в твоей жизни… скажи мне. Я покажу ему, что такое настоящий монстр, когда он защищает свою семью, а не разрушает её. Услышав Намджуна, Чимин невольно сжался и потёр колено о колено. Отвёл взгляд в сторону и хрипло вздохнул, понимая, что теперь ему будет ещё сложнее жить. — Спасибо, — немного резко произнёс он. — Но лучше будь человеком, а не Монстром, иначе я снова захочу сбежать. После этого они ещё немного поговорили, получили от Чонгука листочки с нужными рекомендациями и вместе пошли к выходу. Только доктор на ненадолго остался. Ему нужно было переодеться и закрыть кабинет. Намджун и Юнги шли по бокам от Хосока, но теперь мужчины не сжимали его локти собственнически. Они просто были рядом. Намджун в это время чувствовал, как внутри него что-то меняется. Тот «монстр», о котором говорилось ранее, не исчез полностью, но он словно свернулся клубком и затих, пристыженный видом сломанного Тэхёна и надломленного Чимина. Кровь Хосока больше не казалась ему сакральной жидкостью — теперь он видел в ней только предупреждающий сигнал «стоп». Юнги просто старался настроить свои мысли на исцеление и искупление перед теми, кого действительно любит, ценит и, кажется, дорожит больше всего на свете. — Знаешь, Юн-я, — тихо сказал Намджун, когда мужчины договорились провести Тэхёна до его такси, которое должно было приехать с минуты на минуту. — Кажется, сегодня мы впервые занялись по-настоящему «безопасным сексом». Без единого прикосновения, но обнажив при этом свои души до костей. — Да, я тоже это заметил, — ответил Мин, ощущая как слово «обнажив» снова заставило представить не те картинки. Хосок слегка улыбнулся, впервые за долгое время так неуверенно, будто бы чего-то опасался, но при этом всём эта его улыбка была искренней и теплой. — Ваши слова были лучшим, что вы могли для меня сделать. И впредь нам действительно нужно ещё больше контролировать себя. Я не хочу больше вас видеть в таком состоянии и не хочу превращаться в лежащее, беспомощное бревно… Чимин и Тэхён тихо хмыкнули. В их организме, как будто сработал защитный механизм, который просил защитить Чона. Вот поэтому один из них вдруг решился ещё раз высказаться, а потом к нему присоединился и второй: — Пока за мной ещё не приехала машина, хотите я ещё кое-что о себе расскажу и клубе? — спросил неуверенно Тэхён, и на этот вопрос трое мужчин рефлекторно кивнули и Пак тяжело вздохнул, понимая, что сейчас будет. Через две секунды они снова образовали небольшой круг для того, чтобы отчётливо видеть лица друг друга. — Да, конечно говори. Если тебе нужно выговориться, мы обязательно выслушаем. Нам троим некуда торопиться. Юнги сегодня попросил отгул на эти несколько дней, Джун временно в отпуске, ну, а я, кажется, ещё более менее в силах стоять на ногах, — заверил Кима Хосок и внимательно посмотрел тому в испуганные глаза. Тэхён от такого простого действия вздрогнул и, по привычке кусая губы, опустил глаза на свои руки, которые придерживали вверх штанов. Тяжело дыша, он поднял ладони в сторону Чона на уровень своей груди и выпрямил семь изящных пальца. — Я в этом чертовом клубе был… целую неделю. И днём, и ночью мой анал трахали разными игрушками. Я вообще не представляю, как у того Сонхуна, который меня трогал, хватило фантазии, сил и энергии для того, чтобы проникать в меня всякими предметами… Такими объектами, как цепочки, анальные шарики, который были по-одиночными и множественными… Но меня удивляет то, что я это всё вспомнил не сразу, а спустя некоторое время, когда в третий раз очутился в больнице Чонгука. Меня ведь сперва не одевали в памперс. Они думали, что я справлюсь сам. Но после того, как в моём анусе обнаружились крошечные пули, которые не сразу могли найти, врачи поняли: моё лечение продлится намного дольше, чем у других пациентов… Чимин внимательно слушал эту историю и нервно взглотнул, перед его глазами вспыхнули обрывки из собственной жизни: — У меня тоже подобное запихали, только эти пули были не пластмассовые, а — металлические. Они притягивались друг к другу словно магнит, что и помогло их вытащить во время операции. Но мне сказали, что если бы меня не привезли вовремя в больницу, то пошло бы заражение и, возможно, я даже уже не стоял перед вами… Услышав подобные слова, Хосок снова впал в ступор. Не зная, что говорить и как действовать дальше, он лишь вздрогнул и снова обнял себя за плечи. Организм мужчины привык к тому, что происходит в его жизни с Намджуном и Юнги, но он не был готов к тому, что кто-то захочет с ним по-откровенничать по поводу плотских утех при свете уличных фонарей. — Я не могу сказать, что понимаю ваши чувства во время того, как в вас проникают посторонние предметы такие, как пули, но я могу понять какого это открыть глаза и увидеть больничный потолок. Потом же ощутить под собой, не уют домашний кровати, а жёсткость неудобные койки, на которой до нас лежали другие: с похожими повреждениями пациенты, — грустно добавил он. — Я вас тоже могу понять, но тоже не до конца, так как в меня проникали только члены и пальцы и я никогда не лежал из-за этого в больнице, — сипло пробормотал Юнги, чувствуя лёгкое головокружение. — А я вас совершенно не могу понять, потому что в меня ни разу ещё ни проникали. Если были какие-то попытки, я их сразу присекал на корню! Мне не особо нравится когда кто-то то место трогает, — тяжело вздохнул Намджун. — И, вообще, я лучше схожу за сигаретами, а то чувствую наш вечер снова закончится слезами, — ещё тише добавил он, разворачиваясь спиной к тем с кем только что разговаривал несколько секунд назад. Старший-Ким быстрым шагом пошёл к круглосуточному магазину. Он даже не оглянулся, ведь ощущал себя в этой компании «жертв» единственным «монстром», который не в первый раз вспоминал о том, как ему тогда хотелось попробовать кровь Хосока. Теперь же её хочется с каждой минутой всё больше и больше, ведь жажда начала снова мучать. — Я на всякий случай с ним схожу, а вы, пока что, подождите нас здесь, — сказал Юнги и пошёл за Намджуном, вспоминая губах Хосока свой взгляд. Ему хотелось очень поцеловать младшего, но прекрасно понимал: этого делать нельзя, иначе у них всех снова сорвёт крышу окончательно и без поворотно. Труп Чона в действительности ещё никто не готов видеть, поэтому Намджун и Юнги будут сдерживать свои внутренние желания до тех пор пока это возможно и всё это время они будут использовать тела друг друга, как живой щит. ​— Мне кажется, твоим мужчинам противно рядом со мной находиться, — задумчиво проговорил Тэхён и увидел машину, которая выезжала из-за поворота. Автомобиль оказался черный внедорожник с ярко-зелеными горизонтальными полосками по бокам. ​ — Это не так. Просто мы не привыкли к таким откровениям. Мы же с вами только несколько дней знакомы, — измученно улыбнулся Хосок, но, увидев вмиг сузившиеся глаза Чимина и услышав его приглушенный писк, едва успел произнести: — Что случилось? ​В ту же секунду он почувствовал на лице платок, пропитанный каким-то раствором. Чон непроизвольно попытался оттолкнуть подошедшего сзади человека, но не успел. Тело стало слишком непослушным, а мысли куда-то улетучились, оставляя лишь непроглядную темноту и забытье. — Опять вы заставили меня пойти на радикальные меры! Я же говорил: разговаривать только при мне и в моем кабинете! — тяжело вздохнул Чонгук, подхватив Хосока на руки. Он положил голову мужчины себе на плечо и крепко обнял за талию. — А теперь, пока они не вернулись из магазина, марш в машину! Тэхён, Чимин, не тормозите! Быстрее шевелите ногами, иначе в следующий раз не подпущу к сеансу! — Ну, Чонгук-и, ты сам… — хотел было возразить Тэхён, но доктор Чон одним лишь суровым взглядом заставил его замолчать. — Тэхён, не ной ради Бога! Бери пример с Чимина, и умей закрывать рот, когда это действительно нужно! Он тоже много пережил, но при этом старается держаться! — Но, Чонгук-и, я же… — Еще раз повторяю! Марш в машину! Мы потом всё обсудим! Сейчас у нас мало времени! Ким хотел еще что-то добавить, но Пак схватил его за руку и потащил в сторону внедорожника. — Как же меня все заебало! Я чертовски устал! — выругался Тэхён и сел на заднее сиденье, громко хлопнув дверью. — Я тоже устал! Но нам нужно выполнить сегодняшнее задание! И вообще, скажи Чонгуку «спасибо» за то, что он помогает! — произнёс Чимин, умостившись на переднем сиденье. — Помогает? Ты прикалываешься? Он занимается похищением пациентов, а мы выполняем его приказы, как глупые щенки, хотя не должны этого делать! У нас же высшее образование! Это ненормально, что мы так поступаем, Чимин! Понимаешь, что мы теперь работаем не под прикрытием, а действуем как соучастники, как какие-то бандюки! — рыкнул Ким и скрестил руки на груди, чувствуя, как под ним шуршит памперс. — Так еще и это уродство заставили надеть! Уже яйца вспотели! — Если бы ты не продолжил разговор с ними на парковке, мне не пришлось бы его усыплять, а ты бы мог уже в моей машине спокойно снять памперс! Мы все видели хищные взгляды Намджуна и Юнги, когда они смотрели на Хосока во время твоего монолога! Я уверен: те мужчины не оставили бы его тело в покое, ведь Чон сам неосознанно их провоцировал! — садясь за руль, проговорил Чонгук. Перед этим он примостил Хосока рядом с Тэхёном в удобной позе, а теперь, выдохнув, завел двигатель. Машина тронулась с места, и они поехали в нужном направлении. — Ну и что? Подумаешь! Трахнули бы его еще раз! Что дальше? Приехали бы они еще раз! Потратили кучу денег! Ты бы еще больше заработал! Смог бы купить мне и Чимину подарки на пятую годовщину! — задумчиво проговорил Тэхён. — Угомонись, Тэ! Ты и сам знаешь, что нашей семье не нужны именно такие подарки! — простонал Чимин, потирая виски и за ухом. Он осторожно, большими пальцами, вытащил наушник и закрыл глаза, понимая: их совместные приключения еще не кончились. — Я не хочу успокаиваться, потому что до сих пор в памперсе… — Так сними его! Хосок без сознания сейчас, и он не сможет увидеть, какой у тебя на самом деле красивый анус и член! — выдыхая, прорычал Чонгук, сжимая руки в кулаки, пока они стояли на светофоре. — Во-во… Вот именно! — подтвердил Чимин. — Чья бы корова мычала, Пак Чимин! У тебя ведь тоже не все до конца зажило, и твой организм не до конца готов к прикосновениям и проникновениям! Поэтому мы часто просто ласкаем твои соски, живот, бедра… Тэхён перечислял бы и дальше все возможные части тела, но поморщился из-за того, что вспомнил ту роковую ночь в клубе. Затем в голове появились фрагменты последующих дней в течение шести месяцев. Они принесли слишком много дискомфорта и боли. Хотя потом появился один значительный плюс, заставляющий Кима жить дальше. Этот плюс заключался в том, что Тэхён встретил такого заботливого Чонгука и неповторимого Чимина, который возится с ним, как с недавно родившимся малышом. В некоторые моменты он их, конечно же, бесит своими капризами, а они все равно стараются сохранить более-менее нормальные отношения. Но, говоря по правде, это тоже не всегда получается! Тэхён перевёл взгляд на спящего рядом Хосока, думая о том, что если бы не этот мужчина (который, можно сказать, свалился с неба), то он, возможно, уже наблюдал бы, как Чимин и Чонгук целуются, пытаясь возбудить третьего партнёра. Тяжело вздохнув, Ким вдруг заметил, как брюки Чона стремительно намокают. — Эй, — Тэхён толкнул Чимина в плечо и кивнул на бессознательного Хосока. — Посмотрите на него… Кажется, он уписался! Чонгук резко глянул в зеркало заднего вида, и его брови взлетели вверх. — Этого ещё не хватало! — рыкнул доктор, крепче сжимая руль. — Видимо, препарат так подействовал на расслабленный организм, или мочевой пузырь просто не выдержал стресса после всего, что с ним творили те двое! — Чонгук-и, не кричи, — Чимин обернулся, с сочувствием глядя на растущее пятно на светлой ткани брюк Хосока. — Он же не специально. Вспомни, как у меня было в первую неделю после Сокджина. — У тебя была травма от шпицы, Чимин! А этот… — Чонгук замолчал, подбирая слова. — Тэхён, подложи под него что-нибудь, чтобы он мне сиденье окончательно не залил! Но перед этим сними с него брюки, пока кожа не начала гореть от раздражения. Тэхён, ворча под нос о том, что его жизнь превратилась в бесконечный сериал про физиологические катастрофы, начал осторожно расстегивать ремень Хосока. — Вот тебе и «податливый Хо», — пробормотал Ким, стараясь не разбудить мужчину. — Теперь мы с ним официально в одном клубе «мокрых штанишек». Чонгук, у нас в багажнике остались еще пеленки? — В сумке под твоими ногами, — отозвался Чонгук, сворачивая в сторону закрытого поселка. — Нам нужно быстрее доехать до дома. Если Намджун и Юнги сообщат в полицию, нам придется очень долго объяснять, почему их партнер уезжает от клиники в бессознательном состоянии и без штанов! Чимин тем временем протянул руку назад и погладил Тэхёна по колену. — Зато теперь он точно никуда не убежит, когда проснется. Ему будет слишком стыдно смотреть нам в глаза, — тихо добавил Пак. — А стыд — это лучший клей для таких, как мы. Тэхён, несмотря на свои капризы и ворчание, принялся за дело с той самой ловкостью, которая появляется только у людей, привыкших к бесконечным медицинским процедурам. Машина мерно покачивалась на поворотах, и Ким старался действовать максимально бережно, чтобы не спровоцировать у Хосока новые приступы боли или резкое пробуждение. — Ну что ж, Хо-я, добро пожаловать в реальность без прикрас, — прошептал Ким, дотягиваясь до сумки под ногами. Он вытащил из сумки большую одноразовую впитывающую пелёнку. Сложив её вдвое, он аккуратно приподнял бедра Хосока — тело мужчины было податливым и пугающе тяжелым в своем беспамятстве. Ким просунул край пелёнки под поясницу Чона, чтобы жидкость не расплылась дальше по кожаному сиденью. Через секунду Тэхён с тихим щелчком расстегнул пуговицу и молнию на брюках Хосока. Ткань, пропитанная мочой, неприятно липла к коже. Ким действовал методично: он медленно стягивал штанины вниз, стараясь не задевать травмированные зоны ануса, о которых так красочно рассказывал Чонгук. Когда брюки были сняты, Ким брезгливо отбросил их в сторону, в пакет для мусора, который они возили всегда с собой. Потом в сумке Тэхён нашёл упаковку влажных салфеток с пантенолом. Он достал одну и начал осторожно очищать внутреннюю сторону бёдер Хосока. — Смотри, Чимин, у него кожа совсем тонкая, — тихо заметил Ким, проводя салфеткой по прохладный коже. — Неудивительно, что он не выдержал. Его мочевой пузырь просто сдался под этим гребаным коктейлем из страха и лекарств. — Вижу. Только ты тебе сильно увлекайся, а то потом придётся и тебя отмывать, — вздохнул Пак. После этих слов остался финальный штрих. Очистив кожу, Тэхён взял чистую сухую пелёнку и обернул её вокруг бедер Хосока, создав некое подобие импровизированной набедренной повязки. Сверху он накрыл его своим мягким кашемировым пледом, который всегда возил с собой. Тэхён на мгновение замер, глядя на лицо Хосока. Без своей привычной маски яркости и энергии, в одном лишь ошейнике и под чужим пледом, Чон выглядел бесконечно уязвимым. Ким протянул руку и убрал влажную прядь волос со лба мужчины. — Теперь ты один из нас, — почти беззвучно произнес Ким. — Никаких господ, никаких монстров. Только мы и наши протекающие тела. Чимин наблюдал за этой сценой через зеркало, и его взгляд потеплел. Он видел, как Тэхён, который сам нуждался в заботе, вдруг обрел силы, чтобы стать опорой для кого-то еще более дезориентированного. — Чонгук-и, — позвал Пак, не оборачиваясь. — Ты ведь понимаешь, что когда он проснётся и поймёт, что произошло в машине… нам придется собирать его психику по кусочкам? — Я врач, Чимин, — отозвался Чонгук, не отрывая взгляда от дороги. — И я знаю, что иногда для того, чтобы человек перестал играть в «божество» или «жертву», ему нужно просто… оказаться беспомощным ребёнком в кругу тех, кто не осудит за мокрые штанишки. Когда Тэхён закончил протирать бедра Хосока, в тишине салона внедорожника раздался резкий, надтреснутый стон. Это не было звуком удовольствия — скорее, бессознательной реакцией организма на холод салфеток и тупую, пульсирующую боль внизу живота. Хосок дернулся, его таз непроизвольно выгнулся навстречу рукам Тэхёна, а дыхание стало прерывистым и горячим. Тэхён замер. Его взгляд упал на снова обнаженную паховую область Чона, которая теперь, без мокрой ткани, была открыта его взору. В полумраке машины Ким вдруг подался вперед. Он не просто смотрел — он приблизился почти вплотную к члену Хосока, его лицо оказалось в считанных сантиметрах от разгоряченной кожи. Тэхён чуть склонил голову набок, прищуриваясь и почти касаясь кончиком носа живота Чона. В этот момент в салоне воцарилась такая тишина, что было слышно, как работает климат-контроль. Чимин, наблюдавший за этим через плечо, затаил дыхание. Его зрачки расширились. В его голове вспыхнули воспоминания о том, как Сокджин заставлял его рассматривать детали своих пыток. Пак почувствовал странную смесь липкого ужаса и научного любопытства. Он рефлекторно поджал ноги и схватил свою матню, будто бы пытаясь защитить самое уязвимое место на теле. Его поразило то, насколько клинически и одновременно интимно выглядел Тэхён в этот момент. Чонгук же, бросив взгляд в зеркало заднего вида, едва не вывернул руль. Его, как врача, поразила смелость Кима. Он знал, насколько Тэхён обычно брезглив и замкнут в своей травме, а тут — он добровольно нарушал границы другого мужчины, буквально изучая его раны. — Тэ… ты что творишь?! — хрипло выдохнул доктор, стараясь сохранить голос ровным, хотя его сердце забилось в горле. Тэхён не отстранился сразу. Он еще пару секунд внимательно изучал покраснения у основания и то, как вздрагивали мышцы живота Хосока от каждого вдоха. Только потом он медленно выпрямился, вытирая руки салфеткой, и посмотрел на Чимина и Чонгука с совершенно невозмутимым видом. — Я просто смотрел, как проходит заживление кожи, — спокойным, почти будничным тоном объяснил Ким, хотя его уши слегка порозовели. — Чонгук-и, ты же сам говорил, что у него там микротрещины и раздражение от пота и… того, что сделали те двое. Я хотел убедиться, что моча не вызвала мгновенный химический ожог на поврежденных участках. У него там всё такое красное… , — Хорошо. Мы ещё раз его отсмотрим. Только не здесь. Потерпи, — настоятельно произнёс Чонгу, Чимин тем временем нервно сглотнул, чувствуя, как его собственные ладони вспотели. — Тэ… ты выглядел так, будто… будто собирался его поцеловать там. Это было… — Пак не нашел слова, просто махнул рукой. — Я не собирался его целовать, Чимин-и. Во-первых — у меня есть люди которых я хочу целовать, — Тэхён накрыл Хосока пледом, плотно подоткнув края. — Во-вторых — просто когда ты полгода проводишь в кабинетах проктологов, ты перестаешь видеть в гениталиях «объект желания». Теперь для меня его тело — это карта повреждений. Я просто проверял уровень ущерба. Намджун и Юнги действительно оставили на нем слишком много следов. Чонгук сейчас промолчал, но в его голове уже выстраивался новый план терапии. Он был поражён тем, как Тэхён перенёс свою роль «пациента» на роль «контролера». Это была защитная реакция, которая действительно ему сейчас помогла. — Мы приехали, — всё же сказал Чонгук через несколько минут и резко заглушил мотор. — Тэхён, раз уж ты так детально изучил его «карту», поможешь мне донести его до медицинского блока. Но при этом стащи полностью всё. Нам нужно сразу положить его под лампу для дезинфекции. Слова Чонгука подействовали на Чимина как удар током. Воспоминания, которые он так старательно заталкивал в самые темные уголки сознания, хлынули наружу, заставляя его кожу покрыться холодным потом. Перед глазами Пака всплыла стерильная белизна операционной. Он вспомнил то унизительное, парализующее чувство беспомощности, когда его ноги были зафиксированы в кресле, а Чонгук — тогда еще почти незнакомый и пугающе сосредоточенный — доставал тонкие, длинные металлические катетеры. Чимин помнил этот специфический звук: тихий лязг инструментов о металлический лоток. Потом — обжигающее вторжение холодного геля и резкую, распирающую боль, когда Чонгук вводил гибкий зонд в его истерзанную Сокджином уретру. Каждое микродвижение ощущалось как проход раскаленной иглы сквозь живое мясо. Промывание каналов антисептиком вызывало нестерпимое жжение, от которого хотелось выть, но Чимин только беззвучно разевал рот, хватая ртом воздух, пока слезы градом катились по вискам. — Можно я с вами не пойду? — хрипло, почти жалобно спросил Пак, вжимаясь в сиденье. — Давайте, вы будете заняты, я лучше ужин приготовлю? — Нет, Чим, нам понадобится твоя помощь, — отрезал Чонгук, и хотя его голос был твердым, в нем слышалось сочувствие. — Ты единственный, кто знает, как правильно держать фиксаторы, чтобы не причинить лишней боли. Мы должны сделать это как можно быстро. Выйдя из машины, мужчины все отправились в нужную часть дома, который скрывался за массивным забором. Медицинский блок в подвале дома был оборудован не хуже профессиональной операционной. Чонгук и Тэхён переложили обмякшего Хосока на высокий стол, покрытый стерильной простыней. Лампы дневного света вспыхнули, безжалостно обнажая последствия «варварской» любви Намджуна и Юнги. — Твою мать… — выдохнул Тэхён, когда они убрали плед. — Тряска в машине сделала свое дело. Из-за мышечных сокращений во время стонов и вибрации внедорожника, свежие швы и края разорванных тканей снова разошлись. Тонкие алые ручейки крови смешались с остатками мочи и антисептика, создавая на бледной коже Хосока пугающий рисунок. Чимин, преодолевая тошноту и дрожь в руках, встал у изголовья. Его задача была — придерживать плечи Хосока и следить за его дыханием. Его пальцы впились в холодный металл стола, когда он увидел, как Чонгук надевает стерильные перчатки. – Страшно... Чонгук взял пульверизатор с концентрированным хлоргексидином. — Чимин, держи его за бедра. Тэхён, направь свет ниже, — командовал доктор. Когда холодная струя антисептика коснулась открытых ран, Хосок, все еще находясь в глубоком медикаментозном сне, судорожно выгнулся. — Он сейчас проснётся! — воскликнул Тэхён, прижимая лампу ближе. Чонгук не обращал внимания на панику помощников. Он взял зажим с гемостатической губкой и точными, почти грубыми движениями начал прижимать кровоточащие участки слизистой. — Кровь не останавливается из-за того, что Намджун повредил глубокие капилляры своим языком… Слюна — это не лекарство, это чертова инфекционная бомба в таких ранах! — рычал доктор. Чимин смотрел на то, как Чонгук вводит специальный ректальный расширитель, чтобы осмотреть внутренние повреждения. Звук раздвигающегося металла — клик-клик-клик — заставил Чимина зажмуриться. Его собственная уретра отозвалась фантомной болью. — Тэ, подай клей для тканей, — приказал доктор. — Шить сейчас нельзя, ткани слишком воспалены. Будем клеить и ставить дренаж. Тэхён, чей взгляд был прикован к воспаленной плоти Хосока, действовал как заведенный автомат. Он подавал инструменты, вытирал пот со лба доктора и время от времени поглядывал на лицо Чона, которое то и дело искажалось от бессознательных гримас боли. — Ну вот и всё, — выдохнул Чонгук спустя сорок минут, накладывая финальную стерильную повязку. — Сейчас введем ему мощный антибиотик и седативное. Чимин, Тэ… вы молодцы. Идите наверх. Я закончу с капельницей и приду. Чимин, не дожидаясь второго приглашения, буквально вылетел из комнаты, чувствуя, как его ноги подкашиваются. Тэхён же задержался на секунду. Он посмотрел на чистую повязку Хосока, а затем — на свои руки, испачканные в чужой крови. — Знаешь, Гук-и, — тихо сказал Тэхён. — Намджун говорил, что кровь — это символ жизни. А я сейчас вижу, что кровь — это просто грязь, которую нам приходиться за ними отмывать, — он медленно выдохнул, чувствуя, как адреналин после манипуляций в операционной начинает спадать, оставляя после себя лишь липкую усталость. Затем он обернулся к Чонгуку, который всё ещё стоял над Хосоком, проверяя скорость капельницы, сделал шаг к нему и, приподнявшись на носках, мимолётно коснулся своими губами его щеки, почти невесомо и так трепетно, а затем прижался ними же и к его губам, ощущая солёный вкус слюны и пота. В этом жесте не было страсти, было только глубокая, изматывающая благодарность за то, что Чонгук в очередной раз вытащил их всех из хаоса. — Отдохни хотя бы полчаса, Гук-и, — шепнул Тэ, отстраняясь. Получив в ответ короткий, измученный кивок, Тэхён вышел из медицинского блока. В коридоре стояла гробовая тишина, но интуиция вела его прямиком к ванной комнате. Дверь была приоткрыта. Чимин стоял на коленях перед большим пластиковым ведром. Его плечи судорожно вздрагивали, а пальцы так сильно вцепились в края ёмкости, что костяшки побелели. Пак тяжело дышал, выплевывая в ведро остатки горьких рвотных масс. Его вывернуло наизнанку не столько от вида крови Хосока, сколько от звука раздвигающегося металла — звука, который пробудил в его теле память о каждой секунде пыток у Джина. Тэхён вошёл так, чтобы было слышно его шаги. Он присел рядом на холодный кафель, не обращая внимания на специфический запах, и осторожно обнял Чимина за острые плечи, притягивая к себе. — Мы справимся. У нас всё будет хорошо. Только поверь в это, — шепнул он ободряюще, чувствуя, как Чимина продолжает бить мелкая дрожь. В этот момент в животе Пака раздалось отчетливое, жалобное урчание. Организм, истощенный стрессом и рвотой, требовал ресурсов, несмотря на то, что разум Чимина отказывался даже думать о еде. — Лишь бы до этого «хорошо» ещё дожить надо, — пробормотал Пак, вытирая рот тыльной стороной ладони и бессильно откидывая голову на плечо Тэхёна. — Каждый раз, когда появляется кто-то вроде Хосока, я как будто снова возвращаюсь в тот подвал. Мне кажется, этот запах антисептика и железа никогда не выветрится из моих легких. Тэхён сильнее сжал объятия, согревая его своим теплом. — Выветрится. Мы сделаем это все вместе. И из дома, и из памяти. Я тебе помогу, Чонгук поможет и, кажется, даже Хосок помощь. Только нужно время. А пока вставай с пола. Тебе нужно умыться и выпить воды или, хотя бы немного, твоего любимого рыбного бульона. Если ты этого не сделаешь, то окажешься без сознания, как и Хосок Чимин прикрыл глаза, стараясь унять тошноту. Он сжал плотнее губы, тихо замычав — Тэ… А если те двое... Намджун и Юнги не остановятся? Если они придут сюда и снова сорвутся на Хосоке, когда мы будем далеко от него? Я снова вспоминаю их голодные глаза. Они не просто любят его, они, как будто одержимы им. Такие люди не сдаются так просто. Тэхён посмотрел на закрытую дверь ванной, и в его взгляде на мгновение промелькнула холодная решимость. — У Чонгука хорошая система безопасности. Если они сунутся, они увидят, что бывает, когда «жертвы» объединяются, построив предварительно свой план мести. Особенно ты знаешь, что с ними сделает сам Чонгук, если те мужчины решатся переступить порог нашего дома и снова захотят навредить Хо. В это время в медицинском блоке воцарилась тяжелая, стерильная тишина, разрушалась только мерным писком монитора, следящего за пульсом Хосока и тихим шипением капельницы. Чонгук окончательно дождался, пока шаги Тэхёна и Чимина затихнут, и только тогда позволил своим плечам опуститься. Да, теперь врач остался один. Остался с тем самым важным для него пациентом. Чонгук подошёл к операционному столу и сел на крутящийся стул, не сводя глаз с бледного лица Хосока. Его длинные пальцы, все еще облаченные в латекс, осторожно коснулись края простыни. В его голове пульсировала одна-единственная мысль, далекая от клятвы Гиппократа: — «Наконец-то ты здесь. Вне их досягаемости. Значит я полностью смогу защитить тебя!». Для Чонгука Хосок никогда не был просто «очередным пациентом». Он видел в нем идеальное сочетание хрупкости и провокации, которое Намджун и Юнги безжалостно эксплуатировали. Доктор чувствовал странное, почти профессиональное превосходство: Ким и Мин могли обладать телом Хосока, когда оно было полно жизни, но только Чонгук видел его таким — обнаженным в своей боли, полностью зависимым от каждого движения его скальпеля или иглы. — «Они думают, что любят тебя, Хосок-а? — пронеслось дальше в голове Чонгука. — Но они лишь ломали очередную свою игрушку. А я… я тот, кто собирает тебя заново. Я знаю каждую твою трещину, каждый поврежденный капилляр лучше, чем они знают вкус твоих губ». Доктор протянул руку и коснулся кожаного ошейника на шее Хосока. Его пальцы скользнули под ремешок, ощущая пульсацию сонной артерии. В этот момент в его взгляде промелькнуло нечто темное, родственное тому самому «монстру» Намджуну, но гораздо более холодное и рассчётливое. Он не хотел пить его кровь — он хотел быть единственным, кто имеет право ее останавливать. — Теперь ты точно в безопасности, на все сто процентов, — прошептал еле слышно Чонгук, поправляя иглу в вене Хосока. — Я не отпущу тебя. Я очищу тебя от их следов. Даже если для этого придётся выжечь твою память запретными средствами, я сделаю всё возможное и невозможное. Однажды ты помог мне, а я отныне буду помогать тебе, мой единственный и неповторимый, братишка… Прошло двенадцать часов. Тишина в медицинском блоке была нарушена лишь мерным стрекотом увлажнителя воздуха. Хосок открыл глаза, и первое, что он почувствовал — это не боль, а пугающую невесомость. Он не чувствовал своих ног. Чонгук сидел в кресле прямо перед ним. На докторе не было халата — только черная водолазка, которая делала его фигуру еще более массивной и властной. Он медленно листал историю болезни Хосока, и свет от планшета ложился на его лицо резкими тенями. — Очнулся, — это не был вопрос, ведь врач даже не поднял взгляда. — Не пытайся дергаться, Хо. Я ввел тебе эпидуральную анестезию. Твои нервные окончания должны отдохнуть от того ада, который им устроили твои «хозяева». Хосок попытался что-то сказать, но горло было словно забито сухими щепками. Он дернул рукой, и тихий звон металлических пряжек, фиксирующих его запястья, прозвучал в тишине как приговор. —Д-доктор… Ч-чонгук… — выдохнул он наконец. — Зачем… зачем это всё? Развяжи меня. Чонгук медленно поднялся и подошел к кровати. Он навис над Хосоком, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от его головы. Его взгляд был тяжелым, почти гипнотическим. — Развязать тебя? Чтобы ты снова побежал к ним? Чтобы Юнги снова рвал твои ткани, а Намджун слизывал кровь, пока ты задыхаешься от болевого шока? — врач подался ниже, его голос опустился до вибрирующего шёпота. — Ты хоть понимаешь, Хосок-а, в каком состоянии ты ко мне попал? Ты был не человеком. Ты был куском растерзанного мяса, который они использовали, чтобы потешить своих внутренних демонов. — Они… они любят меня, — прохрипел Хосок, хотя в глубине души уже поселился ядовитый червь сомнения. — Любят? — Чонгук горько усмехнулся и выпрямился. — Тэхёна тоже «любили». Чимина «любили». Ты видел их в коридоре, Хо. Один живет в подгузниках, второй боится тени собственного паха. Это — финал той «любви», о которой ты говоришь. Ты хочешь стать третьим в их коллекции инвалидов? Чонгук взял со столика ноутбук и развернул экран к Хосоку. На экране были фотографии. Крупным планом. Кровавое месиво, разорванные мышцы, синеватые гематомы. Хосок зажмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Смотри! — приказал врач. — Это сделал Намджун. Своим «сакральным» языком. Он занёс тебе инфекцию, Хо. Если бы я не забрал тебя оттуда, через три дня у тебя начался бы сепсис. Ты бы гнил заживо, пока они шептали бы тебе о высшем единении. Чонгук сел на край кровати и осторожно, почти нежно, коснулся щеки Хосока кончиками пальцев. Его прикосновение было холодным и профессиональным. — Они больше не придут, Хо. Я официально оформил твой перевод в закрытый стационар под мою личную ответственность. Для них тебя здесь нет. Ты — мой пациент. А в этом доме я — главный. Я тот, кто будет давать тебе лекарства, кто будет кормить тебя своей едой, кто будет очищать твое тело. Тебе больше не нужно провоцировать их, не нужно быть «сильным», чтобы они обратили внимание на тебя. Здесь ты можешь быть просто сломанным. Просто моим. Хосок почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Беззащитность, умноженная на онемение нижней части тела, рождала внутри него липкий, парализующий ужас. — Ты ведь помнишь, как ты помог мне тогда, в начале моей карьеры? — голос Чонгука стал мягче, в нем проскользнули нотки странной, искажённой преданности. — Ты спас меня от моих недоброжелателей. Теперь моя очередь спасать тебя. Я вылечу тебя. Я выжгу из тебя память о них. Даже если мне придется держать тебя на этих ремнях месяцы. Ты выйдешь отсюда здоровым. Или не выйдешь вовсе. Чонгук поднялся и поправил одеяло, закрывая Хосока до самого подбородка. — Отдыхай. Тэхён принесёт тебе бульон через час. И не вздумай плакать. Твои слезы — это просто лишняя потеря жидкости, которая сейчас нужна твоему организму для регенерации. Когда дверь за доктором закрылась, Хосок остался снова в тишине, нарушаемой только писком монитора. Он смотрел в потолок и понимал: он сбежал от «монстров», чтобы попасть в руки к «ангелу», чья стерильная одержимость пугала его гораздо сильнее, чем дикая страсть Намджуна и Юнги. Как и говорил Чонгук, ровно через тихий скрип двери разрезал стерильную тишину медблока. Тэхён вошел плавной, осторожной походкой, неся на подносе небольшую пиалу, от которой поднимался ароматный пар. На нем был мягкий домашний костюм пастельного цвета, а на лице застыло выражение глубокого, почти просветленного спокойствия. Он поставил поднос на прикроватную тумбу и, не спрашивая разрешения, нажал на кнопку пульта, приподнимая изголовье кровати Хосока. — Время восстанавливать силы, Хо-я, — ласково прошептал Тэхён. Он зачерпнул ложку бульона и поднес её к губам Хосока. — Пей. Чонгук-и сам подбирал ингредиенты. Здесь всё, чтобы твои ткани срастались быстрее. Хосок, чьи руки всё еще были зафиксированы, покорно принял первую ложку. Его взгляд метался по лицу Кима, ища в нём хоть каплю того сочувствия, что было на парковке. — Тэхён… ты ведь понимаешь, что это похищение? — прошептал Чон после очередного глотка. — Я привязан к кровати. Меня накачали лекарствами. Вы должны мне помочь. Ким замер с ложкой в руках. Его взгляд на мгновение стал отсутствующим, а затем он печально улыбнулся, качая головой. — Ты называешь это похищением, потому что всё еще мыслишь категориями того дикого мира, где тебя рвали на части. Я тоже так думал вначале, — Тэхён поставил пиалу и сел на край кровати, сложив руки на коленях. — Но посмотри на меня. Я больше не плачу по ночам от страха. Чонгук забрал у меня право выбора, и вместе с этим он забрал у меня боль. Тэхён придвинулся ближе, и Хосок увидел в его глазах пугающую, фанатичную преданность. — Подчиняться Чонгуку — это как вернуться в утробу матери. Тебе не нужно решать, что есть, как лечиться, как справляться со своим телом. Он думает за нас. Он — наш стержень. Без него мы не справимся. Раньше я стыдился своего подгузника, а теперь Чонгук приучил меня видеть в этом символ его заботы. Это так… чисто. Никакого пота, никакой крови, никакой грязной страсти. Только идеальный медицинский порядок. Тебе здесь будет хорошо, Хо. Ты наконец перестанешь быть инструментом для чужих фантазий и станешь его драгоценным проектом. Просто расслабься и позволь ему владеть твоим исцелением. После этих слов, Тэхён продолжил кормить Хосока, а тот молча поглощал жидкость пытаясь понять: правдивы ли эти слова или это очередная ложь. Глубокой ночью в то время, когда синеватый свет мониторов стал единственным источником жизни в комнате, дверь ещё раз приоткрылась. В палату беззвучно проскользнул Чимин. Он выглядел призрачно в длинной белой рубашке, которая была по колено. У него тоже была своя миссия на сегодня, поэтому он осторожно подошёл к кровати Хосока, чтобы проверить капельницу. — Чимин… — Чон вцепился взглядом в Пака, его голос дрожал от отчаяния и от того, что он всё это время не спал. — Чимин, умоляю. У тебя есть ключи? Ты ведь знаешь, что такое быть запертым. Помоги мне уйти. Пока Чонгук спит. Я всё устрою, я заберу тебя. Мы спрячемся. Мы больше не увидим наших обидчиков… Чимин замер. Его пальцы, поправляющие трубку капельницы, на мгновение дрогнули. Он медленно перевел взгляд на Хосока, и в этом взгляде не было ни капли надежды на побег. — Сбежать? — Пак произнес эти слово так, словно Хосок предложил ему полететь в открытый космос без скафандра. — Зачем, Хосок? Чтобы снова встретить кого-то из шайки Сокджина? Чтобы снова позволить металлу рвать меня изнутри? — Нет. Мы будем свободны и в безопасности. Я вспомнил кое-какое место. У меня есть там дом, — Хосок внезапно дёрнулся, ремни на запястьях натянулись, причиняя боль. — Свобода — это ложь, — Чимин сел на стул рядом с кроватью, подтянув колени к подбородку. — Свобода привела меня в тот клуб. Свобода привела Тэхёна друзей к тому, что они его по сути продали. Свобода привела тебя на стол к Чонгуку в таком виде, что даже он, видавший виды хирург, содрогнулся от ужаса и паники. Свобода — это когда ты один на один со своими ранами, а я не хочу их снова видеть. Это всё невыносимо. Пак протянул руку и осторожно погладил Хосока по волосам. Его ладонь была прохладной и чуточку влажной. — Нам здесь по-настоящему хорошо. Чонгук-и — единственный мужчина, который не входит в нас, чтобы разрушить. Он входит в наши жизни, чтобы починить нас изнутри и снаружи. Знаешь, как это облегчает душу? Когда ты знаешь, что вечером он проверит твои швы, похвалит за то, что ты был послушным, и введет лекарство, от которого сны становятся сладкими и розовыми, в них нету ни боли, ни отчаянья. Мы с Тэхёном наконец-то дома. И ты тоже дома. Помни об этом, Хосок-а. Ты один из нас. Чимин наклонился к самому уху Хосока, обдавая его запахом антисептика и ванили. — Не проси меня о побеге. Это оскорбляет его работу и заботу. Если ты попытаешься уйти, ты разобьешь ему сердце, а он этого не заслуживает после всего, что сделал для твоих… разрушенных мышц. Спи, Хо. А ещё завтра он обещал, что даст тебе сесть. Это будет его награда за твоё смирение. Пак выпрямился, проверил показатели на мониторе, увидев, как пульс ускоряется, и бесшумно вышел, оставив Хосока в темноте. Отныне Чон понял страшную истину: в этом доме не было заложников и охранников. Здесь были только те, кто добровольно обменял свою волю на отсутствие боли, и они не собирались позволять ему нарушить этот идеальный, стерильный рай. Чимин бесшумно притворил тяжелую дверь медицинского блока. Глухая, стерильная тишина коридоров цокольного этажа давила на уши, привыкшие к мерному писку мониторов. Он шёл по мягкому ковровому покрытию, почти не касаясь пола босыми ногами, словно боялся спугнуть хрупкое ночное перемирие, воцарившееся в этом огромном, скрытом от мира доме. Поднявшись на второй этаж, он остановился перед массивной дубовой дверью главной спальни. Сердце в груди ухнуло вниз, а потом забилось быстрее. Это было их сакральное место. Место, где трое сломанных мужчин нашли свой извращенный, но такой необходимый им покой. Пак мягко нажал на ручку и скользнул внутрь. Спальня, в которую вошёл он, была погружена в густой полумрак, разбавляемый лишь мягким, янтарным свечением ночника у огромной кровати, стоявшей в центре комнаты. Воздух здесь был совсем другим, нежели внизу — он пах дорогим деревом, лавандовым кондиционером для белья и тонким, едва уловимым ароматом парфюма Чонгука, смешанным с естественным запахом тел Тэхёна и самого Чимина. На белоснежных простынях, размером с небольшое футбольное поле, уже лежали двое. Ким спал на животе, обняв подушку, его дыхание было глубоким и ровным. Чонгук лежал на спине, закинув одну руку за голову. Он не спал. Свет ночника отражался в его открытых глазах, делая их похожими на два темных омута. Доктор Чон ждал. Чимин подошел к кровати, скинул белую халат-рубашку, оставшись в одних боксёрах, и осторожно забрался под прохладное шелковое одеяло, устраиваясь на своем обычном месте — между Чонгуком и Тэхёном. Чонгук не шелохнулся, но его рука, лежавшая поверх одеяла, собственническим жестом опустилась на талию Чимина, притягивая его ближе к своему горячему боку. Ким во сне почувствовал движение, завозился и уткнулся носом в плечо Пака, неосознанно ища защиты. Несколько минут они лежали в полной тишине, настраиваясь на общее дыхание. Чимин чувствовал, как напряжение, скопившееся внизу, в медблоке, начинает медленно покидать его мышцы под этим двойным, успокаивающим теплом. — Он просил тебя о помощи? — голос доктора прозвучал тихо, почти шепотом, но в тишине спальни он показался Чимину громом. Из-за этого Пак вздрогнул и непроизвольно зажмурил глаза. Он знал, что Чонгук видит и слышит всё в доме, даже если его нет физически рядом. Скрывать что-то от него было бесполезно и опасно для их хрупкого мира. — Да, — так же тихо ответил Чимин, прижимаясь щекой к плечу доктора. — Он просил ключи. Просил помочь ему сбежать, пока ты спишь. Сказал, что хочет спрятать нас в более безопасном месте. Тэхён на этих словах перестал сопеть. Он резко открыл глаза, приподнялся на локте и уставился на Чимина округлившимися от ужаса глазами. — Сбежать? — голос Тэхёна дрогнул. — Куда сбежать, Чимин-и? Обратно? В подвалы, а потом в VIP-комнату ночного клуба, чтобы на мне снова зарабатывали деньги? К тем, кто делает нам больно и смеётся над тем, как мы страдаем? Зачем он это говорит? — Тише, Тэ, — Чонгук заботливо провёл ладонью по спине Тэхёна, заставляя его снова лечь. — Он просто дезориентирован. Он всё еще думает, что свобода — это выбор. Он не понимает, что свобода — это отсутствие боли, которое могу дать ему только я. Чонгук перевел взгляд на Чимина, и в его глазах вспыхнул опасный огонек, который Чимин видел только тогда, когда доктор Чон принимал важные решения. — А ты… Ты ведь не дашь ему ключи, Чим? — спросил доктор, и хотя тон был мягким, Чимин почувствовал в нём отголоски стали. — Нет, Гук-и. Никогда, — твёрдо ответил Чимин. — Я сказал ему, что это оскорбит твою любовь. Скажу ещё много раз, что мы здесь счастливы и что он тоже будет счастлив, когда смирится. Чонгук удовлетворенно кивнул и крепче сжал талию Пака. — Хорошо. Золотые ангелы, вы должны быть моими глазами и ушами рядом с ним. Намджун и Юнги не остановятся. Намджун — патологический собственник, а Юнги… Юнги слишком умен, чтобы просто так сдаться. Они будут искать его. И они могут попытаться использовать вас, чтобы добраться до Хосока. Тэхён не в первый раз завозился, подвигаясь ближе к Чимину, словно стараясь закрыть его своим телом. — Мы не дадим им забрать Хо-я, Гук-и! — горячо прошептал Тэхён. — Мы будем оберегать его! Мы детально расскажем ему как ты чинишь нас. Расскажем теперь, что памперсы — это не стыдно, это… это хоть иногда не совсем удобно, но зато это чистая забота. Мы научим его подчиняться твоей воле. Ведь это действительно облегчает наши жизни! — Именно, Тэ, — Чонгук довольно улыбнулся, и эта улыбка была полна тёмной, искажённой нежности, но что-то в ней было зловещее, никому пока неизведанное. — Мы должны окружить его такой плотной стеной нашей общей преданности, чтобы он перестал видеть границы этого дома. Наша задача — сделать так, чтобы он чувствовал себя в безопасности только тогда, когда я рядом. Или когда вы рядом, как мои представители. Мы должны заменить его память о Намджуне и Юнги на нашу общую, стерильную реальность. Чимин слушал их и чувствовал, как внутри него разливается странное, извращённое чувство выполненного долга. Он больше не был жертвой Сокджина. Он был частью чего-то большего. Частью идеальной системы, которую создал Чонгук. И теперь у них была новая миссия — принять Хосока в свой круг, очистить его от грязной страсти «монстров» и научить его любить их идеального, стерильного бога. — Завтра я разрешу ему сесть, — ещё раз напомнил Чонгук и расслаблено закрыл глаза, подтягивая Чимина и Тэхёна ближе к себе, образуя вокруг них защитный, неразрывный кокон. — Это будет его первая награда за смирение. А вы… Мои золотые ангелы, спите. Завтра у нас много работы. Нам нужно подготовить Хосока к его новой, безопасной жизни в нашем кругу. Он ведь будет нашим четвертым… Ночь продолжала катиться над городом, но в этой спальне время застыло. Трое мужчин лежали в объятиях друг друга, связанные общей тайной, общей травмой и общей, фанатичной преданностью доктору, который забрал у них волю, но дал им то, что они ценили больше всего на свете — иллюзию безопасности в обмен на тотальное подчинение. Следующее утро в медицинском блоке началось с церемонии, которую Хосок ждал как избавления, но которая на деле обернулась новым актом подчинения. Чонгук действовал методично. Он отстегнул ремни на запястьях Хосока, но не для того, чтобы дать ему свободу, а чтобы перехватить его руки своими. Хосок по-прежнему был слаб; мышцы, не привыкшие к нагрузке и ослабленные седативными, дрожали. — Медленнее, Хо. Не торопись, — голос Чонгука был бархатистым, успокаивающим, но в нём слышалось покровительство. Доктор аккуратно подхватил Хосока под лопатки. Одеяло соскользнуло в бок, оставляя Чона полностью обнаженным под холодным светом ламп, прикрытым лишь стерильной повязкой и дренажной трубкой. Чонгук приподнял его корпус, заставляя сесть. Хосок хрипло вскрикнул — не от острой боли, а от резкого прилива крови к затекшим органам и ощущения инородного тела внутри, которое теперь давило на воспаленные стенки. — Ш-ш-ш… дыши со мной, — врач прижал его к своей широкой груди, позволяя Хосоку буквально повиснуть на нём. — Чувствуешь, как твоё тело снова учится гравитации? Это я держу тебя. Без меня ты просто упадешь. Тэхён и Чимин же в этот момент стояли в тени у входа. Они замерли, боясь пошевелиться, их взгляды были прикованы к этой сцене. Для них это не было медициной — это было священнодействие. То, как Чонгук владел телом Хосока, как он одновременно причинял ему дискомфорт и был единственной опорой, вызывало у них почти религиозный экстаз. Тэхён почувствовал, как впервые за долгое время по его телу прошла наэлектризованная волна. Он неосознанно сжал руку Чимина. — Я теку от такого прекрасного Гук-и, — едва слышно, одним дыханием признался Ким, глядя на то, как сильные пальцы доктора впиваются в бледную кожу Хосока, фиксируя его положение. — Я тоже, — так же тихо согласился Пак, чувствуя, как его собственное дыхание сбивается. Вид Чонгука, который доминировал над Хосоком в этой стерильной, почти божественной манере, был для них высшим афродизиаком. Это была власть в чистом виде — без «грязи» и «варварства» Намджуна. В тишине медицинского блока, где каждый звук усиливался кафельными стенами, их шепот прозвучал отчетливо. Чонгук медленно повернул голову в их сторону. Его взгляд, только что сосредоточенный на пациенте, стал острым и темным. Хосок, прижатый к плечу доктора, тоже вздрогнул. Он услышал их. Его лицо, и без того бледное, вспыхнуло багровым румянцем от невыносимого унижения. Его выставили напоказ, его боль и беспомощность стали топливом для возбуждения этих двоих. — Ох, простите, что помешали… — одновременно выдохнули Ким и Пак, когда поняли, что их поймали. Чонгук не отпустил Хосока. Напротив, он перехватил его поудобнее, заставляя Чона раздвинуть колени, чтобы Чимин и Тэхён могли видеть чистоту и аккуратность повязок. — Раз вам так нравится смотреть, как проходит процесс реабилитации, — усмехнулся Чонгук, говоря эти слова низким, вибрирующим голосом, от которого у Хосока пошли мурашки. — То подойдите ближе, и помогите нам выполнять следующие манипуляции. Чимин и Тэхён, подрагивая от смеси страха и предвкушения, сделали шаг из тени. — Хо-я, посмотри на них, — Чонгук заставил Хосока поднять голову. — Они восхищаются тобой. Они видят, как красиво ты выздоравливаешь под моим присмотром. Твой стыд — это просто остатки твоей гордыни. Давай мы справим её сейчас. Чим, принеси зеркало. Тэ, проверь дренаж. Раз вы так возбуждены моим методом лечения, вы станете его частью. Прямо сейчас. Хосок зажмурился, чувствуя, как слеза бессилия катится по щеке. Он был зажат между властным доктором и двумя его преданными тенями, которые смотрели на него не с жалостью, а с жадным обожанием, превращая его исцеление в интимный ритуал их общего культа. Чимин и Тэхён приблизились, двигаясь синхронно, словно два отлаженных механизма в руках великого мастера. Хосок ощущал, как воздух вокруг него сгущается. Он был обнажён, беззащитен и поднят на пьедестал боли, становясь живым пособием для их преклонения. Доктор не выпускал Хосока. Его профессиональные пальцы продолжали удерживать его за талию, прижимая спиной к своему твердому животу, создавая живой трон. — Тэ, — скомандовал Чонгук. — Будь с ним нежен, как я тебя учил. Тэхён кивнул и ловко опустился на колени перед кроватью. Его руки слегка подрагивали, но взгляд был прикован к воспалённой плоти Хосока с почти благоговейным трепетом. Он коснулся пальцами края трубки, выходящей из тела Хосока. Прикосновение было невесомым, прохладным и пугающе профессиональным. — Всё чисто, Гук-и, — выдохнул Тэхён, поднимая глаза на Чонгука. — Жидкость прозрачная, как слёзы младенца. Он так хорошо принимает твою заботу… Его тело слушается тебя лучше, чем он сам. Хосок закусил губу до крови, пытаясь сдержать стон унижения. Ему казалось, что пальцы Тэхёна оставляют на его коже невидимые клейма собственности. — Теперь ты, Чим, — врач кивнул второму. — Зеркало. Пусть он увидит то, что видим мы. Чимин подошел сбоку. В его руках было небольшое медицинское зеркало. Он расположил его так, чтобы Хосок, даже если бы хотел отвернуться, всё равно видел отражение своих ран, скрытых под безупречно белыми бинтами, и то, как властно рука Чонгука лежит на его бедре. — Смотри, Хо-я, — прошептал Чимин, склонившись к его лицу. — Видишь, как аккуратно лежат швы? Намджун или Юнги бы просто разорвал тебя, а Гук-и соединил каждую клеточку. Разве это не прекрасно? Ты становишься произведением искусства. Его лучшей работой. Чонгук перевел взгляд с зеркала на затылок Хосока и внезапно мягко прикусил его за мочку уха, заставляя Чона вздрогнуть всем телом. — Видишь, как они на тебя смотрят? — прошептал Чонгук прямо в ухо Хосоку. — Они больше не видят в тебе жертву. Они видят в тебе своего брата. Того, кто прошел через ад, чтобы попасть в этот рай. Ты теперь один из нас, Хо. Твое сопротивление только затягивает процесс, но итог будет один: ты будешь кушать у нас на кухне, будешь сидеть в нашей спальне и так же, как они, шептать мне слова благодарности за то, что я не дал тебе сгнить. Тэхён, всё еще стоя на коленях, положил свои ладони поверх коленей Хосока, медленно поглаживая их. — Мы научим тебя всему, чему умеем, Хо-я, — сказал Ким, и в его голосе звучала неподдельная радость. — Ты не будешь бесполезным. Ты не будешь годным только для секса. Мы научим тебя как правильно пить лекарства, как не бояться рук Гук-и… — Нам так не хватало ещё одного в нашей семье. Мы будем оберегать тебя даже от твоих собственных мыслей о побеге, — добавил Чимин и уткнулся Хосоку в плечо, а тот продолжал смотреть в зеркало на эту сюрреалистичную картину. Он, сломленный и дрожащий, в кольце других трёх мужчин, которые искренне верили, что их (безумие?) — это высшая форма любви. В тоже время сам Хосок предполагал, что Намджун и Юнги забирали его тело, а Чонгук вместе с Тэхёном и Чимином забирали саму его личность, по кусочку растворяя её в своей стерильной, фанатичной преданности.